Шейх Илдерим был слишком важной персоной, чтобы выходить куда-либо без соответствующей его положению свиты. Он имел репутацию человека, старающегося всегда находиться в окружении людей своего племени, вождем и патриархом которого был, – племени, слывшего самым большим в пустыне к востоку от Сирии. Среди горожан у него была несколько другая репутация – богатейшего человека среди некоронованных особ Востока. Располагая и в самом деле изрядным богатством, которое заключалось не только в деньгах, но и в слугах, верблюдах, лошадях, стадах скота, – он получал удовольствие от своего положения, которое не только подчеркивало его достоинство в глазах незнакомцев, но и способствовало его личной гордости. Поэтому читатель не должен обманываться частым упоминанием его шатра в Пальмовом саду. Это было во всех отношениях респектабельное становище; строго говоря, там было три больших шатра – в одном он жил сам, в другом принимал гостей, в третьем обитала его любимая жена со своими прислужницами; шесть или даже восемь меньших шатров были предоставлены в распоряжение его слуг и приближенных из его племени, которые всегда находились при нем в качестве телохранителей, – силачей испытанной храбрости, опытных в обращении с луком, копьем и лошадьми.

Сказать по правде, его собственности любого вида в Пальмовом саду не угрожала никакая опасность, но так как всегда неразумно ослаблять узы дисциплины, то все становище было переполнено коровами, верблюдами и козами, да и всяким другим добром, которое могло бы ввести в искушение льва или простого вора.

Умея прекрасно повелевать людьми, Илдерим в полной мере хранил верность всем обычаям своего народа, даже самым незначительным. В результате этого его жизнь в саду была продолжением его жизни в пустыне, воспроизведением старых патриархальных обычаев – истинно пастушеской жизни исконного Израиля.

Гарцуя во главе каравана, вернувшегося утром в сад, он остановил коня и сказал:

– Здесь, ставьте здесь, – втыкая в землю копье. – Дверь на юг, чтобы видно было озеро. Дети пустыни будут сидеть здесь, любуясь закатом солнца.

С последними словами он подошел к растущим неподалеку трем громадным пальмам и похлопал одну из них по стволу так, как мог бы потрепать по шее своего коня или самого любимого из своих сыновей.

Кто, кроме самого шейха, по праву мог бы сказать каравану «Стой!» или о шатре «Раскиньте его здесь»? Воткнутое в землю копье слегка покачивалось; углубление в дерне, сделанное им, станет ямкой, куда опустится основание первого шеста, поддерживающего свод шатра и обозначающего центр первой двери. Неподалеку было вкопано еще восемь других – всего три ряда опор, по три в каждом ряду. Затем, по его же зову, явились женщины и дети, которые стали извлекать из верблюжьей поклажи широкие полосы кошмы. Кто был вправе заниматься этим, кроме женщин? Разве не они в свое время состригли ножницами шерсть коричневых коз? Не они ли сплели эту шерсть в длинные нити? И не они – соткали из нитей широкие полотнища? А потом сшили эти полотнища между собой, соорудив таким образом великолепный настил на шатер на самом деле темно-коричневого цвета, но издалека кажущийся черным, как шатры по берегам Кедрона? И наконец, с веселыми шутками и смехом, все вместе, толкаясь, они протянули полотнища от шеста к шесту, вбивая в землю колышки и закрепляя за них растяжки. Когда же наконец были установлены наружные стены, сплетенные из камыша, – заключительный аккорд строительства по методу жителей пустыни – с каким напряженным волнением стали они ждать одобрения их работе от своего владыки! Войдя и выйдя из шатра, шейх обошел его снаружи, оглядел на фоне солнца, деревьев и озера и произнес, потирая руки:

– Отлично сделано! Раскиньте же и весь стан так, как вы умеете, а вечером мы усластим наш хлеб араком, а молоко – медом, и у каждого костра будут играть дети. С нами Бог! Нам не придется мечтать о сладкой воде, поскольку нашим источником будет озеро. И не придется нашим стадам питаться колючками, потому что поблизости вдоволь сладкой травы. Да будет с вами Бог, дети мои! Ступайте с миром!

