Бен-Гур переправлялся через реку с Илдеримом; в полночь, как было условлено, они должны были уйти по той же дороге, по которой за тридцать часов до них уже отправился караван племени.

Шейх был счастлив; его предложения даров были воистину царскими; но Бен-Гур отверг все, говоря, что он доволен посрамлением своего врага. Однако щедрый шейх все не унимался.

– Подумай, – настаивал он, – о том, что ты для меня сделал. В каждом шатре вплоть до Акабы[117] и далее до самого океана, за водами Евфрата и до скифских морей пройдет слава о моей Мире и ее детях; те, кто будет воспевать ее, возвеличат меня. Люди забудут, что жизнь моя уже клонится к закату, все те воины, что сейчас пребывают без дела и без покровителя, придут ко мне, и будет их без счета. Ты не знаешь, что такое быть известным в пустыне, как я теперь известен. Говорю тебе, в торговле это даст неисчислимые выгоды и сделает меня неуязвимым для царей. О, клянусь мечом Соломона! Мои посланцы будут приняты самим цезарем и обретут его благосклонность. Так как – все равно ничего?

Бен-Гур ответил на это:

– О шейх, разве я не принадлежу тебе сердцем и душой? Так пусть же приумножится власть и влияние Царя, Который грядет. Кто может сказать, что эта победа не была послана нам ради Него? На том поприще, на которое я сейчас намерен вступить, мне может понадобиться куда больше. И сейчас отказ от твоих милостей даст мне возможность в будущем просить тебя о гораздо большем.

Они еще продолжали говорить в подобном роде, когда появились два посланца – Маллух и незнакомый Бен-Гуру человек. Первым в шатер был допущен Маллух.

Добрый малый не пытался скрыть свой восторг по поводу всего случившегося сегодня.

– Но перейдем к тому, что было мне поручено, – сказал он наконец. – Симонидис отправил меня передать тебе, что по завершении игр представители римской группировки поспешили заявить протест против выплаты денежного приза.

При этих словах Илдерим вскочил с места, воскликнув:

– Клянусь славой Господней! Весь Восток видел, что гонка была выиграна честно.

– Но, добрый шейх, – сказал Маллух, – деньги должен платить распорядитель игр.

– Это верно.

– Когда они заявили, что Бен-Гур зацепил колесо Мессалы, распорядитель рассмеялся и напомнил им об ударе по лошадям на повороте.

– А что с афинянином?

– Он умер.

– Умер! – воскликнул Бен-Гур.

– Умер! – повторил эхом Илдерим. – Какие же чудовища эти римляне! А Мессала выжил!

– Да, о шейх, он остался в живых, но кара его не миновала. Лекари говорят, что он будет жить, но никогда уже не сможет ходить.

Бен-Гур молча возвел очи горе. Перед его глазами предстало зрелище: Мессала, прикованный к креслу, подобно Симонидису, и, подобно ему же, передвигающийся повсюду только с помощью слуги. Однако купец принял свою судьбу со смирением. А что будет делать Мессала со своими гордостью и амбициями?

– Симонидис еще велел передать, – продолжал Маллух, – что есть проблемы и у Санбаллата. Друз вкупе с теми, кто принял пари вместе с ним, передал вопрос о выплате пяти талантов, которые они проиграли, на усмотрение консула Максентия, а тот переправил дело еще выше, к самому цезарю. Мессала тоже отказывается платить свой проигрыш, и Санбаллат, как и Друз, тоже обратился к консулу, который еще рассматривает вопрос. Лучшие из римлян говорят, что протесты проигравших не могут быть удовлетворены, и все остальные согласны с ними. В городе пахнет изрядным скандалом.

– А что говорит Симонидис? – спросил Бен-Гур.

– Он только смеется и очень всем доволен. Если римлянин заплатит, он разорен; если же он откажется платить, то будет обесчещен. Дело это будет зависеть от имперской политики. Восстановить против себя весь Восток – плохое начало в свете парфянской кампании; задеть Илдерима – значит испортить отношения с пустыней, через которую проходят все коммуникации Максентия. Поэтому Симонидис просил меня сказать, чтобы вы не беспокоились, Мессала обязательно заплатит.

К Илдериму вернулось хорошее расположение духа.

– Ладно, нам пора отправляться в путь, – сказал он, потирая руки. – Все дела предстоит улаживать Симонидису. Нам же принадлежит вся слава. Я прикажу подавать лошадей.

– Погоди, – остановил его Маллух. – Тебя ждет снаружи еще один посланец. Ты примешь его?

– О боже! Я совсем забыл про него.

Маллух откланялся, и на его месте возник юноша с учтивыми манерами и изящной наружности. Посланец преклонил колено и произнес:

– Айрас, дочь Балтазара, хорошо знакомого шейху доброму Илдериму, велела мне передать шейху, что он весьма обяжет ее, приняв ее поздравления по поводу победы его лошадей на гонках.

– Дочь моего друга весьма любезна, – ответил Илдерим с заблестевшими глазами. – Будь добр передать ей этот камень в знак того, что я весьма тронут ее посланием. – Говоря это, он снял с пальца перстень с драгоценным камнем.

– Я передам ей твои слова, о шейх, – ответил посланец и продолжал: – Дочь египтянина дала мне еще одно поручение. Она просит доброго шейха передать молодому Бен-Гуру, что ее отец некоторое время жил во дворце Айдерне, где она и примет молодого человека завтра во второй половине дня. Если же шейх Илдерим почтит ее своим присутствием, она будет рада еще больше.

Шейх посмотрел на Бен-Гура, лицо которого порозовело от удовольствия.

– Что ты решаешь? – спросил он.

– После твоего отъезда, о шейх, я навещу прекрасную египтянку.

Илдерим усмехнулся и произнес:

– Дело молодых – наслаждаться своей молодостью.

Бен-Гур повернулся к посланнику:

– Скажи той, что послала тебя: я, Бен-Гур, навещу ее во дворце Айдерне, завтра после обеда.

Посланец поднялся и, молча поклонившись, вышел из шатра.

В полночь Илдерим отправился в путь, пообещав оставить лошадь и провожатого для Бен-Гура, которому предстояло догонять шейха.