Несколько мгновений спустя Симонидис обратился к дочери.

– Есфирь, – негромко произнес он, – ночь вот-вот наступит, и чтобы нам хватило сил на то, что предстоит, вели принести чего-нибудь поесть.

Девушка позвонила в колокольчик. Несколько минут спустя в комнату вошел слуга с вином и хлебом на подносе. Есфирь обнесла всех присутствующих.

– Понимания между нами, мой добрый хозяин, – продолжил Симонидис, когда все насытились, – еще недостаточно, по моему разумению. Отныне наши жизни будут идти рядом друг с другом, подобно тому как реки сливаются и смешивают свои воды. Думается мне, что течь они будут еще лучше, если ветер прогонит с небес над ними все облака. В прошлый раз ты вышел из дверей моего дома, получив то, что выглядело как отказ в претензиях, которые я только что самым щедрым образом удовлетворил. На самом же деле все было несколько иначе. Есфирь свидетель тому, что я сразу же узнал тебя. А то, что я не терял тебя из виду, может подтвердить Маллух.

– Маллух? – недоуменно воскликнул Бен-Гур.

– У человека, не встающего с этого кресла, должно быть много длинных рук и быстрых ног, если только он не хочет отрешиться от мира, который так жестоко обошелся с ним. Вот и у меня много таких рук и ног, и Маллух – один из лучших среди них. А порой, – тут он бросил благодарный взгляд на шейха, – я заимствую их у других, добрых сердцем людей, подобных Илдериму Щедрому. Он может подтвердить, что я не терял тебя из виду.

Бен-Гур взглянул на араба.

– Так это он, добрый Илдерим, рассказал тебе обо мне?

Глаза Илдерима лучились смехом, когда он склонил голову в ответ.

– Но каким же образом, о мой хозяин, – сказал Симонидис, – мы можем сказать, что представляет собой человек, не испытав его? Я знаю тебя; я увидел в тебе черты твоего отца; но я не мог знать, что ты представляешь собой как человек. Есть много людей, для которых богатство есть проклятие. Вдруг ты из таких? Я отправил Маллуха выяснить это и быть какое-то время моими глазами и ушами. Не сердись на него за это. Он сообщил мне сведения, в высшей степени для тебя лестные.

– Я не сержусь, – искренне ответил Бен-Гур. – Твоими устами говорит сама мудрость.

– Я рад слышать твои слова, – с чувством произнес купец, – весьма рад. Мои страхи относительно непонимания оказались пустыми. Так пусть же отныне реки текут туда, куда ведет их Господь.

Передохнув, он продолжил свою речь:

– Теперь же я хочу начать поиск истины. Ткачиха ткет полотно, челнок летает у нее в руках, полотна становится все больше и больше, и дело ее не мешает ей размышлять о том, что происходит вокруг. Так же и со мной – богатство само шло мне в руки, мне оставалось лишь удивляться той скорости, с которой оно росло, да все время спрашивать себя об этом. В успехе тех предприятий, которые я основывал, я усматривал некую волю помимо моей собственной. Самумы, которые обрушивались в пустыне на других, затихали над моими караванами. Морские штормы, усеивавшие побережья обломками иных судов, оказывались попутными для моих, которые лишь скорее прибывали в порт. И самое странное было в том, что я, столь зависимый от других, прикованный к этому креслу, никогда не был обманут моими помощниками – ни разу. Стихии земные служили мне, и все мои слуги были верны мне.

– Это очень странно, – задумчиво произнес Бен-Гур.

– Так я сказал и всегда буду говорить это. Наконец, о хозяин, я пришел к выводу, что во всем этом воля Господа, – и, подобно тебе, я спросил себя: «В чем же состоит Его промысел?» Я носил этот вопрос в душе и все эти годы искал ответ на него. Я был уверен, что если это воля Господа, то в некий день, в избранное Им время, выбранным Им способом Он откроет мне Свое намерение, явит его столь же явно, как белый дом, венчающий вершину холма. И я теперь уверен в том, что Он сделал это.

Бен-Гур слушал старика с напряженным вниманием.

