Когда все – Балтазар, Симонидис, Бен-Гур, Есфирь и двое оставшихся верными галилеян – добрались до места, где должна была совершиться казнь, оказалось, что привел их сюда Бен-Гур, шедший впереди всей группы. Он же, однако, не мог даже вспомнить ни как они пробрались сквозь плотную массу возбужденных людей, ни как он нашел дорогу к этому месту, ни как узнал время, в которое казнь должна была свершиться. Он двигался абсолютно бессознательно, не видя и не слыша ничего вокруг, не осознавая того, что он делает. В подобном состоянии малое дитя, которому доводится стать свидетелем ужасного преступления, делает все от него зависящее, чтобы предотвратить его. Промысел Божий всегда выглядит странным для людей, как и те средства, которыми он воплощается в жизнь, чтобы стать потом предельно ясным для посвященных.

Наконец Бен-Гур остановился, остановились и следовавшие за ним люди. Ему показалось, что перед ним словно подняли громадный занавес, который до этого, окутывая, держал его в некоем подобии сна наяву; к нему вернулась способность видеть все вокруг с полной ясностью и пониманием.

Они стояли на вершине невысокого холма, формой напоминавшего череп, пыльного, сухого и лишенного всякой растительности, за исключением нескольких чахлых кустиков иссопа[157]. Небольшое открытое пространство на вершине холма было ограничено живой стеной – цепочкой римских солдат, удерживавших напиравшую толпу. Командовавший ими центурион зорко следил за порядком. Бен-Гур со своими людьми стоял как раз перед линией оцепления, лицом на северо-запад. Холм этот носил древнее арамейское название Голгофа – по-латыни Калвария, что в переводе значило просто «череп».

Сейчас все пространство вокруг холма, насколько хватало взора, было сплошь заполнено людьми – здесь собралось три миллиона людей; три миллиона сердец учащенно бились, объятые страстным интересом к тому, что должно было свершиться на этом холме. Никого не интересовала судьба разбойников, мысли и чувства всех собравшихся занимал только Назаретянин, именно Он был предметом их ненависти или страха – Он, Который любил их всех и был готов принять за них страшную смерть на кресте.

Ближе к вершине холма, возвышаясь своей митрой над окружающей его свитой, стоял первосвященник Храма. Еще выше по склону холма, почти на его округлой вершине, словно специально для того, чтобы быть видным всем и отовсюду, стоял Назаретянин, ссутулившийся и страдающий, но безмолвный. Какой-то остряк из стражи под стать короне на Его голове дал Ему в руки тростинку в качестве скипетра.

Взоры всех собравшихся были направлены на Назаретянина. Похоже, вид Его страданий тронул многих в толпе; Бен-Гур, во всяком случае, ощутил некую происшедшую в его чувствах перемену. Ощущение чего-то лучшего, чем самое лучшее в его жизни, – чего-то настолько лучшего, что давало слабому человеку силы превозмочь страдания духа и тела; что-то такое, что делало смерть желанной, – возможно, предчувствие другой жизни, более чистой, чем эта, – жизни духа, столь скоро воспринятой Балтазаром, начало зарождаться в его сознании все яснее и яснее, рождая понимание, что миссия Назаретянина состояла в том, чтобы провести всех любящих Его сквозь преграды туда, где Он основал свое царство. Тогда он услышал, или ему показалось, что он услышал, слова, словно родившиеся в воздухе или возникшие из почти забытого, произнесенные Назаретянином:

«Я есть Воскресение и Жизнь».

И слова эти звучали снова и снова, проникая в его сознание, освещая его светом и наполняя его своим новым значением. И как человек повторяет вопрос, чтобы понять его значение, Бен-Гур спросил, глядя на человека на холме, увенчанного терновым венцом: «Кто Воскресение? И кто Жизнь?»

«Я есть», – прозвучал в его мозгу ответ, словно произнесенный Тем, стоящим на холме, – прозвучал именно для него, потому что в этот миг он испытал чувство умиротворения, какого никогда еще не знал, – умиротворения, которое положило конец всем сомнениям и загадкам, стало началом веры, любви и ясного понимания.

И опять из этого призрачного состояния Бен-Гура вывел стук молотков. Всмотревшись, он увидел на вершине холма тех, кого раньше не замечал, – нескольких солдат и рабочих, возящихся с крестами. В земле уже были выкопаны глубокие ямы для установки крестов, и теперь рабочие приколачивали поперечины.

– Попросите их поспешить, – сказал первосвященник, обращаясь к центуриону. – Этот, – и он указал рукой на Назаретянина, – должен умереть до захода солнца и быть погребен, чтобы не осквернилась земля. Таков закон.

