На Антиохию едва начал опускаться вечер, когда из Омфалуса, квартала неподалеку от центра города, во все стороны потянулись толпы народа. Наступали часы, отведенные по обычаю Вакху и Аполлону.

Больше всего праздных гуляк направлялось к Нимфеуму и Колоннаде Ирода. Да и, сказать по правде, невозможно было представить себе ничего более приспособленного для такого времяпрепровождения, чем эти широкие, крытые сверху улицы с тянущимися на целые мили галереями, вырубленными из мрамора, отполированного до последней степени совершенства. Вечерняя тьма еще не успела сгуститься над городом, а эти галереи и улицы уже наполнились пением, смехом и веселыми криками. Звуки, смешиваясь и отражаясь от стен, более всего напоминали шум потоков, бегущих сквозь вереницу гротов, порождавших громкое эхо под их сводами.

Множество людей самых различных национальностей, иные из которых своим видом могли изрядно озадачить непривычного к такому зрелищу приезжего, не было исключительной особенностью одной только Антиохии. Громадная империя, преследуя свои цели и решая свои задачи, вовлекала в этот процесс людей различных наций, по ходу дела знакомя их друг с другом, с одеждами, обычаями, наречиями и богами всех стран обитаемого мира. Порой такой конгломерат народов оседал в том или ином месте надолго – тогда там начиналась торговля, шли дела, строились здания и возводились алтари самых различных богов.

Тем не менее были и особенности, на которые нам необходимо обратить внимание, говоря об этом вечере в Антиохии. Едва ли не каждый прохожий имел в своей одежде цвета того или иного из колесничих, заявленных для участия в завтрашних гонках. Порой это был шарф соответствующей расцветки, порой какая-то эмблема; очень часто в такой роли выступали лента или перо, обозначая пристрастия их владельца. Так, зеленый цвет обозначал друга Клеонта Афинянина, а черный – приверженца византийца. Все это было проявлением обычая, восходившего, вероятно, еще ко дням Орестейских гонок, – обычая, кстати, вполне достойного изучения как факта истории, наглядно демонстрирующего всю абсурдность крайностей, когда человек, лелеющий свои прихоти, даже не замечает, что эти прихоти завладевают им целиком.

Зритель, приехавший в Антиохию по случаю здешних игр и познакомившийся с обычаем ношения цветов соревнующихся на арене, очень скоро решил бы, что на улицах преобладают три цвета – зеленый, белый и алый с золотом. Но покинем улицы города и войдем под своды стоящего на острове дворца.

Залу ярко освещали пять громадных люстр, в которых совсем недавно были зажжены свечи. Собравшиеся в зале напоминали то общество, которое недавно предстало нашему читателю, когда он впервые попал в этот дворец. Оттоманки вдоль стен несли свой всегдашний груз спящих тел и сброшенных одеяний; от столов доносился сухой треск игральных костей. Но бо́льшая часть компании не занималась вообще ничем. Они бесцельно бродили по зале, постоянно зевая, да время от времени, останавливаясь, обменивались ничего не значащими словами. Будет ли завтра хорошая погода? Закончены ли все приготовления к играм? Отличаются ли правила цирка в Антиохии от правил римского цирка? По правде сказать, все эти молодые люди отчаянно страдали от скуки. Они уже сделали то, зачем пришли сюда; поэтому мы можем, никем не замеченные, взглянуть на их табулы с записями, покрытые строками с письменными пари на завтрашние игры – пари на каждый из видов соревнований: в беге, борьбе, в кулачных боях; на все виды состязаний, кроме гонок колесниц.

Почему пари на гонки не заключались?

Любезный читатель, ты просто не смог бы найти здесь такого человека, который рискнул бы поставить хотя бы один денарий против Мессалы.

Все присутствовавшие в зале носили на своей одежде только его цвета.

Никто не допускал даже мысли о возможности его поражения.

Разве он не готовился на тренировках самым лучшим образом? Разве не окончил он целый курс наук у самого императорского ланисты?[110] Разве его лошади не стали победителями Цирценсианских игр в Колизее? А потом – ведь он же римлянин!

В одном из углов залы на оттоманке непринужденно расположился сам Мессала. Перед ним стояли и сидели, донимая его расспросами, многочисленные почитатели. Естественно, разговор крутился вокруг предстоящих гонок.

В зале появились Друз и Цецилий.

– Ах! – воскликнул юный патриций, бросаясь на оттоманку рядом с Мессалой. – Ах, клянусь Вакхом, я так устал!

– Куда направляешься? – спросил его Мессала.

– Да хочу просто прогуляться по улицам, может быть, загляну в Омфалус или еще куда-нибудь, кто знает? Везде пропасть народу, такого в городе еще не было. Говорят, завтра в цирке можно будет увидеть людей со всех концов земли.

Мессала презрительно рассмеялся:

– Идиоты! Те, кто так говорит, не видели Цирценсианских игр, которые устраивал сам цезарь. Но, мой Друз, что ты заметил?

– Да ничего особенного.

– О! Ты просто забыл! – заметил Цецилий.

– Что именно? – спросил Друз.

