На четвертый день плавания «Астрея» – такое имя носила галера – шла по волнам Ионического моря. Погода стояла ясная, устойчивый попутный ветер, казалось, нес с собой благословение богов.

Так как представлялось возможным догнать флот до того, как он прибудет к заливу острова Цитера, где была назначена встреча, Аррий, все более нетерпеливый, много времени проводил на палубе. Он делал для себя пометки, касающиеся различных сторон судовой жизни, и, как правило, оставался удовлетворенным. Сидя в кают-компании и покачиваясь в своем большом кресле, он постоянно возвращался в мыслях к гребцу под номером шестьдесят.

– Ты знаешь парня, который только что поднялся с банки? – наконец спросил он у хортатора.

– С номера шестьдесят? – переспросил тот.

– Да.

Надсмотрщик проводил взглядом гребца, в этот момент пробиравшегося вперед.

– Как вы знаете, – ответил он, – корабль спущен на воду всего месяц назад. Я еще не всех знаю.

– Он явно еврей, – заметил Аррий.

– Благородный Квинт наблюдателен, – почтительно поклонился надсмотрщик.

– И очень молод, – продолжал Аррий.

– Тем не менее – наш лучший гребец, – заметил его подчиненный. – Гребет так, что весло едва ли не ломается.

– А как ведет себя?

– Послушен; это все, что я о нем могу сказать. Однажды обращался ко мне с просьбой.

– О чем?

– Просил, чтобы я пересаживал его время от времени с правого борта на левый и обратно.

– Зачем?

– Он заметил, что люди, которые постоянно работают на одном борту, становятся кривобокими. Он еще сказал, что когда-нибудь, в штормовую погоду или во время боя, может внезапно возникнуть необходимость пересадить гребца с одного борта на другой, и тогда такой человек не сможет грести.

– Perpol! Свежая мысль. Что еще ты замечал за ним?

– Он чище других.

– В этом он римлянин, – одобрительно кивнул головой Аррий. – Ты знаешь, как он здесь очутился?

– Не имею понятия.

Трибун некоторое время задумчиво помолчал, а потом повернулся, направляясь к своему креслу.

– Если я буду на палубе, когда его смена закончится, – на ходу произнес он, – пошли его ко мне. Я хочу поговорить с ним наедине.

Два часа спустя Аррий стоял у аплюстры галеры, пребывая в состоянии человека, который понимает, что судьба стремит его к событию чрезвычайной важности, но может только ждать исхода, – в том состоянии, когда владеющий собой человек остается спокойно-холодным и даже может исполнять свои обязанности. Рулевой держал руку на тросе управления рулевыми веслами. Несколько моряков спали прямо на палубе в тени паруса, на рее устроился дозорный. Взглянув на нос корабля, чтобы проверить курс, Аррий увидел приближающегося гребца.

– Мой начальник назвал тебя благородным Аррием и сказал, что ты желаешь меня видеть. Я прибыл.

Аррий остановил восхищенный взгляд на юноше – высоком, жилистом, с блестящей на солнце кожей, под которой струилась густая красная кровь, – и представил себе, как бы тот смотрелся на арене. Манера поведения юноши произвела на него впечатление: в голосе гребца чувствовалось, что по крайней мере часть жизни он провел в изысканном обществе; большие чистые глаза смотрели скорее с любопытством, чем с вызовом. Под пристальным, упорным, требовательным взглядом трибуна, устремленным на него, лицо гребца осталось все тем же привлекательным юношеским лицом. Ничто – ни упрек, ни затаенная угроза – не портило это лицо, лишь давно рожденное сожаление наложило на него свой отпечаток, подобный отпечатку времени на поверхности картины. Невольно отражая произведенное на него впечатление, римлянин заговорил с гребцом как старший с младшим, а не как господин со слугой.

– Хортатор сказал мне, что ты его лучший гребец.

– Он чересчур высокого обо мне мнения, – ответил юноша.