Один из солдат подошел к Назаретянину и с лучшими побуждениями предложил ему выпить что-то, но Тот, покачав головой, отверг протянутую Ему чашу. Тогда другой солдат снял с Его груди доску с надписью, которую рабочий тут же прибил к вершине креста, – и все приготовления к казни были закончены.

– Кресты готовы, – доложил центурион первосвященнику, который кивнул головой и ответил:

– Богохульник будет первым. Сын Божий должен быть способен спасти себя. Посмотрим, так ли это.

Люди, которые могли видеть все этапы приготовления к казни и которые до этого оглашали пространство вокруг нетерпеливыми криками, на какое-то время затихли. Тишина эта, распространясь от первых рядов, вскоре охватила всю толпу. Наступал самый страшный момент – казнимые должны были быть пригвождены к крестам. Когда солдаты, назначенные для этого, подошли к Назаретянину, то самые жестокие из зрителей испытали благоговейный ужас. Уже после казни находились люди, рассказывавшие, что в этот момент порыв холодного воздуха заставил их задрожать.

– Какая вдруг наступила тишина! – сказала Есфирь, обнимая отца.

А тот, вспомнив муки, которые ему самому пришлось испытать, склонил голову и сидел, дрожа всем телом.

– Не смотри, Есфирь, не смотри, – сказал он вдруг. – Не знаю, но все, кто стоит здесь и смотрит – как невинные, так и виновные в этом, – могут быть прокляты навеки с этой самой минуты.

Балтазар упал на колени.

– Сын Гура, – все больше и больше возбуждаясь, проговорил Симонидис, – сын Гура, если Иегова не прострет над нами свою руку как можно скорее, Израиль погибнет – и мы все вместе с ним.

Бен-Гур спокойно ответил на это:

– Я пребывал в каком-то отрешенном состоянии, Симонидис, и мне было дано понять, для чего все это должно было свершиться и почему это сейчас свершается. Такова была воля Назаретянина – и воля Божья. Так что нам остается делать то же, что и египтянин, – молиться.

И когда он снова перевел свой взгляд на вершину холма, в мертвой тишине ему снова прозвучали все те же слова:

«Я есть Воскресение и Жизнь».

Он почтительно склонил голову перед сказавшим это.

А на вершине холма работа продолжалась. Стражники сняли с Назаретянина одежды; так что теперь Он предстал перед миллионами людей в одной набедренной повязке. На спине Его горели огнем полосы от бича; тем не менее Его без всякой жалости уложили спиной на крест, распластав Его руки по поперечной перекладине. Несколько ударов увесистым молотком – и острые гвозди пронзили запястья рук. Затем опытные в подобных делах палачи прижали одну Его ступню к вертикальной стойке креста и, наложив другую ступню поверх первой, пригвоздили одним гвоздем обе ноги. Тупой стук молотков был слышен далеко за цепью ограждения; но даже те, до кого этот стук не доносился, видели, как деловито ходят молоты в руках палачей, и ежились от страха. Из уст страдальца не вырвалось ни стона, ни вопля боли, ни слова протеста: ничего, над чем могли бы посмеяться потом Его враги, ничего, о чем могли бы сожалеть Его приверженцы.

– Куда развернуть Его лицом? – тупо спросил один из солдат.

– К Храму, – ответил первосвященник. – Я хочу, чтобы перед смертью Он видел святой дом, который Он не смог повергнуть.

Рабочие подняли крест и перенесли его вместе с распятым на нем к одной из выкопанных ям. По команде они опустили конец креста в глубокую яму; тело Назаретянина тяжело повисло на кресте. Но как и прежде, Он не издал ни стона – лишь произнес слова, самые священные из всего изреченного Им и дошедшего до нас:

– Отче, прости им, ибо не ведают они, что творят.

Крест, вознесшийся теперь надо всем окружением и поднявшийся к небу, был встречен взрывом восторга; стоявшие в первых рядах прочитали надпись над головой Назаретянина и поспешили растолковать ее людям сзади. Вскоре уже все собравшиеся, кто со смехом, а кто со слезами на глазах, повторяли:

– Царь Иудейский! Славен будь, Царь Иудейский!

Первосвященник, не рассчитывавший, что издевательская надпись над казнимым даст такой эффект, пытался было протестовать, но безуспешно; так что теперь увенчанный этим титулом Царь своим предсмертным взором мог охватить раскинувшийся перед Ним весь город своих праотцев – город, столь презрительно отвергший Его.

