– Айрас, дочь Балтазара, послала меня с приветствием и сообщением, – с поклоном сказал слуга Бен-Гуру, отдыхавшему в шатре.

– Передай мне ее слова.

– Не угодно ли вам будет составить ей компанию на прогулке по озеру?

– Ответ я сообщу ей сам. Так и передай своей госпоже.

Сборы заняли несколько минут, и Бен-Гур вышел из шатра, одетым как египтянин. Тьма наступающей ночи сгущалась над Пальмовым садом. Откуда-то из-за дальних деревьев доносилось бряканье колокольчиков на шеях овец и голоса пастухов, гонящих стадо домой. Жизнь в Пальмовом саду, как помнит читатель, была во всех отношениях подобна пасторальной жизни на скудных лугах пустыни.

Шейх Илдерим сам проследил за всеми послеобеденными хлопотами, бывшими точным повторением хлопот утренних, после чего отправился в город к Симонидису. Вернуться шейх мог только к вечеру, хотя этого вряд ли следовало ожидать, если принять во внимание, сколь многое ему предстояло обсудить со своим другом. Поэтому Бен-Гур был предоставлен сам себе. Он заглянул к лошадям, чтобы проверить, ухожены ли они, выкупался в озере; сменил рабочую одежду на свое обычное одеяние из белоснежных тканей, как положено саддукею; и благодаря энергии молодости ощутил себя совершенно отдохнувшим после изнурительных утренних тренировок.

Неразумно и некорректно преуменьшать значение красоты как свойства человеческой натуры. Утонченная душа не может быть безразлична к ее влиянию. История Пигмалиона[82] и его статуи столь же естественна, сколь и поэтична.

Египтянка была восхитительно прекрасна. В его мыслях она всегда являлась ему такой, какой он впервые увидел ее у Кастальского ключа; голос ее звучал в его воспоминаниях еще сладостнее оттого, что был преисполнен благодарности к нему. И в такие мгновения в душе его вскипала вся Песнь песней Соломона. Обуреваемый такими чувствами, он мечтал познать, соответствовала ли эта девушка рожденному ей образу. Вряд ли это можно было назвать любовью, скорее, смесью обожания и любопытства, которые являются предвестниками любви.

Пристань на озере представляла собой весьма примитивное сооружение из короткой лестницы и небольших мостков с несколькими светильниками; но все же у первых ступенек лестницы он остановился, захваченный открывшейся его взору картиной.

На недвижной глади озера у помоста стояла легкая, как пушинка, лодочка. Эфиоп – тот самый погонщик верблюда, которого Бен-Гур уже видел у Кастальского ключа, – сидел на месте гребца; чернота его кожи подчеркивалась рубахой из белоснежной материи. Корма лодки была уложена подушками и забрана тканью, блиставшей тирским пурпуром. Рулевое весло держала в руках сама египтянка, закутанная в индийскую шаль и одежды тончайшего шелка. Руки ее были обнажены до плеч. Хотя теперь было видно, что они не безупречны по форме, от них все же было невозможно оторвать глаза – столь привлекательны они были; кисти рук и каждый палец в отдельности казались произведением искусства. Плечи и шея были защищены от вечерней прохлады большим шарфом, не скрывающим, однако, изящных очертаний.

Но, взглянув на нее, Бен-Гур не стал задумываться о деталях. Египтянка целиком и полностью захватила его сознание, и в нем не осталось места для холодного анализа. Как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока – ланиты твои под кудрями твоими[83]. Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! Вот зима уже прошла, дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей[84] – такими словами можно было бы передать впечатление, произведенное ею на Бен-Гура.

– Иди сюда, – сказала она, заметив, что он остановился. – Иди же, а то я подумаю, что ты плохой моряк.

Румянец на его щеках стал гуще. Неужели она что-то знает о его морском прошлом? Справившись с собой, он сошел на помост.

– Я было испугался, – сказал он, занимая свободное место рядом с ней.

– Чего же?

– Что потоплю лодку, – улыбаясь, ответил он.