И люди с веселыми криками бросились устраивать свои собственные жилища. Немногие же оставшиеся продолжили обустраивать шатер шейха: его слуги повесили матерчатую перегородку на центральный ряд шестов, разделив шатер на две половины. Правая часть шатра была предназначена для самого Илдерима, левая – для его бесценных коней, которых он собственноручно ввел туда под уздцы, поцеловав каждого и потрепав по шее. Затем у центрального шеста слуги соорудили стойку для оружия – дротиков и копий, луков, стрел и щитов. Надо всем этим они повесили саблю самого хозяина, изогнутую как серп молодого месяца, блеск клинка которой соперничал с блеском драгоценных камней, украшавших ее рукоять. С одной стороны стойки была развешана лошадиная упряжь, пестрая, как ливреи царской челяди; с другой – одежды шейха: длинные рубахи из полотна и тонкой шерсти, туники и штаны, а также множество головных платков разного цвета.

Тем временем женщины достали и собрали оттоманку, не менее необходимую для шейха, чем его борода, белоснежной волной спускающаяся ему на грудь. Они собрали вместе три части ее основания в виде квадрата, открытой стороной обращенного к двери; застелили ее коврами и поверх них набросали подушки, снова дождавшись одобрения своего хозяина. Теперь им оставалось только принести воды из озера и наполнить ею кувшины, а также развесить вдоль оттоманки бурдюки с араком. Когда все было закончено, Илдерим был доволен, как только может быть доволен араб – в своем шатре на берегу озера, под кронами деревьев Пальмового сада.

Таков был шатер, у входа в который мы расстались с Бен-Гуром.

Слуги уже ждали приказаний своего повелителя. Один из них снял с ног сандалии шейха, другой расшнуровал армейские калиги Бен-Гура, еще двое сняли с прибывших их пропыленную одежду, облачив в свежие рубахи из белого полотна.

– Войди во имя Господа и обрети покой, – сердечно пригласил хозяин своего гостя, обратившись к нему на разговорном диалекте улиц и площадей Иерусалима, и, полуобняв, подвел его к оттоманке. – Я сяду здесь, – сказал он, указав пальцем, – а здесь расположится мой гость.

Слова эти относились к женщине – в былые времена ее назвали бы служанкой, – которая кивнула головой и проворно набросала подушек и валиков, на которые было принято опираться спиной. После того как мужчины сели, она, принеся свежей воды из озера, омыла им ноги и вытерла их полотенцем.

– Мы в пустыне говорим, – начал Илдерим, поглаживая свою белоснежную бороду и раскладывая ее на груди тонкими пальцами, – что хороший аппетит является залогом долгой жизни. Обладаешь ли ты таким?

– Что ж, согласно этому, я проживу сотню лет, дорогой шейх, – ответил Бен-Гур. – Я голоден, точно волк у твоего порога.

– Но в отличие от волка ты не будешь прогнан от него. Ты отведаешь лучшие блюда, приготовленные руками наших женщин.

Илдерим хлопнул в ладоши.

– Ступай к страннику, что живет в шатре для гостей, и скажи ему, что я, Илдерим, желаю ему мира и спокойствия.

Стоящий у входа слуга склонился в поклоне.

– Скажи ему также, – продолжал Илдерим, – что я вернулся с гостем, который почтил меня, согласившись преломить со мной хлеб. И если мудрейший Балтазар захочет разделить нашу трапезу, угощения хватит на троих, да и птицам еще достанется немало.

Выслушав приказание, слуга отправился выполнять его.

– А теперь мы вкусим сладость отдыха.

Произнеся это, Илдерим устроился на оттоманке, как и в наши дни сидят на своих ковриках торговцы на базарах Дамаска. Оставив в покое свою бороду, он торжественно промолвил:

– Поскольку ты мой гость, испивший моего вина и готовящийся вот-вот отведать моего хлеба, не осерчай на меня за мой вопрос: кто ты есть?