– Ты уже долго этим занимаешься?

– Около трех лет.

– И все за веслом?

– Я не припомню дня, проведенного без него.

– Это тяжелая работа; мало кто выносит год, не ломаясь, а ты – ты ведь совсем молод.

– Благородный Аррий забывает, что дух гораздо больше способствует стойкости. С его помощью слабые выживают там, где ломаются сильные.

– Судя по твоей манере говорить, ты еврей.

– Мои предки были евреями задолго до первых римлян.

– Упрямая гордость твоей расы не пропала в тебе.

– Гордость нигде не говорит так громко, как в цепях.

– Но какие у тебя основания для гордости?

– То, что я еврей.

Аррий улыбнулся.

– Мне не довелось бывать в Иерусалиме, – произнес он, – но я слышал о правителях этого города. Я даже знавал одного из них. Он был купцом и плавал по морям. Вот кто воистину был рожден царем! А что выпало на долю тебе?

– Я должен отвечать тебе со скамьи раба. Так что моя доля – доля раба. Мой отец был одним из правителей Иерусалима и в качестве купца много времени проводил в поездках. Его знали, и ему воздавали почести при дворе великого Августа.

– Его имя?

– Итамар из рода Гуров.

Трибун в удивлении даже взмахнул рукой:

– Ты – сын Гура? – Немного помолчав, он спросил: – Как ты оказался здесь?

Иуда опустил голову, грудь его тяжело вздымалась под наплывом обуревавших его чувств. Справившись с ними, он посмотрел в лицо трибуну и ответил:

– Меня обвинили в попытке покушения на Валерия Грата, прокуратора.

– Тебя! – в еще большем удивлении воскликнул Аррий и даже отступил на шаг назад. – Так это ты! Об этой истории толковал весь Рим. Я услышал ее, когда мой корабль стоял на реке около Лодинума.

Трибун и раб обменялись молчаливыми взглядами.

– Я думал, что род Гуров исчез с лица земли, – первым нарушил молчание Аррий.

Поток милых сердцу воспоминаний унес гордость молодого человека; на глаза его навернулись слезы.

– О мама, мама! И моя маленькая Тирца! Где они? О трибун, благородный трибун, если ты знаешь что-нибудь о них, – юноша молитвенно сложил руки, – скажи мне все, что ты знаешь. Скажи мне, если они живы… если они живы, то где они? Что с ними? Молю тебя, расскажи мне все!

Протягивая к трибуну вытянутые в мольбе руки, он даже коснулся ими складок белоснежной тоги.

– Уже три года я помню этот ужасный день, – продолжал он. – Три года, о трибун, и каждый час был для меня целой жизнью, проведенной в страданиях, – целой жизнью в бездонной бездне со смертью, от которой спасала только работа! И за все это время – ни единого слова от кого бы то ни было, ни слова, ни даже шепота! О, если бы я мог только забыть, я бы непременно забыл! Если бы я только мог забыть эту сцену – как от меня отрывают мою сестру, последний взгляд моей матери! Меня касалось дыхание чумы; я побывал в сражениях; я слышал, как буря волнует море, и я смеялся, когда все остальные молились: смерть была бы мне облегчением. В тот день, чтобы спастись от погони, я греб так, что весло едва не ломалось. Самая малость могла бы помочь мне. Скажи мне, что они мертвы, если их нет; потому что они не могут быть счастливы, если потеряли меня. Ночами до меня доносились их голоса; я видел, как их тени бродят по волнам. Моя мать так любила меня! А Тирца – ее дыхание было нежнее белых лилий, она была подобна молодому побегу пальмы – так свежа, так нежна, так грациозна и прекрасна! Каждый день рядом с ней был для меня праздником. Она входила и уходила при звуках музыки. Я…

– Ты признал свою вину? – сурово прервал его Аррий.