– Подожди до того, как мы выйдем на глубину, – произнесла она, кивнув головой эфиопу, который тут же опустил весла в воду, и лодка отошла от помоста.

Если любовь и Бен-Гур были бы врагами, то можно было бы сказать, что любовь никогда не была более безжалостной к юноше. Египтянка сидела так, что он не мог не смотреть на нее, ту, которая уже поглотила все его сознание как идеальная Шуламита[85]. Свет ее глаз, казалось, затмевал звезды; взгляд ее рассеивал мрак самой темной ночи. К тому же, как всем известно, сочетание молодости и близости женщины, тихих вод и усыпанного звездами неба в ночи, дышащей теплом лета, производит странный эффект на мужчин – они проще простого переносятся из обычной обстановки в идеальную.

– Дай мне руль, – попросил Бен-Гур.

– Нет, – ответила она, – потому что это переменило бы наши отношения. Я же не просила тебя отправиться со мной верхом? Я обязана тебе и хотела бы прямо сейчас начать уплату долга. Ты можешь говорить, а я буду слушать, или я буду говорить, а ты будешь слушать: выбирать тебе, но я буду решать, куда мы направимся и каким путем.

– И куда же мы двинемся?

– Ну вот, ты снова волнуешься.

– О египтянка, я задал всего лишь самый естественный вопрос любого похищенного.

– Зови меня Египет.

– Я бы предпочел называть тебя Айрас.

– Ты можешь называть меня так в своих мыслях, но обращайся ко мне: Египет.

– Но Египет – это страна, а в ней живет множество народа.

– Да, да! И что это за страна!

– Понимаю, мы с тобой направляемся именно в Египет.

– Если бы это было так! Я была бы просто счастлива.

Произнеся эти слова, она вздохнула.

– Тебе безразлично, хочу ли туда я, – сказал он.

– Ах, насколько я знаю, ты никогда там не бывал.

– Никогда.

– О, это страна, где нет несчастливых людей, предмет вожделения всего остального мира, родина всех богов и поэтому самая благословенная страна. В ней, о сын Аррия, счастливый человек будет еще более счастлив, а несчастливый, придя туда и испив сладких вод священной реки, засмеется и запоет, возрадуясь как ребенок.

– И там нет бедных, как повсюду?

– Самые бедные в Египте те, кто примитивен в своих желаниях и образе жизни, – ответила она. – Они не мечтают ни о чем, кроме самого необходимого, а как это мало, грек или римлянин даже не может себе представить.

– Но я не грек и не римлянин.

Она усмехнулась:

– У меня есть розарий, а в самом центре его растет куст, на котором цветут самые роскошные цветы. Откуда он, как ты думаешь?

– Из Персии, с родины роз.

– Нет.

– Тогда из Индии.

– Тоже нет.

– Ах, он, наверное, с одного из греческих островов.

– Я подскажу тебе, – сказала она. – Путник нашел его погибающим на обочине одной из дорог на равнине Рефаим.

– О, в Иудее!

– Я посадила его в плодородный ил, оставленный после разлива Нилом, его холил южный ветер, пролетавший над пустыней, а солнечные лучи ласкали его, так что ему не оставалось ничего другого, как вырасти и зацвести. Теперь я часто стою в его тени, а он благодарит меня своим прекрасным ароматом. Как это происходит с розами, так бывает и с мужчинами Израиля. Где еще они могут достичь совершенства, если не в Египте?

– Моисей был всего лишь одним из миллионов.

– Нет, был еще и чтец мыслей. Ты забыл про него?

– Но расположенные к нам фараоны давно уже мертвы.

– Ах да! Река, на берегах которой они обитали, шумом своих волн хранит их сон в их гробницах; но все-таки то же солнце согревает своими лучами воздух для все тех же людей.

– Но Александрия сейчас римский город.