Близился полдень; солнце вот-вот должно было достичь высшей точки на небе; холмы, нежась в его лучах, вздымали к нему свои вершины; дальние горы облачились в царственный пурпур. В самом городе все храмы, дворцы, башни, дома тонули в солнечном сиянии, словно даря свою красоту тем многим, которые время от времени обращали на них свои взоры. Но внезапно темнота стала заполнять небо и покрывать собой землю – вначале всего лишь яркий свет дня едва ощутимо померк; затем словно раньше времени на землю спустились сумерки; полуденное сияние сменилось вечерним полумраком. Мрак густел, привлекая внимание; шум толпы, крики и восклицания сменились тишиной. Люди, не веря своим глазам, вопросительно смотрели друг на друга: они переводили взгляд то на небо, то на дальние горы, то снова на солнце и на ближние окрестности, тонущие в полумраке. Не понимая, что происходит, они бледнели, объятые ужасом.

– Это всего лишь облако или набежавшая туча, – попытался Симонидис успокоить встревожившуюся Есфирь. – Вскоре снова станет светло.

Но Бен-Гур был другого мнения.

– Это не облако и не туча, – сказал он. – Духи, обитающие в воздухе, – пророки и святые – пытаются из милосердия скрыть Его страдания от наших взоров. Истинно говорю тебе, Симонидис, распятый там есть Сын Божий.

И, оставив остолбеневшего от таких слов Симонидиса на месте, он направился туда, где стоял коленопреклоненный Балтазар, и положил ладонь на плечо старика.

– О мудрый египтянин, выслушай меня! Ты один из всех нас был прав – Назаретянин воистину Сын Божий.

Балтазар поднял к нему свое лицо и едва слышно ответил:

– Я видел Его младенцем, лежащим в яслях. Так что нет ничего странного в том, что я знал Его лучше, чем ты. Но для чего я дожил до этого дня! Почему не умер я раньше, вместе со своими братьями. Счастливец Мелхиор! Счастливец Гаспар!

– Не страдай! – сказал Бен-Гур. – Без сомнения, они тоже сейчас здесь.

Мгла продолжала сгущаться, становясь уже совершенной темнотой, что, однако, ничуть не смущало тех, кто продолжал делать свое дело на вершине холма. На крестах один за другим оказались и оба разбойника, кресты с ними были воздвигнуты чуть ниже первого. После этого оцепление было снято, толпа подалась вперед и скрыла под собою весь холм, словно нахлынувшая волна. Люди толкались и теснились, стараясь пробиться поближе к распятому Назаретянину, не переставая осыпать Его насмешками, грубостями и бранью.

– Ха-ха! Если ты Царь, то спаси себя, – кричал какой-то солдат.

– Ну да, – вторил ему какой-то жрец, – если он сможет спуститься к нам, то мы уверуем в него.

Были и такие, кто только качал головой:

– Он мог бы разрушить Храм и вновь отстроить его за три дня, но не может спасти себя.

Были и говорившие:

– Он называет себя Сыном Божьим; давайте посмотрим, станет ли Господь спасать его.

Никто не мог бы объяснить толком, почему он питает к распятому такое предубеждение. Назаретянин никому не причинил зла; большая часть из собравшихся здесь вообще никогда не видела Его раньше; и все-таки – удивительное противоречие! – они продолжали осыпать Его проклятиями, сочувствуя, однако, распятым здесь же разбойникам.

Сверхъестественная ночь, опустившаяся с небес, стала серьезно волновать Есфирь, как пугала она и тысячи других, куда более смелых и сильных, чем она.

– Давайте уйдем домой, – уже не в первый раз просила она своих спутников. – Ведь это гнев Божий, отец. Кто другой смог бы сотворить подобное? Я боюсь здесь оставаться.

Но Симонидис не поддавался на ее уговоры. Он почти все время молчал, явно находясь под глубоким впечатлением от всего происходившего. Увидев, что к концу первого часа толпа на вершине холма несколько поредела, он предложил своим спутникам перебраться поближе к кресту. Бен-Гур едва ли не тащил на себе Балтазара. С нового их места Назаретянин был виден куда хуже – темный силуэт на фоне чуть более светлого неба. Они, однако, могли слышать Его – слышать Его вздохи, выдававшие Его страдания, куда более тяжелые, чем у Его сотоварищей по несчастью.

Второй час распятия прошел так же, как и первый. Для Назаретянина это были часы оскорблений, насмешек и медленного умирания. За все это время Он заговорил только один раз. Несколько женщин подошли и упали на колени у подножия креста. Среди них Он узнал свою мать, окруженную Его любимыми учениками.

– Женщина, – произнес Он, возвысив голос, – воззри на своего сына!

И потом, обращаясь к ученикам:

– Не оставляйте мою мать!