– Почтенный шейх, – склонил голову Бен-Гур, спокойно выдержав пронизывающий взгляд старика, – молю тебя не считать невежливым, что я отвечаю вопросом на вопрос, но разве не было в твоей жизни такого времени, когда ответить на подобного рода вопрос значило бы совершить преступление против себя самого?

– Клянусь блеском Соломона, да! – ответил Илдерим. – Предательство самого себя столь же подло, как и предательство своего рода.

– Благодарю, благодарю тебя, дорогой шейх! – воскликнул Бен-Гур. – Никакого другого ответа мне и не надо. Теперь я точно знаю, что у тебя нет других мыслей, кроме как обрести уверенность в истине, которую я пришел просить, и что такая уверенность значит для тебя куда больше, чем моя бедная жизнь.

Шейх, в свою очередь, склонил голову, и Бен-Гур поспешил развить свой успех.

– Я почту за честь сообщить тебе, – сказал он, – что я, во-первых, не римлянин, как тебе могло бы показаться по имени, которое я ношу.

Илдерим провел рукой по бороде и бросил на гостя пронзительный взгляд из-под кустистых сдвинутых бровей.

– Должен также сказать тебе, – продолжал Бен-Гур, – что я израильтянин из племени Иуды.

Шейх слегка двинул одной бровью.

– Это еще не все. Шейх, я еврей, носящий в душе такую обиду на Рим, по сравнению с которой твоя – не более чем детский каприз.

Старик нервным жестом расправил бороду и свел брови так, что из-под них стало совершенно не видно его глаз.

– И еще: клянусь тебе, шейх Илдерим, клянусь тем заветом, который Господь заключил с моими отцами, – что если ты поможешь мне в мести, которой я ищу, то деньги и славу победителя гонок я уступаю тебе.

Сдвинутые брови Илдерима разошлись, он вскинул голову, лицо его посветлело. На нем явно читалось облегчение, охватившее этого человека.

– Довольно! – произнес он. – Если под твоим языком змеей свернулась ложь, то и сам Соломон не смог бы распознать ее. Я верю в то, что ты не римлянин, что ты еврей, носящий в душе обиду на Рим; и довольно об этом. Поговорим о твоем мастерстве. Есть ли у тебя опыт колесничих гонок? Умеешь ли ты обращаться с лошадьми – сможешь ли ты сделать их покорными исполнителями твоей воли? Сможешь ли заставить их выложиться во время гонки до последнего дыхания? Искусство это дается не всем, сын мой. Клянусь величием Господним! Мне доводилось знавать царя, который правил миллионами подданных, но не смог завоевать уважение своего коня. Заметь – я говорю не о тупых животных, таких же рабах, как и те, что правят ими, – но о тех, которые здесь со мной. Они тоже цари в своем роду, который восходит к первым фараонам; они мои друзья, которые делят этот шатер со мной. Благодаря долгому общению со мной они стали мне ровней; их инстинкты облагорожены нашим разумом; их чувства обострены нашей душой, так что теперь они понимают все, когда мы говорим о честолюбии, любви, ненависти и презрении. На войне они герои и в своих привязанностях искренни, как женщины. Эй, кто там!

Рядом с ними возник слуга.

– Приведи моих скакунов!

Слуга с поклоном отодвинул в сторону завесу, делившую шатер пополам, открыв вид на лошадей, которые застыли на месте, словно желая удостовериться в приглашении.

– Идите сюда! – обратился к ним Илдерим. – Почему вы не двигаетесь с места? Разве у меня есть что-нибудь, что не принадлежит и вам? Идите, говорю вам!

Кони медленно вошли.

– О сын Израиля, – обратился к Бен-Гуру шейх, – Моисей был могущественным человеком, – но – ха-ха-ха – я не могу удержаться от смеха, когда думаю о том, что он разрешил нашим праотцам владеть работящими волами и глупыми медлительными ослами, но запретил иметь в собственности лошадей. Ха-ха-ха! Неужели он сделал бы это, если бы увидел такого красавца – или такого – или вот этого?

С этими словами он гладил морды подходивших к нему коней и трепал их по выгнутым шеям с бесконечной лаской и нежностью.

