Улицы были полны людьми, бродящими туда и сюда, стоящими у костров, на которых жарилось мясо, веселящимися, распевающими песни и счастливыми. Аромат готовящихся блюд смешивался с запахом воскуряемых благовоний, и вся эта сложная гамма запахов висела в ночном воздухе. Так как праздник представлял собой возможность каждому сыну Израиля выказать себя совершенным братом каждому другому сыну Израиля, на улицах и в домах царило ничем не ограниченное гостеприимство. На каждом шагу, у каждого костра Бен-Гура приветствовали совершенно незнакомые люди и предлагали ему: «Остановись и раздели нашу компанию. Все мы братья в нашей любви к Господу». Но каждый раз, поблагодарив их, он продолжал свой путь, намереваясь добраться до ждущего его в караван-сарае коня и возвратиться к палаткам на берегу Кедрона.

Чтобы добраться до места, ему было нужно пересечь самые оживленные улицы города. Там тоже был самый разгар событий. Бросив взгляд вдоль улицы, он увидел пламя множества факелов, колеблемых ветерком подобно флажкам на пиках всадников. Затем он заметил, что пение прекратилось там, куда двигались несущие эти факелы. Но удивление его достигло предела, когда он рассмотрел, что среди дыма и искр поблескивают начищенные до блеска наконечники копий, выдававшие присутствие римских солдат. Что делали они, не верящие ни во что легионеры, в еврейской религиозной процессии? Такое соседство было неслыханным делом, и он остановился, чтобы разобраться в происходящем.

Луна светила вовсю, но все же, словно ее света, да и света от костров на улицах, и лучей света, падающих из открытых окон и дверей, было недостаточно, чтобы осветить дорогу под ногами, некоторые из участников процессии несли зажженные светильники. Бен-Гуру пришло в голову, что он понял некую тайную цель, с какой были припасены эти светильники. Желая удостовериться в своей догадке, он пересек улицу и остановился совсем рядом с движущимися людьми так, чтобы как можно лучше видеть каждого из членов процессии, когда тот будет проходить мимо него. Факелы и светильники несли слуги, каждый из которых был вооружен дубинкой или заостренным посохом. Похоже было на то, что их теперешней задачей было выбирать самый удобный путь среди уличных скал для пребывающих в процессии сановников – старейшин и жрецов, раввинов с длинными бородами, густыми бровями и крючковатыми носами; людьми из того слоя общества, которое всегда имело вес на советах Каиафы и Анны. Куда же они направлялись? Точно не в Храм, поскольку путь к святому зданию лежал через Сион; то же место, к которому направлялись они, находилось где-то за Ксистусом. И если они шли с миром – при чем тут солдаты?

Когда процессия поравнялась с Бен-Гуром, внимание его привлекли три человека, шагающие плечом к плечу. Они двигались впереди процессии, и слуги, шедшие впереди них со светильниками, относились к ним с особенным почтением. В человеке, шагающем в этой группе слева, он узнал начальника храмовой стражи; на правом фланге шел один из высших служителей Храма. Человека между ними было не так легко узнать, поскольку он двигался с трудом, тяжело опираясь на руки своих товарищей и низко опустив на грудь голову, словно хотел скрыть лицо. Весь вид его выказывал человека, еще не совсем оправившегося от испытанного в момент ареста испуга или обреченного на нечто ужасное – пытку или смерть. Сановники справа и слева от него, помогавшие ему двигаться, и то внимание, которое они оказывали ему, позволяли сделать вывод, что если даже он и не был основным персонажем движущейся процессии, то по крайней мере неким образом был связан с ним – свидетель, проводник, информатор. Таким образом, если можно было бы установить, кто он таков, можно было бы и понять цель процессии. Придя к такому убеждению, Бен-Гур вклинился в процессию справа от жреца и двинулся вместе с ним. Если бы только идущий посередине человек поднял голову! И через пару шагов тот так и сделал. Свет факелов упал на его лицо – бледное, оцепенелое, искаженное ужасом, окаймленное всклокоченной бородой, с глубоко запавшими глазами, подернутыми пеленой и выражающими одно только отчаяние. За время своих странствий с Назаретянином Бен-Гур изучил черты этого лица не хуже черт Учителя; и теперь не мог не воскликнуть:

– Искариот!