Наступил третий час, но люди все так же стояли вокруг холма, удерживаемые здесь некоей неведомой силой, чему, по всей вероятности, изрядно поспособствовала и наступившая посреди белого дня ночь. Они вели себя тише, чем в предшествующие часы, но все же порой можно было слышать, как люди перекликаются между собой. Еще можно было отметить, что теперь, подходя к Назаретянину, они приближались к кресту в молчании, молча смотрели на распятого и так же в молчании отходили. Это почувствовали даже стражи, которые незадолго до этого бросали жребий, разыгрывая между собой одежды распятых. Теперь же они вместе с офицерами стояли чуть в стороне, куда более бдительно приглядывая за одним из обреченных, чем за подходящими и отходящими толпами. Стоило Ему громко вздохнуть или запрокинуть голову в пароксизме боли, как они уже были начеку. Самым удивительным, однако, было совершенно изменившееся поведение первосвященника и его свиты, тех знатоков законов и традиций, которые принимали участие в полуночном суде и теперь, довольные свершенным, вместе с первосвященником ждали конца осужденных. Когда начала сгущаться темнота, они стали терять свою самоуверенность. Среди них было много сведущих в астрономии, знакомых с предзнаменованиями, в те дни столь много значившими для людей. Знания эти были вынесены ими еще из Египетского плена и верно служили для храмовых церемоний. Когда же у них на глазах солнечный свет стал меркнуть, а вершины окрестных гор и холмов скрываться во мраке, они сбились толпой вокруг своего понтифика и принялись вполголоса обсуждать то, чему стали свидетелями. «Нынче полнолуние, – шептались они между собой, – и это не может быть затмением». И поскольку ни один из них не мог дать объяснение этому – более того, никто из них не мог припомнить ничего подобного, – в потайных уголках своих сердец они связали происходящее с Назаретянином и пришли в совершенное смятение. Стоя рядом с солдатами, они замечали для себя каждое слово и движение Назаретянина и вздрагивали от страха при каждом его вздохе, шепотом говоря между собой: «Человек этот может быть Мессией, и тогда…» Но они продолжали стоять и смотреть!

Тем временем Бен-Гур не единожды впадал в состояние, подобное тому, что он совсем недавно пережил. Совершенный покой овладел им. Он лишь молился, прося, чтобы мучения распятого поскорее закончились. Понимал он и душевное состояние Симонидиса – что тот колеблется, готовый уверовать. Время от времени он бросал взгляд на крупное, опущенное вниз лицо старика, отягощенное печатью размышлений. Заметил он и вопросительные взгляды, бросаемые тем на солнце, словно вопрошающие светило о причине темноты. Не преминул он и отметить для себя беспокойство, с которым Есфирь прильнула к отцу, пытаясь заглушить свои страхи усиленной заботой о нем.

– Не бойся, – услышал он слова старика, обращенные к дочери, – но стой и смотри вместе со мной. Ты можешь прожить вдвое дольше меня и не увидеть ничего подобного. То, что ты сейчас видишь, может стать откровением.

Ближе к концу третьего часа несколько человек с самого дна общества – оборванцев, живших в гробницах на окраинах города, – подошли и остановились прямо перед центральным крестом.

– Вот это и есть Он, новый Царь Иудейский, – сказал один из них.

Остальные со смехом воскликнули:

– Да славится Царь Иудейский!

Не получив никакого ответа, они подошли ближе к кресту.

– Если ты и в самом деле Царь Иудейский или Сын Божий, то сойди к нам, – громко предложили они Ему.

При этих словах один из распятых разбойников перестал стонать и воззвал к Назаретянину:

– Да, если ты и в самом деле Христос, спаси себя и нас.

Оборванцы рассмеялись и захлопали в ладоши; но, дожидаясь ответа, они услышали, как другой разбойник сказал, обращаясь к первому:

– Или ты не боишься Бога? Мы наказаны за дела наши, но этот человек ничего худого не сделал.

Зеваки, пораженные его словами, замолкли; и в наступившей тишине прозвучали слова все того же второго разбойника, обращенные на этот раз к Назаретянину.

– Господи, – произнес он, – помяни меня, когда войдешь в Царствие Свое.

При этих словах Симонидис встрепенулся и поднял голову. «Когда войдешь в Царствие Свое». Это был самый главный пункт его сомнений, который он столь часто обсуждал с Балтазаром.

– Ты слышал? – прошептал ему на ухо Бен-Гур. – Царствие это не может быть от мира сего. Тот свидетель говорит, что Царь только вступает в Царствие Свое; да и я слышал то же самое в своих мыслях.

– Тихо! – махнул рукой ему Симонидис, куда более повелительно, чем он ранее позволял себе в разговорах с Бен-Гуром. – Помолчи, молю тебя. Если Назаретянин ответит…

И они услышали ответ Назаретянина, прозвучавший ясно и четко, с совершенной уверенностью в сказанном:

– Истинно говорю тебе: нынче же будешь со Мною в раю!

Симонидис подождал еще немного – все ли сказал Он; затем он молитвенно сложил руки и произнес:

– Не говори больше ничего, ничего, Господи! Тьма ушла от меня, я вижу все другим взором – как Балтазар, я вижу все взором истинной веры.