– Много лет назад, вместе с моими родителями – со мной была твоя мать, Есфирь, прекрасная, как утреннее солнце над масличным садом, – я сидел на обочине дороги к северу от Иерусалима, неподалеку от Царских гробниц, и мимо нас проехали три человека верхом на громадных белых верблюдах, подобных которым никто никогда не видел в Святом городе. Всадники были пришельцами и явно из далеких стран. Первый из них остановился и задал мне вопрос: «Где Тот, Кто рожден Царем Иудейским?» И словно для того, чтобы уменьшить мое удивление, он тут же продолжил: «Мы узрели Его звезду на востоке и пришли сюда поклониться Ему». Я не понял его, но побежал за ним вслед, до Дамасских ворот. И каждому встречному – даже страже у ворот – они задавали этот же вопрос. Все, у кого они спрашивали это, приходили в удивление, точно так же, как и я. Со временем я забыл про эту встречу, хотя в те времена она наделала шуму – о ней говорили как о предзнаменовании прихода Мессии. Увы, увы! сколь наивными мы бываем порой, даже самые мудрые из нас! Когда Господь ступает по земле, шаги Его разделяют столетия. Ты видел Балтазара?

– И слышал его рассказ, – подтвердил Бен-Гур.

– О, чудо! Чудо из чудес! – воскликнул Симонидис. – Когда он рассказал это мне, мой добрый хозяин, я решил было, что услышал ответ, которого так долго ждал, и мне открылся промысел Божий. Ничтожнейшей из тварей земных будет Царь, когда явится в этот мир – бедным и одиноким; не будет у Него ни последователей, ни армий, ни городов с крепостями. Он создаст царство, и Рим поникнет и затмится перед Ним. Пойми же, о мой хозяин! Ты полон сил, ты искусен в обращении с оружием, ты наделен богатством; узри же возможность того, что Господь послал именно тебя! Разве не можешь ты быть Его избранником? Может ли человек быть рожден для более великой славы?

В этот страстный призыв Симонидис постарался вложить всю свою силу убеждения.

– Но царство, царство! – нетерпеливо воскликнул Бен-Гур. – Балтазар сказал ведь, что это царство будет создано для душ.

Еврейская гордыня была сильна в Симонидисе, поэтому он несколько пренебрежительно скривил губы, прежде чем ответить на этот вопрос.

– Балтазар был свидетелем чудесных вещей, истинных чудес, о мой господин, и, когда он говорит о них, я склоняюсь перед ним, исполненный веры в его слова, поскольку он видел и слышал все сам. Но он все же сын Мицраима[96] и даже не прозелит[97]. Вряд ли на нем почиет такая благодать Божия, благодаря которой мы должны преклоняться и перед его суждениями касательно отношений Господа с Израилем. На пророков откровение снизошло непосредственно с небес, и я должен верить им. Принеси мне Тору[98], Есфирь.

Не дожидаясь возвращения дочери, он продолжал:

– Может ли свидетельство целого народа быть отвергнуто, мой хозяин? На всем своем пути от Тира[99], лежащего у моря на севере, вплоть до Эдама, заносимого песками южных пустынь, ты не найдешь никого, кто не сказал бы тебе, что царство, которое построит грядущий Царь для детей Завета, будет земным, как и то, что построил отец наш Давид. Ты спросишь, где они обрели эту веру? Сейчас мы это увидим.

Есфирь возвратилась, неся в руках несколько свитков, тщательно завернутых в темно-коричневую ткань, на которой были написаны золотом изящные буквы.

– Держи их при себе, дочь моя, и давай мне тот из них, который я тебя попрошу, – произнес ее отец тем ласковым тоном, которым он всегда разговаривал с ней, и продолжал свою речь: – Было бы слишком долго, мой добрый хозяин, называть тебе имена тех святых людей, которые провидением Господним стали преемниками пророков. Их было множество – провидцев, которые записывали события, и проповедников, наставлявших народ наш со дней Пленения. Свой свет они получили от светильника Малахии, последнего из плеяды пророков. Их великие имена не перестают повторять в коллегиях Энлиль и Шаммай. Не спросить ли нам их об этом Царстве? Тогда Господь агнцев в Книге Еноха – кто же он? Кто, как не Царь, о котором мы сейчас говорим? Именно Ему уготован трон, Он сотрясает всю землю, и другие цари сверзаются со своих тронов, и беды Израиля сгорают в геенне огненной. То же говорит нам и певец строками псалмов: «Узри же, Господи, и пошли Израилю его царя, сына Давидова, во время, Тебе известное, о Боже, чтобы Он правил Израилем, сынами Твоими… И Он приведет народ язычников под ярмо Свое служить Ему… И будет Он законным царем, поставленным от Бога… и будет править Он всей землею по слову уст Своих до скончания веков». Слышал об этом и Ездра, наш второй Моисей, в своих ночных видениях. Так спроси же его, кто этот лев с человеческим лицом, сказавший орлу – олицетворению Рима: «Ты возлюбил лжецов, и поверг во прах города тружеников, и разрушил стены их, хотя они не сотворили тебе вреда. Поэтому ступай же прочь, потому что земля может быть очищена от скверны, и обрети себя, и уповай на справедливость и милость Того, Кто сотворил ее». С тех пор орла больше не видели. Воистину, о мой хозяин, свидетельств более чем достаточно! Но источник мудрости открыт. Мы еще обратимся и к нему. Дай нам еще вина, Есфирь, а потом подай Тору.