– Она всего лишь сменила знаки своего величия. Цезарь отобрал у нее ее меч, но оставил ее ученость. Пойдем со мной в Брухейум, и я покажу тебе университет, в котором трудятся ученые многих наций; или в Серапейон, где ты увидишь шедевр архитектуры; в библиотеку, где сможешь прочитать бессмертные книги; в театр, где актеры представят тебе сказания о героях греков и индусов; на набережной ты приценишься к товарам со всего света. Пройдись со мной по ее улицам, о сын Аррия, и вечером, когда философы покинут их, уйдут искусные умельцы с изделиями рук своих, а верующие отправятся в храмы возносить молитвы, ты услышишь там рассказы, которые удивляли людей от самого начала времен, и песни, которые никогда не умрут.

Внимая ее словам, Бен-Гур мысленно перенесся в иерусалимскую ночь, когда в домике на крыше его мать в таком же приливе патриотизма воспевала ему утраченную славу Израиля.

– Теперь я понимаю, почему ты хочешь, чтобы тебя называли Египтом. Не споешь ли ты мне песнь, если я буду звать тебя так? Ту песнь, которую ты пела прошлой ночью.

– Это был гимн Нилу, – ответила она, – элегия, которую я пою, когда хочу ощутить дыхание пустыни, услышать плеск волн милой сердцу реки. Но взамен нее позволь мне познакомить тебя с творением индийского духа. Когда мы с тобой окажемся в Александрии, я отведу тебя на перекресток улиц, где ты сможешь услышать эту песнь из уст дочери Ганга, которая и научила меня ей. Капила был одним из самых почитаемых в Индии мудрецов.

И она запела.

Не успел Бен-Гур поблагодарить девушку за услышанную песню, как под килем лодки заскрипел песок, и тут же она ткнулась носом в берег.

– Что, мы уже прибыли, о Египет? – воскликнул он.

– Это всего лишь краткая остановка! – ответила она, и тут же чернокожий гребец сильным толчком весла снова вывел лодку в озеро.

– Лучше бы ты позволила мне править лодкой.

– О нет, – смеясь, возразила она. – Тебе – колесница, а лодка – мне. Мы просто добрались до противоположного берега озера, и это мне урок – не надо больше петь. А теперь, побывав в Египте, давай отправимся в рощу Дафны.

– В молчании, без песни в пути? – разочарованно произнес он.

– Расскажи мне что-нибудь о римлянине, от которого ты нас вчера спас, – попросила она.

Вопрос этот неприятно поразил Бен-Гура.

– Хотел бы я, чтобы это был Нил, – уклончиво сказал он. – И чтобы цари и царицы, спящие в своих гробницах, восстали и плыли бы сейчас с нами.

– Но они были колоссами и потопили бы нашу лодку. Уж лучше бы они были пигмеями. Но расскажи мне о римлянине. Он очень злой, не так ли?

– Не могу сказать.

– Он благородного происхождения и богат?

– Я не могу говорить о его богатстве.

– Но какие же чудесные у него лошади! И площадка его колесницы из чистого золота, а колеса из слоновой кости. А как он дерзок! Зеваки смеялись, когда он уезжал; те, кто едва не попал под его колеса! – И она рассмеялась, снова вспомнив происшествие.

– Это просто сброд, – с горечью произнес Бен-Гур.

– Он, должно быть, одно из тех чудовищ, которые, как говорят, вырастают в Риме, – Аполлон, прожорливый, как Цербер[86]. А живет он в Антиохии?

– Он откуда-то с Востока.

– Египет подошел бы ему куда больше Сирии.

– Едва ли, – заметил на это Бен-Гур. – Клеопатры ведь давно нет в живых.

Через мгновение они увидели светильники, горевшие у входа в шатер.

– Вот и становище! – воскликнула она.

– А мы так и не побывали в Египте. И мне не довелось увидеть ни Карнака, ни Фив[87], ни Абидоса[88]. Эти воды – не Нил. Мне только довелось услышать песнь Индии да погрузиться в мечту.

– Да, Фивы, Карнак… Но тебе следует больше жалеть о том, что ты не видел Рамзеса в Абу-Симбеле[89], при взгляде на который сами собой приходят мысли о Боге, творце неба и земли. Но почему тебе вообще надо жалеть о чем-то? Давай снова отправимся в плавание по водам реки, и если мне уж нельзя петь, – со смехом произнесла она, – то я могу рассказывать тебе предания моей страны.