Верный слуга получил наконец достойное его воздаяние. Его изломанное пытками тело уже нельзя было восстановить; нельзя было и избавить его от воспоминаний о перенесенных страданиях, как нельзя было и возместить отнятые у него годы жизни; но неожиданно перед ним открылась новая жизнь – новая жизнь, которая ждала его за гранью этой жизни – и имя этой жизни было Рай. Именно там он мог обрести царство, о котором мечтал, и найти достойного Царя. Совершенный мир и покой наполнили его душу.

В группе храмовых сановников, стоявших у креста, те же самые слова вызвали удивление и ужас. Искушенные казуисты сопоставили допущение, лежавшее в основе вопроса, и подтверждение этого допущения, заключавшееся в ответе на вопрос. Как раз из-за ходивших по стране слухов о том, что Он был Мессией, они и обрекли Назаретянина на крестную смерть; и вот именно на кресте куда более определенно, чем раньше, Он не только заявил о своей сущности, но и пообещал райское блаженство преступнику. Мысль о свершенном ими заставила их дрожать всем телом. Даже первосвященник, несмотря на всю свою напыщенность, испытывал жуткий страх. Откуда этот человек обрел уверенность, если не в Истине? И что такое Истина, если не сам Господь? Лишь немногое ныне удерживало священников, чтобы всем скопом не пуститься в бега.

Дыхание Назаретянина стало хриплым, он уже просто хватал ртом воздух. Только три часа провел Он на кресте, и уже умирает!

Когда это стало понятно всем, люди на холме затихли. Стих и ветер; сухой пар повис в воздухе; к темноте добавилась совершенно необычная жара. Все три миллиона собравшихся вокруг холма, затаив дыхание, охваченные благоговейным ужасом, ждали неизбежного.

И сквозь темноту над головами зрителей раздался голос умирающего, крик отчаяния, едва ли не упрек:

– Боже мой! Боже мой! Для чего Ты меня оставил?

Голос этот заставил всех замереть на месте.

Солдаты, стоявшие ранее в оцеплении, принесли с собой сосуд, в котором было разведенное водой вино, и поставили его неподалеку от Бен-Гура. Погрузив в эту смесь губку и насадив ее на острие копья, они стали таким образом поить распятых. Бен-Гур вспомнил, как глоток воды у колодца, поданный ему Назаретянином, придал ему новые силы. Повинуясь порыву души, он схватил губку, обмакнул ее в сосуд и бросился к кресту.

– Да брось ты Его! – кричали попадавшиеся ему по пути люди. – Брось Его!

Не обращая на них внимания, он все же подбежал к кресту и поднял губку к губам Назаретянина. Увы, слишком поздно, слишком поздно!

Лицо распятого теперь хорошо было видно Бен-Гуру – покрытое синяками и ссадинами, со следами запекшейся крови и пыли, оно тем не менее вдруг просветлело, глаза широко раскрылись, взор поднялся к небесам. В крике, который Он испустил, был и вызов, и облегчение, даже торжество:

– Кончено! Кончено!

Так герой, погибая во время свершения своего подвига, знаменует свое торжество победным кличем.

Свет в глазах распятого померк; увенчанная терновым венцом голова медленно поникла на грудь. Бен-Гур было решил, что тело Его покинула последняя искра жизни; но слабеющая душа собрала последние силы, и иудей и все окружающие услышали последние слова, произнесенные негромко, словно обращенные к находящемуся совсем близко собеседнику:

– Отче, в руки Твои отдаю дух Свой.

Крупная дрожь сотрясла изломанное пытками тело; послышался крик отчаянной боли, и земной путь Назаретянина был окончен. Сердце, полное любовью к людям, остановилось, о читатель!

Бен-Гур, вернувшись к своим друзьям, произнес просто:

– Все кончено. Он мертв.