Голова человека медленно повернулась, взгляд остановился на лице Бен-Гура, губы шевельнулись, словно готовясь что-то произнести; но тут вмешался жрец.

– Кто ты такой! Убирайся отсюда! – бросил он Бен-Гуру, толкнув его из толпы.

Молодой человек не обратил внимания на толчок и, дождавшись новой возможности, снова влился в процессию. Вместе с ней он проследовал вплоть до конца улицы, затем по полным народа низинам между Вифездой и Антониевой башней и приблизился к Овечьим воротам. Здесь люди были повсюду, участвуя в священных церемониях.

По случаю праздничной ночи створки ворот были распахнуты настежь. Стража отсутствовала, по всей видимости предаваясь где-то веселью. Никем не остановленная, процессия прошла в ворота. Впереди раскинулась глубокая долина Кедрона с возвышающейся за ней Масличной горой, поросшей кедрами и оливами, чья темная зелень казалась сейчас еще темнее при лунном свете, посеребрившем небеса. Две дороги, встретившись перед воротами, сливались в единую улицу, уходящую в город, – одна из этих дорог приходила с северо-востока, другая из Вифинии. Прежде чем Бен-Гур смог сообразить, следует ли ему выбраться из процессии и идти дальше одному, и если да, то по какой из дорог, процессия снова увлекла его с собой, свернув в долину Кедрона. Он по-прежнему не представлял себе цели этого полночного марша.

Процессия спустилась в долину, миновала мост, стуча и шаркая по его деревянному покрытию своими сандалиями и дубинками, повернула налево, двигаясь в направлении оливковой рощи, окруженной невысокой каменной оградой. Бен-Гур знал, что там не было ничего, кроме нескольких десятков старых искривленных деревьев, травы и высеченного из камня корыта для отжима оливкового масла после сбора урожая. Пока он гадал, что могло привести в такое уединенное место в столь поздний час подобную компанию, процессия остановилась. Раздалось несколько возбужденных восклицаний; пробежал холодок предчувствия чего-то странного; люди подались несколько назад. Только солдаты сохранили свой строй.

Этого мгновения Бен-Гуру хватило, чтобы выбраться из толпы и выбежать вперед, к голове процессии. Здесь он увидел проем ворот с отсутствующими створками, ведущий вперед, и остановился, наблюдая развертывающуюся перед ним сцену.

Лицом ко входу стоял человек в белых одеждах и с непокрытой головой, скрестив на груди руки, – тонкая, несколько сутулая фигура, с длинными волосами и тонким лицом, всем своим видом выражающая смирение и ожидание.

Это был Назаретянин!

За спиной Его, отступив на несколько шагов, сбившись в группу, расположились Его ученики; на лицах было написано возбуждение, контрастировавшее со спокойным лицом их Учителя. Красноватый свет факелов падал, придавая Его волосам несколько рыжеватый оттенок; выражение лица было обычным – доброта и печаль.

Напротив этой совершенно не воинственной фигуры человека сгрудилась толпа, затихшая, затаившая дыхание, но готовая при малейшем знаке гнева с Его стороны броситься на Него. Бен-Гур заметил один-единственный взгляд, брошенный человеком на стоявшего в центре Иуду, и понял, что Назаретянину мгновенно стала понятна цель их прихода. Предатель стоял перед предаваемым, и за спиной предателя грудилась толпа с дубинками и палками, стоял строй легионеров.