– Давай! Да, пока не настанет утро, а за ним вечер и новое утро! – страстно произнес он.

– О чем же мне тебе рассказать? О математиках?

– Ну уж нет!

– О философах?

– Нет, нет.

– О чародеях и джиннах?

– Если тебе угодно.

– О войнах?

– Да.

– О любви?

– Да.

– Я расскажу тебе о лекарстве от любви. Это история о древней царице. Отнесись к ней с почтением. Папирус, из которого жрецы в Фивах узнали эту историю, был взят из рук самой ее героини. Он написан древним языком и должен быть истинным.

НЕ-НЕ-ХОФРА

Нет параллелей в жизнях человеческих.

Ни одна жизнь не проходит по прямой.

Самая совершенная жизнь идет по кругу, заканчивается у своего начала, и невозможно сказать: «Вот начало ее, а вот ее конец».

Совершенные жизни представляют собой сокровище Бога, в значительные дни он надевает их, как перстень, на палец своей ближайшей к сердцу руки.

Не-не-хофра обитала в доме неподалеку от Асуана, но еще ближе к первому порогу Нила, причем так близко, что шум вечной битвы между рекой и скалами был частью этой местности. Она росла, окруженная красотой, и про нее говорили, как про маки в саду ее отца: «Какая красота будет явлена миру, когда наступит пора ее цветения!»

Каждый год ее жизни был подобен началу новой песни, которая еще восхитительнее, чем прежние.

В детстве она была подобна ребенку, родившемуся от брака между Севером, который омывался морем, и Югом, несшим в себе горячее дыхание пустыни; один из этих родителей дал ей страсть, а другой гений – так что когда они взирали на нее, то радостно смеялись, причем каждый говорил не «Она вся в меня», но «Ха-ха! Она вся в нас».

Все великолепие природы воплотилось в ее совершенстве. Когда она приходила или уходила, птицы вздымали крылья, приветствуя ее; буйные ветры смиряли свой нрав, утишаясь до нежных зефиров; белые лотосы всплывали из речных глубин, чтобы взглянуть на нее; река замедляла свой бег рядом с ней; высокие пальмы склоняли свои вершины и кронами навевали на нее прохладу; и все они, казалось, говорили – один: «Я дал ей свое изящество», другой: «Я одарил ее своим великолепием», третий: «Я наделил ее своей чистотой», и каждый из них дал ей свое достоинство.

Когда ей исполнилось двенадцать лет, Не-не-хофра стала очарованием всего Асуана, к шестнадцати годам о красоте ее узнала вся страна, а в двадцать лет в ее жизни не было дня, чтобы у дверей ее дома не появлялись принцы пустыни на белых верблюдах и властители Египта на золоченых барках. Когда же, безутешные, они возвращались назад, то говорили повсюду: «Я видел ее своими собственными глазами – и это не женщина, но сама Хатор»[90].

Среди трехсот тридцати преемников доброго царя Менеса было восемнадцать эфиопов, один из которых, Оратес, дожил до ста десяти лет. Он правил уже семьдесят шесть лет. При нем народ благоденствовал, страна тучнела и процветала. Правил он мудро, потому что много повидал на свете за свой век. Жил он в Мемфисе, где находился его главный дворец, его арсенал и его сокровищница. Часто он посещал Бутос, чтобы поговорить с Латоной.

Супруга фараона умерла. Была она слишком стара, чтобы тело ее могло быть забальзамировано, как того требовал обычай. Но фараон любил ее и, оплакивая ее кончину, был безутешен. Видя это, Латона однажды пожелала поговорить с ним.

– О Оратес, дивлюсь я, что столь мудрый и великий человек не знает, как излечить подобную печаль.

– Назови же мне лекарство от нее, – молвил царь.