Вскоре все собравшиеся узнали об этом. Никто громко не объявлял об этом; просто по толпе во всех направлениях прошел шепот: «Он мертв! Он мертв!» – и это было все. Люди получили то, что хотели: Назаретянин был мертв; и все же они ошеломленно смотрели друг на друга. На них была Его кровь! И пока они стояли так, глядя друг на друга, земля под их ногами стала дрожать. Каждый хватался за своего соседа, чтобы удержаться на ногах; в мгновение ока темнота начала рассеиваться; на небе снова засияло солнце; и при его свете каждый человек в толпе увидел, что возвышающиеся на вершине холма кресты ходят из стороны в сторону. Крестов было три, но они видели только средний, который, как им показалось, стал словно вырастать все выше и выше, вознося свою скорбную ношу к небесам. И каждый из тех, кто глумился над Назаретянином; каждый, кто плевал на Него по дороге на Голгофу; каждый, кто требовал распять Его; каждый, кто шел с процессией из города; каждый, кто в своем сердце желал Его смерти, почувствовал, что он в некотором роде отмечен среди других и что если он хочет остаться в живых, то должен как можно скорее бежать от этой угрозы с небес. И они пустились наутек: они бежали во всю мочь, скакали, погоняя лошадей и верблюдов, гнали повозки и кареты, в которых приехали сюда, улепетывая изо всех сил. Но смерть настигала их – земля разверзалась у них под ногами, грохот катящихся со скал камней сводил их с ума. Они били себя в грудь и вопили от ужаса. Кровь Его была на них! Уроженец этих мест и приезжий издалека, жрец и мирянин, нищий оборванец, саддукей, фарисей – все были равны в этой гонке. Если они взывали к Господу, разъяренная земля отвечала им ревом и уравнивала их между собой. Даже первосвященник и последний храмовый служка сравнялись по крайней мере в одном – кровь Назаретянина была на всех них!

Когда после распятия на небе снова воссияло солнце, стало видно, что на холме остались только мать Назаретянина, Его ученики, преданные Ему галилейские женщины и Бен-Гур со своими друзьями. У них не было времени разглядывать бегство толпы; воля небес настойчиво повелела им позаботиться о себе.

– Сядь здесь, – сказал Бен-Гур Есфири, устраивая ее на подножку отцовского кресла. – А теперь закрой глаза и постарайся не смотреть, но уповай на Господа и дух Того, Кто был столь жестоко убит.

– Нет, – благоговейно произнес Симонидис, – давайте с этих пор будем говорить о Нем как о Христе.

– Да будет так, – кивнул головой Бен-Гур.

В это время волна землетрясения докатилась до холма. Крики двух разбойников на раскачивающихся крестах были ужасны. Несмотря на ходившую под ногами почву, Бен-Гур улучил момент бросить взгляд на Балтазара и увидел, что тело старика неподвижно распростерто на земле. Он добрался до него и тронул за плечо – но напрасно! Мудрый старик был мертв! И тут Бен-Гур вспомнил крик, раздавшийся сразу же вслед за смертным криком Назаретянина. Он тогда не сообразил, от кого исходит этот крик, но теперь понял, что душа египтянина последовала за душой его Учителя за пределы земной жизни, возносясь к райскому царству.

Слуги Балтазара покинули своего хозяина; но, когда все немного пришли в себя, два галилеянина, положив тело старика в паланкин, понесли его в город.

Скорбная процессия вошла в южные ворота дворца Гуров уже на закате солнца. Примерно в этот же час тело Христа было снято с креста.

Останки Балтазара внесли в большую залу. Все слуги, рыдая, поспешили окружить его, поскольку доброго старика любили все, кому довелось знавать его при жизни. Но когда собравшиеся увидели его лицо и улыбку, застывшую на нем, они утерли слезы, говоря:

– Это хорошо. Он выглядит куда счастливее нынешним вечером, чем был утром.

Бен-Гур решил не посылать слуг, чтобы сообщить Айрас о случившемся с ее отцом, но сделать это самому. Он направился к ее комнате, чтобы проводить дочь к бездыханному телу отца. Он мог представить себе ее горе – ведь она оставалась теперь одна во всем мире. Он готов был забыть все и пожалеть ее. Он вспомнил, что не спросил, почему ее не было с ними; вспомнил, что с самого утра даже не думал о ней; и от раскаяния дал себе зарок сделать все от него зависящее, чтобы хоть как-нибудь смягчить ее горе.

Постучав в стену ее комнаты, он было решил, что слышит донесшееся из-за дверного занавеса звяканье колокольчиков на ее браслетах. Но ответа не было, и он позвал ее по имени – и снова не получил никакого ответа. Отбросив занавес, он вошел в ее комнату, но та была пуста. Он поспешил подняться на крышу, думая найти ее там, но плоская крыша тоже была пустынна. Он стал спрашивать слуг: весь день ее никто не видел. После долгих поисков по всему дому Бен-Гур вернулся в большую залу и занял место рядом с умершим, которое по праву принадлежало ей. Смотря в спокойное лицо старика, он снова невольно подумал о том, сколь милостив был Христос к своему престарелому слуге, введя его вместе с собой в райские врата, где тот мог забыть печали и огорчения своей земной жизни.

Достойно похоронив старика, на девятый день после исцеления матери и сестры, выполнив все требуемые законом формальности, Бен-Гур привел их в родной дом. И с того самого дня в доме этом два самых святых для людей имени всегда были благоговейно связаны вместе – Бог Отец и Христос Сын Божий.

