Вскоре каждый из нас уже занимался своим делом – Анжелика готовила тесто, Лали замешивала, а я раскатывал. Я чувствовал себя одним из семи гномов, вернее, из трех. Но и этого было достаточно. Наши движения были размеренными, согласованными – идеально выверенный кондитерский танец.

Я вырезал формочками человечков и узнавал давно забытые запахи: корица, гвоздика, анис… Запахи детства. Я наслаждался и новыми ощущениями – самозабвенно месил тесто красивого янтарного цвета, учился пользоваться скалкой. Я вдруг обнаружил, что мне это нравится. Анжелика даже позволила облизать ложку, которой она замешивала пряничное тесто.

Я следил за своими человечками, глядя через стеклянную дверцу духовки. Я не хотел, чтобы они подгорели. Увидев, как они поднимаются, я испытал огромную гордость. Я смотрел на двух смеющихся женщин. Анжелика лила в тесто мед, а Лали перемешивала. Мягкий свет разноцветных фонариков, тепло духовки, чудесный запах, теплый голос Ната Кинга Коула, который пел Joy to The World – этот момент был идеальным. Я знал, что никогда его не забуду.

В этой кухне, в компании Лали и Анжелики, я узнал, что такое семья. И, как любое большое открытие, оно причиняло и боль, и радость. Боль, потому что приходит понимание, сколько времени, любви и радости ты потерял, и радость, оттого что теперь ты знаешь, что это такое.

Моя защитная оболочка начала таять, как масло, которое Анжелика добавляла в тесто. Я впервые задумался о том, что, возможно, я ошибался. Возможно, добровольное одиночество было не таким уж хорошим решением. Уходя от других, ты уходишь и от себя. Я почувствовал, как замок, на который было заперто мое сердце, немного ослаб. Это и есть та рождественская магия, о которой говорил Николя?

– Ты плачешь? – спросила меня Лали.

Я потер веки.

– Мука в глаз попала.

Она подошла ко мне, и я заметил крошку теста у нее в волосах. Не раздумывая, с безумной смелостью, которую дала мне наша близость в этот момент, я позволил себе стряхнуть ее. Наши лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Я чувствовал ее дыхание, пахнущее корицей. Ее глаза горели так ярко, но я видел в них и осторожность. Это были глаза женщины, которая знает, что такое страдание, и больше страдать не хочет. Зазвонил таймер духовки, и мы вздрогнули. Первая партия пряников была готова. Мы быстро отступили друг от друга. Я вытер вспотевшие ладони о фартук, Лали поправила прядь, которая и так была в полном порядке.

Анжелика открыла духовку, и комнату наполнил сладкий запах, окутывая нас ароматами карамели, мускатного ореха и имбиря. Она поставила горячий противень на стол, чтобы мы могли полюбоваться нашими человечками. Не хочется хвастаться, но это были настоящие шедевры! Некоторые, к сожалению, стали жертвами моей неопытности в обращении с формочками, так что полный комплект конечностей был не у всех. Но кому нужен пряничный человечек с двумя ногами или двумя руками?

– Великолепно!

Таков был вердикт Анжелики, и я почувствовал себя так, будто получил Нобелевскую премию по кондитерскому делу. Но тут я вспомнил вкус булок, которые она предлагала на завтрак, и подумал, что она, возможно, не лучший судья в этом вопросе. Однако блеск в ее глазах стоил каждого однорукого и косоглазого пряничного человечка.

На кухню ворвалась Кристаль. Ее шерстка вся была в красной краске и блестках, а сама она напоминала рождественский шар на четырех лапах.

– Так, в творческой мастерской, что-то вышло из-под контроля, – заметила Анжелика, подхватывая Кристаль на руки. – Пора угомонить малышей.

Она указала на стол, где лежали наши человечки.

– Осталось только расписать их глазурью, и дело будет сделано.

Она расцеловала нас и покинула кухню.

Мы с Лали остались вдвоем, и мне вдруг стало очень жарко. Наверное, от духовки. Мы готовили глазурь, понимая друг друга без слов. Пока глазурь загустевала, я думал о сюрпризах, которые преподносила мне жизнь. До сих пор большинство из них были плохими, но в это Рождество что-то изменилось.