– Неужели ты не веришь пророкам, хозяин? – спросил он, отпив немного вина. – Я знаю, что веришь, поскольку такой была вера всех твоих родных. Есфирь, дай нам книгу, в которой повествуется о видениях Исайи[100].

Он взял свиток, который аккуратно развернула дочь, и прочитал:

– «Люди, бредущие во мраке, узрели великий свет: они обретались в земле, где царила тень смерти, и вот над ними воссиял свет… Среди нас есть рожденное Дитя, и среди нас дарованный нам Сын: на плечи Его ляжет груз правления… И росту правления Его и миру Его не будет границ, и царству Его, что укрепит Он справедливостью и правом отныне и навеки…» Так веришь ли ты пророкам, о мой хозяин? А теперь, Есфирь, подай мне слово Господа, явившегося Михею[101].

Дочь протянула ему просимый им свиток.

– «Но ты, – снова начал читать он, – но ты, Вифлеем, хотя и ничтожен среди тысяч городов Иудеи, из стен твоих явится предо мною Тот, Кто станет править Израилем». Это был Он, то самое дитя, которое видел в пещере Балтазар и которому он поклонился. Веришь ли ты пророкам, о мой хозяин? Дай мне, Есфирь, слова Иеремии[102].

Получив из рук дочери и этот свиток, он прочел:

– «Узри, вот пришли дни, сказал Господь, когда Я высоко вознесусь в роду Давидовом, и Царь будет править и процветать, и установит Он справедливость и право по всей земле. Во дни Его Иудея будет спасена, а Израиль обретет спокойствие». Он будет править как царь – как царь, о мой хозяин! Веришь ли ты пророкам? А теперь, дочь моя, дай мне свиток со словами того сына Иудеи, на котором нет ни единого темного пятна.

Есфирь подала ему Книгу пророка Даниила[103].

– Слушай же, мой хозяин, – начал старик. – «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий… И Ему дана была власть, слава и царство, чтобы все народы, племена и языки служили Ему; владычество Его – владычество вечное, которое не прейдет, и царство Его не разрушится». Веришь ли ты пророкам, о мой хозяин?

– Довольно, я верю, – воскликнул Бен-Гур.

– Что же тогда? – спросил Симонидис. – Если Царь явится нищ, то разве мой хозяин от избытка своего не поможет Ему?

– Помочь Ему? Да, вплоть до последнего шекеля и до последнего вздоха. Но почему мы говорим, что Он явится нищ?

– Дай мне, Есфирь, слово Господа нашего, когда Он явился Захарии[104], – велел Симонидис.

Дочь снова протянула ему один из свитков.

– Слушай же о том, как Царь вошел в Иерусалим.

Произнеся это, старик принялся читать:

– «Ликуй от радости, дщерь Сиона… се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной».

Бен-Гур отвел взор от старика.

– Что ты увидел при этих словах, о мой хозяин?

– Рим! – сумрачно ответил тот. – Рим с его легионами. Я жил вместе с ними в их военных лагерях. Я знаю их.

– Ах! – воскликнул Симонидис. – Ты станешь командовать легионами Царя, и миллионы воинов будут у тебя под началом.

– Миллионы? – переспросил Бен-Гур.

Симонидис несколько мгновений сидел, размышляя.

– Вопрос мощи не должен беспокоить тебя, – наконец произнес он.