При этих словах трибуна в юноше произошла удивительная перемена, резкая и мгновенная. Голос его посуровел, пальцы рук сжались в кулаки, все мышцы напряглись, глаза метали молнии.

– Ты наслышан о Боге отцов моих, – сказал он, – о всемогущем Иегове. Клянусь Его правдой и всемогуществом, клянусь любовью, которой Он одарил Израиль от начала времен, клянусь, что я невиновен!

Трибун был явно тронут словами юноши.

– О благородный римлянин! – продолжал Бен-Гур. – Хоть немного поверь мне и пролей свет в глубину моей тьмы!

Аррий принялся мерить шагами палубу.

– Разве над тобой не было суда? – внезапно остановившись, спросил он.

– Нет!

Римлянин в удивлении вскинул голову:

– Нет суда – нет и обвинения! Кто же принял решение о твоей судьбе?

Римляне, следует помнить, никогда не были столь привержены закону и формам его отправления, как во времена своего упадка.

– Меня связали и бросили в подвал башни. Я никого не видел. Никто со мной не говорил. На следующий день солдаты отвели меня к побережью. С тех пор я и стал галерным рабом.

– У тебя были какие-нибудь доказательства своей невиновности?

– Я был еще мальчишкой, слишком юным для каких-нибудь заговоров. Грат был совершенно незнаком мне. Если бы я хотел убить его, то выбрал бы другое время и место. Стоял самый разгар дня, он ехал под защитой целого легиона солдат. Я не смог бы убежать. К тому же люди моего класса более других расположены к Риму. Мой отец отличился на службе императору. У нас было что терять, мы владели большим состоянием. Пострадал бы не только я, но и моя мать, и моя сестра. У меня не было причин для злого умысла по всем соображениям: собственность, семья, вся моя жизнь, совесть, закон – а это для сына Израиля больше жизни – удержали бы мою руку, даже если бы шальная мысль и пришла мне в голову. Я же не безумец. Я бы предпочел смерть позору; поверь мне, я до сих пор молю ее прийти ко мне.

– Кто был с тобой, когда был нанесен удар?

– Я стоял на крыше дома – дома моего отца. Со мной была Тирца – совсем рядом со мной, добрая душа. Мы с ней вместе перегнулись через парапет и смотрели, как марширует легион. Под моей рукой от парапета оторвалась плитка и упала на Грата. Мне показалось, что я убил его. Какой же ужас я испытал!

– А где была твоя мать?

– В своей комнате под нами.

– Что с ней стало?

Бен-Гур стиснул руки и еле сдержал готовый вырваться стон.

– Я не знаю. Я видел, как солдаты оттащили ее от меня, – это все, что я знаю. Потом они выгнали всех, кто жил в доме, даже скотину, и опечатали ворота для того, чтобы никто не мог в него вернуться. Я спрашивал про нее. Уж она-то, во всяком случае, невиновна. Я мог бы простить… О, прошу прощения, благородный трибун! Не подобает рабу вроде меня говорить о прощении или о мести. Я обречен ворочать веслом до конца жизни.

Аррий внимательно слушал юношу. Он призывал себе на помощь весь свой опыт обращения с рабами. Если эта история была выдумкой, призванной разжалобить его, то игру следовало признать превосходной; с другой стороны, если это было правдой, то в невиновности еврея не было никаких сомнений; а если он был невиновен, то слепой гнев не делал чести властям. Целая семья поплатилась своим существованием во искупление простой случайности! Мысль эта возмущала его.

В пользу молодого человека говорило много обстоятельств, и над некоторыми из них стоило задуматься. Может быть, Аррий знавал Валерия Грата и не испытывал к нему никакой симпатии. Возможно, ему доводилось знать и старшего Гура. Взывая к трибуну, Иуда спрашивал его об этом и, как можно заметить, не получил никакого ответа.