Если бы я не вытащил рукопись «Примирения» из стопки других, получивших отказ, если бы ее автором был не почтограбский Санта-Клаус, если бы он не поручил мне важную миссию – все ради своей дочери… я бы никогда не пережил все эти моменты. Я бы сидел дома и отвергал Рождество.

Чем больше я думал об этом и о Лали, тем больше мне было не по себе. Я должен был сказать ей правду. Мне казалось, что я своим молчанием порчу наши доверительные моменты.

Я незаметно поглядывал на нее, пока она наполняла кондитерский мешок красной глазурью. Лали сосредоточенно хмурилась, и в то же время в ее глазах читалась детская радость. Вдруг она повернулась ко мне, и я почувствовал, что меня застукали.

– В чем дело? У меня глазурь на носу? – спросила она, смеясь.

Почему красивые девушки становятся еще более очаровательными, когда в волосах у них мука, а пальцы перепачканы глазурью?

– Лали, мне нужно тебе кое-что сказать.

Вернувшись к серьезности, она прикусила губу.

– Не стоит. Я и так все знаю.

– Правда?

– Да.

– Но как?

Она сердито отложила кондитерский мешок.

– Ты что, считаешь меня идиоткой? Это же было очевидно.

– Неужели?

– Ты приехал из большого города, принимаешь участие во всех наших мероприятиях. Ты думал, я не замечу?

Я хотел подойти к ней, но она отступила. Я чувствовал одновременно облегчение и ужас. Мне хотелось, чтобы она узнала правду из моих уст. Нужно было многое объяснить.

– Ты должна понять…

– О, я прекрасно все поняла.

– Я не знал, что так выйдет. Это все из-за твоего отца…

– Не впутывай в это моего отца! Он тут ни при чем.

– Ну все-таки отчасти…

Она потерла виски и глубоко вдохнула. Очевидно, ей тоже было нелегко.

– Давай сменим тему.

Не глядя больше на меня, она взяла еще один кондитерский мешок – для зеленой глазури.

Сменить тему? Как она может так легко?

– Лали, я хочу, чтобы ты знала, что я искренен с тобой…

Под мышками у меня начали образовываться огромные темные пятна. Я собрался с духом и сказал:

– В общем, я хотел сказать, что честно очень стараюсь на этом Рождественском марафоне.

Она посмотрела мне прямо в глаза. Если бы я героем романтических комедий, одним из тех уверенных в себе мужчиной, это был бы идеальный момент, чтобы поцеловать ее. Я бы решительно подошел к ней, коснулся ее щеки и прижался бы своими губами к ее губам. Но я – это всего лишь я, а не джентльмен-вор-поцелуй.

Время будто остановилось. Интересно, думает ли Лали о том же, о чем и я? Надеется ли, что я сделаю первый шаг? Или просто задается вопросом: почему я стою тут, уставившись на нее?

В жизни каждого мужчины бывает момент, когда нужно уметь заявить о себе. Я собрал все, что осталось от моего мужества, и подошел к ней. Мы вот-вот должны были оказаться в романтической комедии.

– Я не люблю жуликов, – вдруг заявила Лали.

Очевидно, мы с ней играли в разных фильмах.

– Но я тебя не обманываю!

– Итак, как же все обстоит на самом деле?

– Дело в том, что я…

– Ты сжульничал с иглу.

– Что?!

– Не держи меня за дурочку. Ты не мог построить его один. Это невозможно.

Ах вот в чем дело! Значит, она с самого начала говорила об иглу! Я почувствовал такое облегчение, что больше ни секунды не думал о том, чтобы признаться ей, зачем я тут на самом деле. Я просто не мог снова ее расстроить.

И я кивнул.

– Ты угадала.

– А! Я так и знала! – воскликнула она, указывая на меня обвиняющим пальцем, словно Эркюль Пуаро, заставляющий преступника признаться в содеянном.

– Я позвонил другу, и он прочитал мне инструкцию о том, как строить иглу.

– И все? И никакой другой помощи? Никого, кто строил иглу вместе с тобой?

– Нет, клянусь!

Я увидел искорку восхищения в ее глазах. Возможно, помощь по телефону – это не так уж и страшно.

– Думаешь, нам грозит дисквалификация? – встревоженно спросил я.

Лали пожала плечами и подошла ближе.

– Никто не должен об этом знать. Это будет наш маленький секрет.

Между мной и Лали накопилось слишком много секретов…