Бен-Гур вопросительно посмотрел на него.

– Тебе было видение кроткого Царя, вступавшего в столицу, – отвечал Симонидис, – бывшего по правую руку от тебя, а по левую руку стояли закованные в бронзу легионы Цезаря, и ты спрашивал себя: «Что он может сделать?»

– Именно это я и думал.

– О мой хозяин! – продолжал Симонидис. – Ты не знаешь, сколь силен наш Израиль. Ты считаешь его жалким стариком, рыдающим на берегах рек вавилонских. Но ступай в Иерусалим во время праздника Песах и встань на Ксистусе или на улице Менял, и ты увидишь, каков он есть. Завет Господа нашего, данный Им отцу нашему Иакову, оставался законом для нашего народа, и по завету этому сыны Израиля не переставали множиться – даже во время пленения. Они росли числом под пятой египтян, стиснутые римским кулаком, они спокойно множились и крепли; ныне же они воистину стали «народом и сборищем народов». Но это еще не все, мой хозяин. Чтобы правильно оценить силу Израиля – а сделать это надо, чтобы понять, что может сделать Царь, – ты не должен уповать только на природный рост народа нашего. Я имею в виду распространение веры, которая может унести тебя до самого края ведомой нам земли. Еще в обычае нашем есть, я знаю это, думать и говорить об Иерусалиме как о Израиле. Обычай этот можно сравнить с тем, как если бы мы нашли кусок вышитой материи и считали бы ее церемониальным одеянием цезаря. Иерусалим есть только краеугольный камень Храма или подобен сердцу в теле человека. Перестань взирать на легионы, хоть и сильны они силою своею. Обрати взгляд свой и сочти воинство верных тех, кто лишь ждет старинного клича: «К шатрам твоим, о Израиль!» Сочти братьев наших в Персии, детей тех, кто не вернулся из пленения; сочти тех, коими кишат стогны Египта и берега Африки; сочти еврейских колонистов, ищущих долю свою на Западе – в Лодинуме[105] и в торговых городах Испании. Сочти чистых кровью и прозелитов в Греции и на морских островах, на берегах Понта и здесь, в Антиохии; тех, кто по этой же причине живет в городах, лежащих в нечистой тени стен самого Рима. Сочти поклоняющихся Господу нашему в шатрах пустынь, лежащих вокруг нас, и в пустынях вдоль Нила; и в просторах степей вокруг Каспия. Не забудь и тех, что живут в пределах вплоть до древних стран Гога и Магога[106], тех, кто, отдаленные от нас неисчислимыми расстояниями, каждый год посылают дары Святому Храму в знак благодарения Богу – пусть они и далеко от нас, но мы можем рассчитывать и на них. Когда же ты сочтешь их, смотри! мой хозяин: вот сколько вооруженных рук ждет, чтобы ты принял их под свое начало; смотри! вот целое царство создано для Того, Кто грядет восстановить «справедливость и правосудие по всей земле» – и в Риме не в меньшей степени, чем в Сионе. Вот и ответ на твой вопрос: «Что может сделать Израиль, то может сделать и Царь».

Картина эта была нарисована молчаливым слушателям со всем жаром сердца старика.

На Илдерима слова Симонидиса произвели действие, подобное звуку боевой трубы.

– О, если бы я мог снова стать молодым! – воскликнул он, вскочив на ноги.

Бен-Гур же не двинулся с места. Все сказанное, он понимал это, было приглашением посвятить всю свою жизнь и состояние загадочному Существу, которое было в центре величайших надежд как Симонидиса, так и благочестивого египтянина. Идея, как мы видели, время от времени уже представала перед ним – впервые, когда он слушал Маллуха в роще Дафны; затем, более определенно, когда Балтазар излагал перед ним свою концепцию, чем должно быть грядущее царство; еще позднее, во время прогулки по старому Пальмовому саду, она едва не сменилась решимостью. Но всякий раз она являлась и уходила только как идея, сопровождаемая более или менее острым чувством. Не так обстояло дело теперь. Ее выносил в своей душе знаток людей, он проработал все ее частности и преподнес слушателям как дело блестящее по своим возможностям и, безусловно, святое. Все это было похоже на то, словно доселе невидимая дверь вдруг отворилась, залив Бен-Гура светом и открыв ему доступ к поприщу, бывшему его единственной мечтой, – поприщу, чреватому блестящим будущим, великолепным воздаянием за труды и удовлетворением его амбиций. Достаточно было лишь одного прикосновения.