Латона три раза поцеловала пол перед великим царем и затем сказала, зная, что мертвые не могут слышать живых:

– В Асуане живет Не-не-хофра, прекрасная, как Хатор. Пошли за ней. Она отказала всем властителям страны, и принцам пустыни, и не знаю уж скольким царям, но кто сможет отказать Оратесу?

Не-не-хофра спустилась по Нилу в барке более роскошной, чем кто-либо когда-нибудь видел; сопровождала ее целая флотилия других барок, каждая из которых уступала в роскоши ее барке. Вся Нубия и Египет, мириады людей из Либии, а также орды троглодитов и немалое число макробилов, живущих за Лунными горами, стояли по берегам реки, чтобы поглядеть на кортеж, овеваемый ароматными ветрами и сверкающий золочеными веслами.

Вдоль аллеи сфинксов и двукрылых львов прошествовала Не-не-хофра и предстала перед Оратесом, сидевшим на троне, специально воздвигнутом рядом с изукрашенным рельефами пилоном дворца. Он приветствовал ее, усадил рядом с собой на троне, надел ей на руку браслет в виде священного урея[91] и поцеловал ее. Таким образом, Не-не-хофра стала царицей всех цариц.

Но этого было недостаточно для мудрого Оратеса; он хотел любви, которая бы сделала царицу счастливой. Поэтому он был с ней очень нежен, показал ей все свои владения, города, дворцы, подданных; свои армии, свои корабли, и своими руками он ввел ее в свою сокровищницу, говоря: «О Не-не-хофра! Только поцелуй меня, любя, и все это станет твоим».

И, думая, что она может быть счастливой, она поцеловала его раз, два и три – трижды поцеловала его, несмотря на его сто и десять лет жизни.

Весь первый год она была счастлива, и год этот пролетел очень быстро; но на третий год она чувствовала себя несчастной, и год этот тянулся очень долго; и тут ее постигло просветление: то, что она принимала за свою любовь к Оратесу, представляло собой всего лишь изумление его властью. Как же хорошо, что она смогла понять это! Она поникла духом; теперь она постоянно проливала слезы, и ее прислужницы не могли припомнить, когда они слышали смех царицы. Розовый цвет ее щек сменился пепельным, она чахла и таяла буквально на глазах. Некоторые говорили, что ее преследуют Эринии[92] за жестокость к любимому; другие утверждали, что она поражена неким богом, завидующим Оратесу. Какой бы ни была причина ее увядания, все заклинания магов не могли восстановить ее здоровье и красоту, и все рецепты докторов не приносили облегчения. Не-не-хофру явно ждала смерть.

Оратес повелел истесать крипту для нее рядом с гробницами других цариц. Призвав в свой дворец лучших скульпторов и художников Мемфиса, он велел им украсить эту гробницу так, как еще не была украшена ни одна гробница умерших царей.

– О, ты прекрасна, как сама Хатор, моя царица! – говорил царь, чей любовный пыл не уменьшили даже его сто тринадцать лет. – Назови же мне причину твоего нездоровья, которым ты страдаешь.

– Ты не будешь больше любить меня, если я тебе скажу, – в сомнении и со страхом отвечала она.

– Не любить тебя! Да я буду любить тебя еще больше! Клянусь тебе очами Осириса, возлюбленная моя! Говори же! – воскликнул он, страстно, как любовник, и повелительно, как царь.

– Выслушай меня, – сказала она. – В пещере неподалеку от Асуана живет отшельник, самый старый и самый уважаемый среди своих собратьев. Его зовут Менофа. Он был моим наставником и защитником. Пошли за ним, о Оратес, и он откроет тебе то, что ты хочешь знать; и еще он поможет тебе найти лекарство от моей болезни.

Обрадованный Оратес воспрянул духом и вышел из залы лет на сто моложе, чем в нее вошел.

– Говори! – велел Оратес Менофе, которого привели во дворец в Мемфисе.

И Менофа ответил:

– О могущественнейший из царей, если бы ты был молод, я бы не ответил тебе; сейчас же я скажу тебе, что царица, как и всякая другая смертная женщина, несет кару за свое преступление.