– Да, здесь он был явно не прав, шейх, совершенно не прав, – с теплотой в голосе произнес Бен-Гур, тоже любуясь конями. – Моисей был воин и законодатель, возлюбленный Богом; но следовал путем войны – а на пути этом нет места любви ко всем живым созданиям, в том числе и таким.

Голова великолепных статей – с большими глазами, нежными, как у лани, наполовину скрытыми за густой челкой волос, и маленькими ушами, заостренными на концах и прядающими вперед, – уткнулась ему в грудь, раздувая ноздри и двигая верхней губой. «Кто ты такой?» – вопрос этот читался совершенно ясно, словно произнесенный человеческим языком. Бен-Гур узнал одну из беговых лошадей, которых он видел на скачках, и протянул ладонь к великолепному животному.

– Тебе будут говорить эти богохульники – да сократятся их дни под солнцем! – шейх заговорил с жаром, словно отвергая клевету в свой собственный адрес, – тебе будут рассказывать, что наши лучшие кони ведут свой род с Несейских пастбищ Персии. Господь дал первому арабу бесконечные пространства песка, безлесные горы да колодцы с горькой водой и сказал ему: «Владей своей страной!» Когда же бедняга возроптал, Всемогущий сжалился над ним и снова сказал: «Возрадуйся, поскольку я вдвойне благословил тебя по сравнению с прочими людьми». Араб, услышав это, возблагодарил Его и, исполненный веры, отправился на поиски этого благословения. Сначала он обошел все границы своей страны и ничего не нашел; затем направился в пустыню, он все шел и шел – и в самом сердце пустыни нашел радующий глаз островок зелени, на котором паслось стадо верблюдов и стадо лошадей! С радостью в сердце он стал пасти эти стада, лелеять и холить их, потому что именно они были самыми лучшими дарами Господа. И с этого зеленого островка пошли все лошади земли; они добрались даже до пастбищ Несеи и до ужасных северных ущелий, все время терзаемых вихрями, прилетающими с моря Холодных Ветров. Не сомневайся в моем рассказе. Впрочем, я могу доказать тебе его истинность.

Он снова хлопнул в ладоши.

– Принеси мне бумаги племени, – велел он возникшему перед ним слуге.

Ожидая, он играл с конями, ласкал их, похлопывал по шеям, гладил по щекам, расчесывал пальцами густые челки, оказывая каждому из них знаки внимания. Через некоторое время полог шатра откинулся, и шестеро слуг внесли сундук из кедровых досок, окованный для прочности бронзовыми полосами и с бронзовыми же петлями и замком.

– Да нет же, – сказал Илдерим, когда сундук был поставлен на ковер перед оттоманкой. – Я имел в виду не все документы – только касающиеся лошадей. Достаньте их и унесите все остальное.

Сундук открылся, явив взорам множество табличек из слоновой кости, нанизанных на кольца из серебряной проволоки. Поскольку таблички эти были куда тоньше вафель, их на каждом таком кольце помещалось не меньше нескольких сотен.

– Я знаю, – произнес Илдерим, захватив рукой несколько колец, – я знаю, с каким усердием писцы Храма в Святом городе записывают в свои книги имена новорожденных, чтобы каждый сын Израиля мог проследить свою родословную вплоть до самого начала, до времени патриархов. Мои предки – да будет благословенна память о них! – не посчитали святотатством позаимствовать эту идею и применить ее к своим лишенным дара речи слугам. Взгляни на эти таблички!

Бен-Гур взял в руки одну связку и, поднеся к глазам табличку, увидел, что поверхность ее покрыта арабской вязью, довольно грубо выжженной на поверхности таблички острым кончиком раскаленного металлического инструмента.

– Сможешь ли ты прочитать это, о сын Израиля?

– Нет. Тебе придется поведать мне их значение.

– Тогда знай, что на каждой табличке начертано имя жеребенка чистых кровей, который был рожден для моих праотцев за многие сотни прошедших лет; а также имена его матери и отца. Взгляни на них и обрати внимание на их возраст, тогда ты скорее поверишь в сказанное мной.

Некоторые из табличек были так истерты, что скорее напоминали листики. Все пожелтели от времени.