– Что ж, давайте допустим все, что ты нам сказал, о Симонидис, – произнес Бен-Гур. – Что явится Царь и Царство Его будет столь же славно, как и царство Соломона; допустим также, что я готов отдать свою жизнь и все, что я имею, Ему и Его делу. Более того, предположим, что я признаю, что столь быстрое и неожиданное обретение мною громадного состояния является промыслом Господним для Его целей; но что тогда? Должны ли мы начинать труды наши подобно слепцам, строящим здание? Или мы должны дождаться явления Царя в мире? Или дождаться того, когда Он пошлет за мной? У вас есть возраст и опыт. Ответьте же мне.

Симонидис оказался готов к этому.

– Выхода у нас так и так нет. Это послание, – и при этих словах он взмахнул письмом Мессалы, – это послание является сигналом к началу действий. Мы недостаточно сильны, чтобы противостоять альянсу Мессалы и Грата; у нас нет ни влияния в Риме, ни достаточных сил здесь. Если мы будем ожидать, нас просто уничтожат. Сколь милосердны эти люди, ты можешь судить, глядя на меня. – Он передернул плечами при воспоминаниях о пережитом. – Мой добрый хозяин, – продолжил он, овладев собой, – сколь ты стоек в своей цели?

Бен-Гур вопросительно посмотрел на старика – вопрос был ему непонятен.

– Я еще помню, сколь сладки соблазны мира для юноши, – пояснил Симонидис.

– Да, – кивнул головой Бен-Гур. – Но ведь ты оказался способен на самопожертвование.

– Да, во имя любви.

– Разве не может жизнь побудить других к столь же великому?

Симонидис в раздумье покачал головой:

– Это честолюбие.

– Но честолюбие запрещено сыну Израиля.

– Тогда что же – месть?

Под серым пеплом блеснул огонь; глаза старика сверкнули, пальцы задрожали, и он быстро ответил:

– Месть – законное право евреев; так гласит закон.

– И верблюд, и собака помнят причиненные им обиды! – воскликнул Илдерим.

Симонидис тут же подхватил оборванную было нить своих размышлений:

– Есть работа, работа для Царя, которая должна быть сделана еще до Его прихода. Мы можем не сомневаться, что Израиль будет Его правой рукой; но, увы, это рука мирная, не искусная в делах военных. Среди миллионов Его сынов нет ни отряда воинов, ни их предводителя. Наемников Ирода я не считаю, потому что их держат, чтобы при случае послать против нас же. Именно так все и было задумано римлянами; их политика хорошо послужила тирании; но настало время перемен, когда пастырь должен облачиться в броню, взять в руку копье и меч, а пасомые им стада превратиться в сражающихся львов. Кто-то, сын мой, должен занять место рядом с Царем по правую руку от него. Кто это должен быть, как не ты, хорошо знающий это ремесло?

Лицо Бен-Гура вспыхнуло румянцем при мысли о подобном будущем. Вслух же он произнес:

– Я понял, но говори все же проще. Одно дело – то, что надо сделать; но как это сделать – вот в чем вопрос.

Симонидис сделал глоток вина, принесенного Есфирью, и ответил:

– Шейх и ты, мой господин, – вы станете главными организаторами. У каждого из вас будет своя часть работы. Я останусь здесь, продолжая вести дела, как и сейчас, и буду следить за тем, чтобы источник средств не пересыхал. Вам же предстоит отправиться в Иерусалим и оттуда и вплоть до пустыни начать пересчитывать людей, способных и готовых сражаться, разбивать их на десятки и сотни, выбирать для них офицеров, а потом в тайных местах готовить армии, для которых я буду поставлять припасы. Начав с Переи[107], вы затем перейдете в Галилею, откуда всего лишь один шаг до Иерусалима. В Перее за вашей спиной будет пустыня, откуда рукой подать до владений Илдерима. Он будет контролировать все пути, и ничто не сможет ускользнуть от вашего внимания. Он станет твоим помощником во многих вопросах. Вплоть до того, как придет время, никто не узнает, к чему все эти приготовления. Я же буду заниматься обеспечением всего. Я уже говорил об этом с Илдеримом. Что скажешь на все это ты?