– Преступление! – сердито воскликнул Оратес.

В знак подтверждения Менофа низко склонил голову.

– Да, преступление перед ней самой.

– Мне не доставляет удовольствия слушать загадки, – сказал царь.

– То, что я сказал, это не загадка. Не-не-хофра росла у меня на глазах и рассказывала мне обо всем, что случалось в ее жизни. Так, в свое время она поведала мне о любви, которую она питала к сыну садовника своего отца, юноше по имени Барбек.

При этих словах Оратес нахмурился, начиная понимать.

– С этой любовью в сердце, о царь, она пришла к тебе, и из-за этой любви она сейчас умирает.

– И где сейчас этот сын садовника? – спросил Оратес.

– В Асуане.

Царь вышел из залы и отдал два повеления. Одному из своих приближенных он сказал:

– Ступай в Асуан и приведи сюда молодого человека по имени Барбек. Ты найдешь его в саду отца царицы.

Другому приближенному он сказал:

– Собери рабочих, инструменты и материалы, вообще все необходимое и сооруди для меня на озере Хеммис остров, который бы плавал по озеру, гонимый ветрами, неся на себе храм, дворец и сад со всеми видами деревьев и виноградников. Сооруди этот остров, и пусть он будет полностью оснащен всем необходимым к тому времени, когда луна начнет убывать.

Затем, зайдя в покои царицы, он сказал:

– Возвеселись, о царица. Я знаю все и уже послал за Барбеком.

Не-не-хофра поцеловала его руки.

– Ты будешь принадлежать ему, а он тебе, и никто в течение целого года не помешает вашей любви.

Она поцеловала его ноги, но он поднял ее и поцеловал в ответ. И розы опять расцвели на ее щеках, губы окрасились алым, и смех вернулся в сердце царицы.

Целый год прожили царица и садовник Барбек на острове Хеммис, который стал одним из чудес света. Не существовало более прекрасного храма любви во всем мире. Целый год царица и садовник не видели никого больше и существовали только друг для друга. Когда же год этот закончился, царица вернулась во дворец в Мемфисе.

– Так кто же теперь любит тебя больше? – спросил царь.

Царица поцеловала его в щеку и сказала:

– Прими меня обратно, о царь, ибо я излечилась от любви.

Оратес рассмеялся, словно юноша, несмотря на свои сто четырнадцать лет.

– Похоже, Менофа был прав, сказав мне, что лекарством от любви служит только любовь.

Внезапно лицо царя помрачнело, и взор его стал страшен.

– Но я так не считаю, – произнес он.

Царица испуганно вздрогнула.

– Ты виновна! – продолжал царь. – Ты нанесла оскорбление человеку Оратесу, которое он тебе простил, но за твое оскорбление царя Оратеса ты должна быть наказана.

Царица вскочила на ноги.

– Успокойся! – воскликнул царь. – Ибо ты уже мертва.

Он хлопнул в ладони, и в царские покои вошла ужасная процессия – процессия парасхитов, бальзамировщиков умерших, каждый из которых нес в руках инструменты или материалы для своего ремесла.

Обратившись к ним, царь указал на Не-не-хофру:

– Она мертва. Делайте свое дело.

Прекрасная Не-не-хофра через семьдесят два дня была помещена в гробницу, вырубленную для нее год назад, и уложена там вместе со своими царственными предшественницами, однако без всякой торжественной церемонии.

* * *

Слушая рассказ, Бен-Гур сидел у ног египтянки, и рука его покоилась поверх руки ее, сжимавшей рулевое весло.

– Менофа был не прав, – сказал он.

– В чем?

– Любовь живет только любовью.

– И от нее нет никакого лекарства?

– Есть. Оратес нашел его.

– Что же это за лекарство?

– Смерть.

– Ты хороший слушатель, о сын Аррия.

Так в разговорах они провели еще несколько часов. Сходя на берег, девушка сказала:

– Завтра мы собираемся в город.

– Но вы будете на играх? – спросил он.

– О да.

– Я пришлю тебе мои цвета.

На этом они расстались.