Человек не всегда может сказать, что он будет делать в тех или иных обстоятельствах, до тех пор, пока эти обстоятельства не наступят. Именно к таким чрезвычайным обстоятельствам долгие годы готовился Бен-Гур. Человек, безопасности которого он посвятил свою жизнь, находился в явной опасности; тем не менее Бен-Гур был неподвижен. Такие противоречия в природе человека! По правде говоря, о читатель, он все еще не совсем оправился от картины, нарисованной ему египтянкой: Христос, стоящий перед Золотыми воротами, да и, кроме этого, спокойствие, с которым эта загадочная личность противостояла толпе, удерживало Бен-Гура от того, чтобы дать команду своим людям, хотя их было более чем достаточно. Мир, добрая воля и несопротивление были краеугольными камнями учения Назаретянина; так не хотел ли Он осуществить свое учение на практике? Он был повелителем жизни; мог вдохнуть ее в тело; мог располагать ею, как Ему заблагорассудится. Как же Он хотел распорядиться ныне своей силой? Защитить Себя? И как? Слова – даже дыхания – одной только мысли было бы вполне достаточно. И снова, даже сейчас, он подходил к Назаретянину с собственной меркой – с человеческими стандартами.

Внезапно над толпой разнесся спокойный и четкий голос Христа:

– Кого ищете вы?

– Иисуса из Назарета, – ответил жрец.

– Это я.

При этих простых словах, произнесенных без всякого гнева, страха или тревоги, толпа подалась на несколько шагов назад. Люди могли бы оставить Его в покое и отступить, если бы из толпы не вышел Иуда и не приблизился бы к Христу.

– Приветствую тебя, Учитель!

С этими словами он поцеловал Христа.

– Иуда, – все так же кротко спросил его Назаретянин, – целованием ли предаешь Сына Человеческого? За этим ли ты сюда пришел?

Не получив ответа, Учитель снова обратился к толпе:

– Кого ищете вы?

– Иисуса из Назарета.

– Я сказал вам, что это Я. Если Меня ищете, оставьте их, пусть идут.

При этих словах раввины приблизились к Нему; и, видя их намерения, некоторые из Его учеников попытались грудью закрыть Его. Один из них выхватил спрятанный под одеждой короткий меч и отсек ухо нападавшему, но все же не смог спасти своего Учителя. Но и тут Бен-Гур не сдвинулся с места! Более того, когда римские офицеры подошли к Назаретянину с веревками, готовясь связать Его, Он совершил Свое величайшее из дел милосердия – величайшее не само по себе, но как наглядное свидетельство Своего всепрощения, о котором до сих пор идет молва.

– Как же ты страдаешь, – сказал Он, обращаясь к раненому, и, прикоснувшись к нему, тут же исцелил его.

Как друзья, так и враги Его были поражены этим поступком Иисуса – одни тем, что Он может творить подобные вещи, другие тем, что Он готов делать это даже при таких обстоятельствах.

Без всякого сомнения, Он не даст им связать себя!

Мысль эта билась в мозгу Бен-Гура.

– Вложи меч в ножны; неужели Мне не пить из чаши, которую дал Мне Отец? – Затем, повернувшись от непрошеного заступника к своим преследователям, Назаретянин произнес:

– Зачем вы пришли к нам, как к ворам, с мечами и дубинками, чтобы взять Меня? Днем Я был у вас в Храме, и вы не схватили Меня; но теперь настал ваш час, и властвует тьма.

Вооруженная толпа вновь обрела храбрость и сомкнулась вокруг Него; когда же Бен-Гур попытался отыскать взглядом Его учеников, то обнаружил, что все они скрылись – рядом с Учителем не осталось ни одного.

В толпе, сомкнувшейся вокруг одинокого человека, люди что-то говорили, оживленно размахивая руками. Вглядываясь поверх голов, между факелами и дымом от их пламени, Бен-Гур порой различал пленника. Никогда ему не приходилось видеть ничего более трогательного – одинокий, покинутый всеми человек. Теперь-то уж, думал он, человек этот обязательно сделает что-нибудь, чтобы защитить себя, – ведь единым вздохом Он может рассеять своих врагов. Но ничего не происходило. Было ли это той самой чашей, из которой дал Ему пить Отец? И кто был этот Отец, которому Он повиновался? Одна загадка за другой – и не одна, а сразу множество.