– Целую процессию белого цвета.

– Mirabile![111] – воскликнул Друз, едва не вскочив с дивана. – Нам встретилась целая группа приверженцев белого цвета, да к тому же под белым флагом! Но… ха-ха-ха! – С этими словами он вяло откинулся на спинку дивана.

– Друз, ты жесток. Но можешь не продолжать, если не хочешь, – сказал Мессала.

– Да это была просто какая-то мразь пустыни, мой Мессала, или оборванцы из храма Иакова в Иерусалиме. Что я должен был сделать с ними?

– Нет, – возразил Цецилий, – Друз просто боится, что его поднимут на смех, но я ничего не боюсь, мой Мессала.

– Ну тогда скажи ты.

– Что ж, мы остановили эту процессию, и…

– Предложили им пари, – прервал его Друз, снова беря нить разговора в свои руки. – И… ха-ха-ха! один из этих оборванцев вышел вперед и… ха-ха-ха!.. согласился. Я достал свои табулы. «Как твое имя?» – спросил я. «Бен-Гур, еврей», – ответил он. Тогда я: «Сколько ты ставишь? Какую сумму?» Он ответил… Но прости меня, Мессала, я не могу удержаться от смеха! Ха-ха-ха!

Слушатели подались вперед.

Мессала взглянул на Цецилия.

– Один шекель, – сказал тот.

– Шекель! Один шекель!

Все присутствующие разразились презрительным смехом.

– И как же поступил Друз?

Смех, гремевший в зале, перекрыл громкий голос:

– Благородный Друз принял это условие и – проиграл целый шекель!

– Белый! Белый!

– Давайте их сюда!

– Сюда! Сюда!

Эти восклицания заполнили всю залу, заглушив остальные разговоры. Игроки в кости прервали свое занятие; спавшие на диванах стали просыпаться и, протирая глаза, достали свои табулы и поспешили к толпе, собравшейся вокруг Мессалы и его друзей.

– Я предлагаю…

– А я…

– Я…

Человеком, столь тепло встреченным присутствующими, оказался почтенный иудей, который был спутником Бен-Гура во время плавания с Кипра. Он вошел в залу – серьезный, спокойный и все замечающий. Снежную белизну его одеяния не нарушало ни единое пятнышко. Столь же безупречной белизной сверкала ткань его тюрбана. Раскланиваясь по сторонам и улыбаясь, он прошел к центральному столу. Оказавшись у стола, он полным достоинства движением приподнял полу своего одеяния, сел на стул и приветственным жестом помахал рукой присутствующим. Блеск бриллианта на его пальце не в последней степени помог тому, что в зале установилась относительная тишина.

– Римляне, самые благородные из римлян, – я приветствую вас! – произнес он.

– Кто это такой? – спросил у Мессалы Друз.

– Израильская собака – зовут его Санбаллат – поставщик армии, дворца и Рима; несметно богат; сделал свое состояние на перепродажах. Но подойдем к нему – обычно он не бросает слов на ветер.

Говоря это, Мессала встал и вместе с Друзом присоединился к толпе, собравшейся вокруг поставщика.

– Еще когда я шел сюда, на улице мне уже сказали, – произнес еврей, доставая свои табулы и раскладывая их на столе с деловым видом, – что во дворце вызвало большое беспокойство то обстоятельство, что предложения пари на Мессалу остаются без ответа. Боги, как вы знаете, должны получать свои приношения, вот почему я здесь. Вы видите мой цвет, так что можно переходить к делу. Сначала ставки, а потом суммы. Какие шансы вы мне предложите?

Слушатели ошеломленно молчали.

– Поспешите! – поторопил их поставщик. – У меня скоро встреча с консулом.

Намек возымел действие.

– Два к одному, – раздалось тут же с полдюжины голосов.

– Как! – возмущенно воскликнул поставщик. – Только два к одному, и это предлагаете вы, римляне!

– Тогда три.

– Вы предлагаете три – всего только три, и это мне, еврейской собаке! Скажите уж – четыре.

– Так и быть, четыре, – не выдержав укора, произнес один из молодых людей.

– Пять – дайте мне пять! – тут же воскликнул поставщик.

Озадаченные слушатели притихли.

– Консул – ваш и мой хозяин – ждет меня.

Молчание становилось для многих уже мучительным.

– Дайте мне пять – ведь это же во славу Рима, всего только пять.

– Пусть будет пять, – ответил одинокий голос, и присутствующие разом вскрикнули от удивления.

Раздвинув ряды собравшихся, вперед вышел сам Мессала.

– Пусть будет пять, – повторил он.

Санбаллат улыбнулся и приготовился записать сказанное.

– Если цезарь вдруг завтра умрет, – заметил он, – то Рим не осиротеет. Есть по крайней мере один человек, которому под стать занять его место. Но предложи мне шесть.

– Пусть будет шесть, – кивнул головой Мессала.

Слова эти были встречены новым единодушным вскриком, еще громче первого.

– Пусть будет шесть, – повторил Мессала. – Шесть к одному – вот разница между римлянином и евреем. А теперь, установив это, о не приемлющий свинины, давай продолжим. Назови сумму – и побыстрее. За тобой может послать консул, и я останусь без соперника.