Спустя примерно лет пять после распятия Есфирь, жена Бен-Гура, сидела в своей комнате в прекрасной вилле неподалеку от Мизен. Стоял полдень, горячее итальянское солнце ласкало своими лучами розы в саду и виноград, увивавший дом. Вся обстановка в комнате была римской, однако сама Есфирь была облачена в обычную одежду еврейской матроны. На разостланной на полу львиной шкуре играли Тирца и двое детей. Совершенно постороннему человеку было бы достаточно поймать исполненный заботы взгляд Есфири, брошенный ею на детей, чтобы понять, кто их мать.

Время милостиво обошлось с ней. Она пребывала в расцвете своей красоты и, став хозяйкой чудесной виллы, осуществила одно из своих самых заветных желаний.

Вошедший слуга, нарушив эту семейную идиллию, произнес, обращаясь к Есфири:

– В атриуме ждет женщина, она хочет поговорить с вами.

– Пригласи ее, я приму ее здесь.

Через несколько секунд в комнату вошла посетительница. При одном взгляде на нее еврейка встала и уже хотела что-то сказать, но заколебалась, побледнела и сделала шаг назад, произнеся:

– Я узнала тебя, добрая женщина. Ты…

– Я была Айрас, дочерью Балтазара.

Справившись с удивлением, Есфирь попросила слугу принести кресло для египтянки.

– Нет, – сухо прервала ее Айрас. – Я сейчас же покину вас.

Обе женщины пристально всматривались друг в друга. Мы уже знаем, что представляла собой Есфирь – прекрасная женщина, счастливая мать и преданная жена. Но со стоявшей напротив нее бывшей соперницей даже пытка не обошлась бы столь жестоко. Египтянка сохранила стройную фигуру и отчасти даже былую грацию; но порочная жизнь наложила свой отпечаток на всю ее внешность. Кожа лица стала шершавой даже на взгляд; большие глаза покраснели и ввалились; щеки утратили былой цвет. Губы залегли жесткими и циничными складками, а общая запущенность стала причиной преждевременного старения былой красавицы. Одежда ее была небрежной и в пятнах. К сандалиям пристала дорожная грязь. Айрас первая нарушила становящееся неловким молчание:

– Это твои дети?

Есфирь взглянула на играющих малышей и улыбнулась:

– Да. Не хочешь поговорить с ними?

– Я только их испугаю, – ответила Айрас.

Затем она подошла ближе к Есфири и, заметив, что та пытается податься назад, сказала:

– Не бойся. Передай своему мужу весточку от меня. Скажи ему, что его враг мертв, – за все то горе, которое он принес мне, я его убила.

– Его враг?

– Мессала. Еще скажи своему мужу, что за страдания, доставленные мной ему, я была наказана так, что даже ему стало бы меня жаль.

На глаза Есфири навернулись слезы, и она хотела что-то сказать.

– Нет, – опередила ее Айрас, – я не хочу, чтобы меня жалели или оплакивали. Наконец, скажи ему: я поняла, что быть римлянином – значит быть жестоким.

С этими словами она направилась к выходу. Есфирь последовала за ней.

– Останься и дождись моего мужа. Он не испытывает недобрых чувств к тебе. Тогда, в Иерусалиме, он повсюду искал тебя. Он станет тебе другом. Ведь мы же христиане.

Но египтянка была непреклонна.

– Нет, я сама выбрала свою долю. Скоро все будет кончено.

– Но, – неуверенно произнесла Есфирь, – не можем ли мы как-нибудь помочь тебе, сделать что-нибудь…

Выражение лица египтянки смягчилось; на ее губах появилось нечто похожее на улыбку. Она посмотрела на играющих на полу малышей.

– Есть кое-что, – сказала она.

Есфирь проследила за ее взглядом и, быстро все поняв, ответила:

– Конечно.

Айрас подошла к малышам, опустилась коленями на львиную шкуру и поцеловала каждого из малышей. Медленно поднявшись на ноги, она несколько секунд смотрела на них, а затем направилась к двери и вышла из комнаты, не произнеся ни слова прощания. Шаги ее были быстрыми, и, прежде чем Есфирь смогла сообразить, как ей поступить, египтянка уже покинула дом.

Узнав о ее визите, Бен-Гур понял, что его давнишние догадки справедливы – в день распятия Айрас покинула своего отца ради Мессалы. Тем не менее он снова послал на ее поиски, но впустую; ее никто больше не видел и ничего не слышал о ней. Голубой залив, под лучами солнца весело играющий волнами, надежно хранил свои мрачные тайны. Будь у него язык и желание, он мог бы поведать нам об Айрас.

Симонидис дожил до глубокой старости. На десятом году правления императора Нерона он отошел от дел, столь долго сосредоточенных в кабинете его склада в Антиохии. До последних дней он сохранил ясную голову, что весьма прибыльно сказывалось на его делах.