– В этом сундуке, теперь я могу сказать тебе это, я храню настоящую историю; настоящую потому, что она снабжена свидетельствами: от какого племени происходит каждый скакун, кто их родители, все самое важное о каждом из них. Так что я знаю все о тех, кто сейчас делит этот кров со мной, кто берет свою меру ячменя у меня с рук, с кем я разговариваю, как со своими детьми, с теми, которые целуют меня, как дети, поскольку им не дано дара речи. Теперь же, о сын Израиля, ты должен поверить всему, что я тебе рассказал, – и, если я властелин пустыни, всмотрись в моих приближенных! Стоит их отобрать у меня, и я превращусь в оставленного караваном больного старца, обреченного на смерть. Благодаря им я не испытываю груза лет, когда добираюсь караванным путем из одного города в другой. Так будет до тех пор, пока у меня хватит сил ступать рядом с ними. Ха-ха! Я мог бы поведать тебе о дивных делах, которые осуществили их предки. В свое время я непременно так и сделаю, но пока достаточно сказать то, что они, клянусь мечом Соломона, ни разу не были побеждены в гонках и никогда не подвели в погоне! Так было, заметь себе, на песках пустынь и под седлом; но теперь – даже не знаю сам – я впервые не уверен в них, поскольку им еще ни разу не приходилось бегать впряженными в колесницу. А для победы в таких гонках надо очень многое. У них есть гордость, скорость и надежность. Если я найду им такого колесничего, кому они подчинятся, они выиграют гонки. Сын Израиля! Если ты именно такой человек, клянусь тебе, я буду благословлять тот день, когда ты появился у моего порога. Поведай же теперь мне о себе.

– Теперь я знаю, – сказал Бен-Гур, – что по любви у арабов лошади следуют сразу же за детьми. Еще я знаю, почему арабские лошади лучшие во всем мире. Но, почтенный шейх, я молю тебя не судить обо мне по одним лишь словам, поскольку, как тебе известно, люди порой не оправдывают своих обещаний. Позволь мне испробовать твою четверню на здешних равнинах и вручи мне их узду завтра утром.

Лицо Илдерима снова прояснилось, и он хотел было что-то сказать.

– Минуту, почтенный шейх, еще одну минуту! – воскликнул Бен-Гур. – Позволь же мне еще кое-что добавить. Случилось так, что в Риме мне довелось узнать много про искусство конных ристалищ, хотя я никогда не думал, что это так пригодится в жизни. Я хочу сказать, что эти сыны пустыни, каждый из которых обладает скоростью орла и выносливостью льва, могут и не победить, если не привыкнут бегать все вместе в одной запряжке. В каждой четверне есть кто-то самый быстрый и самый медленный; и, если скорость зависит от самого медленного, неприятности всегда случаются с самым быстрым из коней. Так было и сегодня, колесничий не мог чуть попридержать самого ретивого из них, чтобы согласовать его движения с самым слабым. Возможно, этого не удастся сделать и мне во время пробного заезда. Тогда я честно скажу тебе об этом, даю тебе в том слово. Если же я смогу заставить их бежать как одно целое и, не поступившись своим духом, подчиниться моей воле, то тогда ты получишь сестерции и венок победителя, а я осуществлю свою месть. Что скажешь?

Илдерим внимательно слушал, машинально поглаживая бороду. Когда Бен-Гур закончил, он, усмехнувшись, произнес:

– Я думаю о тебе лучше, о сын Израиля. У нас в пустыне говорят: «Если ты умеешь готовить пищу из слов, то я посулю тебе целый океан масла». Завтра утром ты получишь лошадей.

Вслед за этими словами у противоположного входа в шатер послышалось какое-то движение.

– А вот и ужин готов! Кстати, сюда идет мой друг Балтазар, с которым ты непременно должен познакомиться. Он рассказывает одну историю, которая не может наскучить истинному израильтянину.

Вошедшим слугам шейх приказал:

– Унесите записи на место и отведите мои сокровища в их апартаменты.

Поклонившись, слуги бросились выполнять приказ.