Вскоре толпа развернулась и, следуя за солдатами, потянулась в город. Бен-Гур забеспокоился; он был недоволен собой. В одном месте в толпе раввинов было больше всего факелов, и он знал – именно там находится Назаретянин.

Сняв верхнюю тунику и головную накидку, он бросил их на каменную ограду рощи и пустился за толпой. Мало-помалу он пробился к тому человеку, который держал в своей руке конец веревки, которой был связан пленник.

Назаретянин шел медленно, опустив голову, со связанными за спиной руками. Волосы падали ему на лицо, и Он останавливался чаще, чем обычно; но так же, как и всегда, безразличный ко всему происходящему вокруг. В нескольких шагах впереди Него шли жрецы и старейшины, разговаривая между собой и время от времени оглядываясь назад. Когда же наконец все приблизились к мосту через долину, Бен-Гур выхватил веревку из руки раба и заступил на его место.

– Учитель, Учитель! – быстро зашептал он на ухо Назаретянину. – Ты слышишь меня, Учитель? Слово, одно только слово. Скажи мне…

Раб, у которого он вырвал веревку, пришел в себя, обнаружил пропажу и поднял тревогу.

– Скажи мне, – продолжал Бен-Гур, – ты отдался в руки этим людям по своей собственной воле?

Люди, взбудораженные криками раба, обступили Бен-Гура, гневно спрашивая его:

– Кто ты такой, парень?

– О Учитель, – снова зашептал Бен-Гур хриплым от тревоги голосом. – Я Твой друг и приверженец. Молю Тебя, скажи, если я освобожу Тебя, примешь ли Ты свободу?

Назаретянин ничего не ответил, но только посмотрел в глаза Бен-Гура, словно говоря всем своим видом: «Оставь меня в покое. Меня покинули мои друзья; мир отверг меня; меня ведут неведомо куда; да мне и дела нет до этого. Оставь меня в покое».

И Бен-Гур это понял. Но уже дюжина рук вцепилась ему в одежду, гневные голоса со всех сторон кричали:

– Он один из них! Возьмите его тоже! Вяжите его! Убейте его!

Гнев придал Бен-Гуру мощь, намного превосходившую его обычные силы. Расшвыряв окруживших его людей, он пробился сквозь толпу, отбрасывая всех, кто пытался задержать его. Несколько рук, цепляясь за его одежду, сорвали ее, так что он выбрался на дорогу почти нагой, и темнота долины скрыла его от глаз разъяренной толпы.

Вернувшись к оставленным на ограде рощи верхней тунике и головной накидке, Бен-Гур оделся и вернулся к городским воротам. Добравшись наконец до караван-сарая, он оседлал Альдебарана и поскакал к палаткам своих родных, поставленным невдалеке от Царских гробниц.

Скача туда, он дал себе зарок завтра же увидеть Назаретянина – дал зарок, не зная того, что покинутый друзьями одинокий человек был препровожден прямо в дом Анны, чтобы быть судимым нынешней же ночью.

Сердце молодого человека, добравшегося наконец до своего ложа, билось так сильно, что он не мог сомкнуть глаз. Только что прямо на его глазах обновленное Иудейское царство обратилось в то, чем оно и было, – в мечту. Тяжело, но можно пережить удары судьбы, крушащие здания наших надежд через более или менее продолжительные интервалы времени – за это время мы можем сколько-нибудь прийти в себя. Когда же здания эти рушатся, как дома во время землетрясения, то пережить это под силу только натурам недюжинным, к каким относился и Бен-Гур. Но даже ему пережитое далось непросто. Перед его мысленным взором все чаще и чаще стали мелькать картины спокойной мирной жизни, в которой главное место занимал семейный дом с Есфирью в качестве его хозяйки. Лежа без сна в ночной темноте, он снова и снова видел виллу в окрестностях Мизен, невысокую женщину, то идущую по саду, то отдыхающую в отделанном панелями атрии; глубокую голубизну неаполитанского неба над головой и самое лазурное из морей, плещущее о прибрежные скалы.