Трибун не знал, как ему поступить, и явно колебался. Власть его была велика. На судне он был единоличным властителем. Вся его натура склоняла его к милосердию. Доверие его было завоевано. И все же, сказал он себе, спешить не следовало – по крайней мере до тех пор, пока не придем в Киферу; без лучшего гребца не обойтись; а пока что следовало повременить и узнать как можно больше. Во всяком случае, ему следует убедиться, что это и в самом деле Бен-Гур и все сказанное им – правда. Обычно рабы склонны ко лжи.

– Довольно, – вслух произнес он. – Ступай на свое место.

Бен-Гур поклонился, еще раз взглянул в лицо своего господина, но не увидел в нем ничего, дающего повод к надежде. Помедлив, он произнес:

– Если ты снова вспомнишь обо мне, о трибун, то пусть в твоей памяти всплывет одно: что я молил всего лишь дать мне знать о моей семье – матери и сестре.

С этими словами он направился к своему месту.

Аррий проводил его восхищенным взглядом.

«Perpol! – думал он. – Если его обучить, как бы он смотрелся на арене! Какой бы он был колесничий! Клянусь всеми богами! В такую бы руку да меч!»

– Постой! – бросил он вслед юноше.

Бен-Гур остановился, и трибун подошел к нему.

– Если бы ты был свободен, что бы ты стал делать?

– Благородный Аррий шутит надо мной! – трясущимися губами произнес Иуда.

– Нет, клянусь богами, что не шучу!

– Тогда я охотно отвечу. Я посвятил всего себя, чтобы выполнить свой первейший долг в жизни. Не думал бы ни о чем другом. Не знал бы ни сна, ни отдыха до тех пор, пока моя мать и Тирца не вернулись бы домой. Сделал бы все, чтобы они были счастливы. Они много потеряли, но, клянусь богами своих отцов, я дал бы им куда больше!

Ответ этот был совершенно неожиданным для римлянина, он даже на мгновение потерял нить разговора.

– Я говорю о твоих жизненных планах, – продолжал он, придя в себя. – Если бы оказалось, что твои мать и сестра умерли или пропали без вести, что бы ты стал делать?

Лицо Бен-Гура заметно побледнело, он отвернулся от трибуна и посмотрел в море. В его душе явно боролись какие-то сильные чувства; совладав с собой, он снова повернулся к трибуну.

– Какое занятие в жизни я бы выбрал? – переспросил он.

– Да.

– Трибун, я отвечу тебе совершенно искренне. Вечером накануне того ужасного дня, о котором я тебе рассказал, я получил разрешение стать солдатом. Я и теперь думаю точно так же; и даже если бы во всем мире была бы одна-единственная военная школа, я бы направился туда.

– Палестра! – воскликнул Аррий.

– Нет, римский лагерь.

Хозяин не может, не рискуя, давать советы рабу. Аррий осознал свою неосторожность и тут же сменил тон и манеру разговора.

– Теперь ступай на место, – сказал он, – и не думай, что от нашего разговора ты извлек какую-то выгоду. Может быть, тебе всего лишь удалось меня позабавить. Или… – он задумчиво отвел взгляд в сторону, – или, если ты питаешь на это какую-то надежду, сделай выбор между славой гладиатора и солдатской службой. Первое может принести тебе расположение императора, второе же ничего тебе не даст. Ты не римлянин. Ступай!

Через пару минут Бен-Гур снова занял свое место на скамье.

Работа никогда не в тягость мужчине, если на сердце у него легко. Иуда даже не замечал весла в своих руках. В сердце его теплилась надежда. Предупреждение трибуна – «Может быть, тебе всего лишь удалось меня позабавить» – хотя и всплывало у него в памяти, но тут же забывалось. То, что его призвал к себе могущественный человек, велевший рассказать о себе, было подобно хлебу, которым он питал свою изголодавшуюся душу. Без всякого сомнения, за этим должно было последовать что-то хорошее. Надежда витала над ним, и он молился про себя: «О Боже! Я верный сын Израиля, возлюбленного Тобой! Помоги же мне, молю Тебя!»