Бен-Гур взглянул на шейха.

– Все обстоит именно так, как он тебе сказал, сын Гура, – ответил на его безмолвный вопрос араб. – Я дал слово, и он удовольствовался им; но ты должен будешь тоже принять мою клятву, которая свяжет меня, и тогда в твоем распоряжении будут руки людей моего племени и все то, чем я смогу быть тебе полезным.

Все трое – Симонидис, Илдерим и Есфирь – не отрываясь смотрели на Бен-Гура.

– Каждый человек, – произнес он в ответ, поначалу с горечью в голосе, – имеет свою чашу удовольствий, наполненную для него, и рано или поздно он получает ее в свои руки и пьет из нее – любой человек, кроме меня. Я прекрасно понимаю, Симонидис, и ты, о щедрый шейх! – я понимаю, к чему приведет меня это предложение. Если я приму его и вступлю на этот путь, то позабуду мир и покой, а также все, что с этим связано. Двери спокойной жизни будут закрыты у меня за спиной и никогда больше не откроются, поскольку они в руках Рима; его загонщики и его охотники будут преследовать меня; я смогу найти приют и съесть свой хлеб только в гробницах вокруг городов и в забытых всеми пещерах далеких гор.

Слова эти были прерваны всхлипом. Все взгляды обратились на Есфирь, которая спрятала лицо, уткнувшись в плечо отца.

– Я не подумал о тебе, Есфирь, – мягко произнес Симонидис, сам глубоко тронутый.

– Все в порядке, Симонидис, – сказал Бен-Гур. – Человек должен делать свой выбор, зная, что ему предстоит. Позвольте же мне продолжить.

Все присутствующие снова обратились в слух.

– Я хотел только сказать, – продолжал он, – что у меня нет выбора, как только принять долю, которую вы мне уготовили; поскольку остаться здесь – значит встретить позорную смерть. Лучше уж погибнуть за нечто стоящее.

– Занесем ли мы все это на бумагу? – спросил Симонидис, возвращаясь к привычной ему роли дельца.

– Я полагаюсь на ваше слово, – ответил на это Бен-Гур.

– Я тоже, – склонил голову и Илдерим.

Вот так и было заключено соглашение, которое изменило жизнь Бен-Гура. Сам же он завершил все это словами:

– Ну вот, дело и сделано.

– Да поможет нам Бог Авраама! – возвел очи горе Симонидис.

– Еще одно слово, друзья мои, – сказал Бен-Гур на этот раз более веселым тоном. – После вашего ухода я останусь сам по себе вплоть до начала игр. Маловероятно, что Мессала станет предпринимать что-нибудь против меня, пока не получит ответ прокуратора; а это вряд ли случится ранее дней семи с момента отправки его письма. Ради встречи с ним в цирке я готов рискнуть буквально всем.

Илдерим, обрадованный таким решением, с готовностью одобрил его. Даже Симонидис, более сосредоточенный на сути дела, добавил:

– Неплохо, о мой хозяин, такая отсрочка даст мне время сделать кое-что для тебя. Как я понял по твоим словам, у тебя есть некое наследство от Аррия. Оно заключено в недвижимости?

– Вилла неподалеку от Мизен и дома в Риме.

– Тогда я предлагаю продать эту собственность и приберечь средства для нашего дела. Дай мне оценку этой недвижимости, и тогда я урегулирую отношения с властями и отправлю доверенного человека заниматься продажей. Мы должны опередить имперских грабителей по крайней мере в этом отношении.

– Такой список ты получишь завтра.

– Тогда, если ни у кого больше нет вопросов, на сегодня все, – подвел итог Симонидис и добавил: – Принеси нам еще хлеба и вина, Есфирь. Шейх Илдерим почтит наш дом, оставшись у нас до утра или сколько ему будет угодно, а ты, о мой хозяин…

– Вели привести лошадей, – ответил Бен-Гур. – Я возвращусь в Пальмовый сад. В темноте ночной враги наши не смогут узнать меня, если я отправлюсь прямо сейчас, и, – здесь он бросил взгляд на Илдерима, – четверо моих подопечных будут рады увидеть меня.

Заря едва занималась на небе, когда он и Маллух спешились у входа в шатер.