В один из дней этого упомянутого года он сидел в своем кресле на террасе склада. Рядом с ним стояли Бен-Гур, Есфирь и трое их детей. Речное течение медленно покачивало ошвартованное у берега последнее их судно; все остальные были проданы. За долгие годы, прошедшие со дня распятия, еще только одно событие омрачило закат его жизни – смерть матери Бен-Гура. Однако христианские верования смягчали постигшее его горе.

Судно, о котором мы упомянули, пришло всего лишь пару дней назад, принеся с собой известия о преследованиях христиан, начатых в Риме Нероном. Стоявшие на террасе как раз обсуждали эти новости, когда Маллух, по-прежнему служивший своему другу, вошел в комнату и протянул Бен-Гуру небольшой пакет.

– Кто это принес? – спросил тот, прочитав послание.

– Какой-то араб.

– Где он?

– Он сразу же ушел.

– Послушайте, – сказал Бен-Гур Симонидису и Есфири.

И он прочитал следующие строки:

Я, Илдерим, сын Илдерима Щедрого и шейх племени Илдерима, – к Иуде, сыну Гура.

Узнай, о друг моего отца, сколь мой отец любил тебя. Прочитай то, что я посылаю тебе при этом, и ты все поймешь. Его воля – это моя воля; поэтому то, чем владел он, ныне принадлежит тебе.

Все, что парфяне взяли у него после большой битвы, в которой он погиб, я, отомстив за него, отобрал у них – его письмо, а также всех детей Миры, которая еще при нем стала матерью столь многих звезд.

Мир тебе и всем твоим родным.

Этот глас из пустыни есть глас Илдерима, шейха.

Затем Бен-Гур развернул кусок папируса, пожелтевшего от времени, как побитый непогодой опавший лист шелковицы. Едва касаясь ветхого листа, он прочел:

Илдерим, именуемый Щедрым, – к сыну и наследнику.

Все, чем я владею, о сын мой, станет твоим в тот день, когда ты придешь мне на смену, за исключением той собственности в Антиохии, которая известна под именем Пальмового сада. Его я оставляю сыну Гура, принесшему нам славу в цирке, – ему и его наследникам в вечное владение.

Не опозорь честь своего отца.

– Что ты скажешь? – спросил Бен-Гур у Симонидиса.

Есфирь осторожно взяла папирус из пальцев мужа и перечитала его про себя. Симонидис какое-то время молчал. Взгляд его был прикован к причаленному судну, но думал он о чем-то другом. Наконец он заговорил.

– Сын Гура, – задумчиво произнес он, – Господь был щедр к тебе в эти последние пять лет. Тебе есть за что быть Ему благодарным. Разве не настало время наконец обдумать значение всех Его даров, того наследства, которое теперь в твоих руках, и стать достойным Его?

– Я понял это уже давно. Богатство послано мне для того, чтобы поставить его на службу подателю; и не какую-то часть, Симонидис, а все. Для меня стоял только один вопрос: как распорядиться им наилучшим образом? Так дай мне совет, молю тебя.

Симонидис ответил:

– Я был свидетелем тому, какие крупные суммы ты передал Церкви здесь, в Антиохии. Теперь же, почти одновременно с даром щедрого шейха, пришли и вести о преследованиях братьев наших в Риме. Перед нами открывается новое поле боя. Свет не должен погаснуть в столице.

– Так скажи же мне, как я могу поддержать его.

– Скажу. Римляне, даже Нерон, почитают священными лишь две вещи – я не знаю других, которые бы они так чтили, – это прах мертвых и места погребения. Если ты не можешь возвести храмы для почитания Господа нашего на поверхности земли, то построй их тогда под землей; храни их там от осквернения и погребай в них тела всех, погибших за веру.

Бен-Гур возбужденно вскочил на ноги.

– Прекрасная мысль, – сказал он. – И я не буду медлить с претворением ее в жизнь. Судно, которое принесло нам весть о страданиях наших братьев, доставит меня в Рим. Завтра же я пущусь в путь. – Он повернулся к Маллуху: – Приготовь судно, Маллух, и будь сам готов отправиться вместе со мной.

– Вот и хорошо, – сказал Симонидис.

– А ты, Есфирь, что скажешь ты? – спросил Бен-Гур.

Есфирь подошла поближе к мужу, положила руку ему на плечо и ответила:

– Так ты лучше всего послужишь Христу. О муж мой, позволь мне не сидеть дома, но отправиться с тобой и быть помощницей тебе.

Если кто-нибудь из моих читателей окажется в Риме, то пусть спустится в катакомбы Сан-Каликсто, более древние, чем Сан-Себастьяно. Там он сможет увидеть, во что превратилось богатство Бен-Гура, и вознести ему благодарность. Именно из этой гробницы христианство вышло на белый свет, чтобы повергнуть в прах цезарей.