Санбаллат ничем не ответил на эту насмешку, склонился к табуле и через мгновение протянул написанное Мессале.

– Прочитать, прочитать вслух! – потребовали все вокруг.

И Мессала прочитал:

– «Мемо. Гонки колесниц. Мессала из Рима держит пари с Санбаллатом, тоже из Рима, утверждая, что он победит Бен-Гура, еврея. Сумма пари – двадцать талантов. Ставка Санбаллата – шесть к одному.

Свидетель: Санбаллат».

Окружающие замерли, не произнося ни звука. Мессала, широко раскрыв глаза, уставился на меморандум, а все, в свою очередь, уставились на него самого. Оказавшись в центре всеобщего внимания, он принялся лихорадочно соображать. Совсем недавно он стоял на том же самом месте и точно таким же образом бросал вызов собравшимся вокруг него соотечественникам. Они наверняка запомнили это. Если он откажется подписать условия пари, его героический образ померкнет. Но и подписать такие условия было невозможно: все его состояние не составляло ста талантов; оно не составляло даже пятой части этой суммы. Ум его отказывался работать; язык не повиновался ему; лицо его побелело. Но вдруг одна спасительная мысль пришла ему в голову, и это было облегчение.

– Ты, еврей, – обратился он к своему сопернику, – а у тебя есть эти двадцать талантов? Покажи-ка мне их.

Улыбка на лице Санбаллата стала еще шире.

– Прошу, – ответил он, протягивая Месале клочок пергамента.

– Прочитать, прочитать, – снова закричали все вокруг.

И Мессала прочитал:

В Антиохии, 16-й день месяца таммуз

Податель сего, Санбаллат из Рима, может располагать по своему усмотрению кредитом в пятьдесят талантов, которые я предоставлю ему в монетах цезаря.

– Пятьдесят талантов, пятьдесят талантов, – пронеслось по зале.

На выручку Мессале пришел Друз.

– Клянусь Геркулесом! – воскликнул он. – Эта бумага врет, и еврей тоже врет. Кто, кроме цезаря, может истребовать себе кредит в пятьдесят талантов? Долой наглых белых!

В ответ на его гневный крик раздались столь же гневные голоса; но Санбаллат сохранил полнейшее спокойствие, а улыбка на его лице становилась тем шире, чем дольше он ожидал ответа Мессалы. Наконец тот заговорил:

– Тихо! Мои соотечественники, дайте нам поговорить напрямую – ради любви к нашему древнему римскому имени.

Вовремя взятая на себя инициатива восстановила влияние Мессалы на собравшихся.

– Ты, собака обрезанная, – продолжал он, обращаясь к Санбаллату, – я ведь пошел тебе навстречу и дал тебе шесть к одному, разве не так?

– Так, – спокойно кивнул головой еврей.

– А если так, то позволь назначить сумму ставки мне.

– Если это не будет какой-нибудь пустяк, то пожалуйста, – ответил Санбаллат.

– Тогда замени цифру «двадцать» на «пять».

– Ты располагаешь такой суммой?

– Клянусь матерью богов, я покажу тебе расписки.

– О нет, слова такого римлянина, как ты, вполне достаточно. Только пусть эта сумма будет четной – шесть талантов, и я ее тут же впишу.

– Хорошо, впиши ее.

Вслед за этим они тут же обменялись расписками.

Санбаллат сразу же встал и обвел взглядом присутствующих; улыбка на его лице сменилась презрительной усмешкой. Никто лучше его не знал тех, с кем он имел дело.

– Римляне, – произнес он, – еще одно пари, если вы осмелитесь его принять! Пять талантов против ваших пяти за то, что белый цвет победит. Я вызываю вас всех.

И опять присутствующие пришли в изумление.

– Как! – возвысил он голос. – Неужели завтра в цирке только и будет разговоров, что израильская собака посетила дворец, полный благородных римлян – а среди них был и отпрыск самого цезаря, выложила перед ними на кон пять талантов, но ни у кого не хватило смелости принять вызов?

Вынести такое оскорбление было невозможно.

– Принимаю, о презренный! – крикнул Друз. – Напиши условия и оставь на столе; а завтра, если мы выясним, что у тебя и в самом деле есть такая куча денег, которые ты готов выбросить впустую, я, Друз, даю тебе слово, что подпишу их.

Санбаллат снова принялся писать, затем, встав, произнес все так же бесстрастно, как и раньше:

– Здесь, Друз, я оставляю предложение пари для тебя. Когда оно будет подписано, пришли мне его в любое время до начала гонок. Меня можно будет найти в ложе консула. Мир тебе и мир всем вам.

Поклонившись, он вышел из залы, не обращая никакого внимания на оскорбительные крики, которыми золотая молодежь проводила его до двери.

К вечеру слухи о громадном пари уже расползлись по всему городу. Дошли они и до Бен-Гура, оставшегося ночевать вместе со своей четверкой. Молодой человек понял, что Мессала рискнул всем своим состоянием.

Еще ни разу в жизни он не спал столь крепко.