Мы на пороге катастрофы. Преодолеваем этот порог с надеждой, что всё обойдется.

«Но на этот раз знаем: не пронесет, это уже случилось», – написала я в каком-то своем тексте. И уже оглядываемся назад. Понимаем, что лучше бы было не цепляться за сохранение электростанций, наличие которых отсрочило принятие адекватных решений, и т. д. Одновременно проживаем несколько стадий катастрофы.

Мне говорят: жители Киото не чувствуют угрозы. Если судить из Парижа, кажется, что вся Япония подверглась землетрясению. Это не так. С точки зрения жителей западных частей страны, они уже получили свое, когда произошло землетрясение Хансин-Авадзи в 1995 году. Нужно очень скептически, если не критически относиться к тому, как на Западе трактуются события, какими их подают японские СМИ. Почитать их, так вся Япония – это Токио. Даже если столица не была напрямую затронута, достаточно было, чтобы катастрофа задела ее в малой степени: плановое отключение электричества в связи с проблемами на электростанции в Фукусиме, – чтобы СМИ взорвались. Это нельзя сравнить с тем, как освещается положение в других регионах страны. 30 марта получаю послание от одного друга, скотовода в Окаяме. Он радуется тому, что двадцать семь лет назад покинул Токио и обосновался в деревне. Нацеленность СМИ на Токио ему невыносима.

Университеты на севере Японии приостановили вступительные экзамены, которые должны были проводиться в эти дни. Позднее стало известно, что и в других местах произошло то же самое, в том числе в государственных университетах, которые должны были принять кандидатов из северных регионов, но не смогли этого сделать из-за того, что перемещение по стране было проблематично. Подобные нарушения нормального хода событий не случались в нашей стране со времен студенческих волнений 1969 года, когда Токийский университет отменил вступительные экзамены. 2 апреля университеты других регионов, как частные, так и государственные (тот же Токийский университет), на месяц отложили начало занятий, обычно приходящееся на первые дни апреля, чтобы позволить студентам северных частей страны справиться с ситуацией.

Мой взгляд случайно натыкается на французские карикатуры «Большой волны» Хокусая. Иные комментаторы желают увидеть в ней символ цунами, но эта гравюра, великолепно представляющая волны в открытом море у Канагавы, не имеет ничего общего с цунами! Бедный Хокусай.

Это показатель того, до какой степени страх поселился даже среди европейцев, как это бывает с теми, кто чуть не утонул в море: они ни за что больше не согласятся приблизиться к водоему. Так действует посттравматический синдром.

Мой издатель Поль считает, что, может быть, я пишу для того, чтобы изгнать беса. Да, наверное. Берешь то или иное событие и зажимаешь его тисками слов и предложений, чтобы поместить его в некую форму, как помещают радиоактивные частицы в реактор.

У каждого писателя своя коробка с инструментами, свой словарь. Даже если он обладает неограниченным знанием в области того языка, на котором пишет, есть слова, которых он никогда не употребляет. Они не являются частью его мироздания. Что касается меня, мне никогда не пришло бы на ум употребить слово «радиоактивный» в каком-либо тексте.

Помню, один тунисец говорил мне во время Жасминовой революции: «Вы и представить себе не можете, что происходит, люди на улице так запросто общаются, помогают друг другу; какая-то женщина кормит молодежь, вышедшую на улицы, такого никогда не было». Я тогда еще подумала: да, я знаю, так всегда бывает в минуты катастроф и в последующие за ними дни. Между людьми вдруг возникает единодушие, одни кормят чужих детей, другие помогают пожилым. Но я не посмела сказать ему об этом, поскольку боялась, что буду неправильно понята, а также того, что создастся впечатление, будто я смешиваю одно с другим. И потом, эта революция – счастливый момент в жизни людей, и мне не хотелось бы омрачать его разговорами о катастрофе. Однако именно это происходит сейчас в Японии. Ребекка Солнит посвятила свою книгу «Рай, построенный в аду: необычные сообщества, возникающие в результате катастрофы» той почти утопической общности, которая возникает вследствие больших катастроф. Автор считает подобную общность всеобъемлющей. Мне не удалось достать эту книгу, но, судя по всему, она описывает на опыте США такие явления, как вдруг возникающая солидарность людей, удивительное счастье от взаимопомощи, которое дает о себе знать сразу после какого-нибудь наводнения, землетрясения или теракта, когда между людьми зарождается нечто вроде чувства равенства перед лицом нависшей беды.

Находиться в состоянии горячки, которая охватывает писателя за работой, – это ли не счастье для пишущего человека. Так должно быть. И вот впервые горячка творческого труда представляется мне не счастьем, а собственноручно причиняемой болью. Это происходит со мною впервые, и я сожалею, что приходится приобретать столь напряженный опыт.

И всё же на протяжении нескольких последних дней я задаю себе вопрос: так для чего же я пишу? Что я пытаюсь выразить на бумаге? Что светится на экране моего компьютера?

Я вполне могла бы в день землетрясения возвращаться из Пномпеня. Незадолго до того я была в Камбодже и чуть было не взяла обратный билет на 11 марта. Тогда я узнала бы о произошедшем, находясь транзитом в Тайбэе.

В Пномпене улицы оживлены, повсюду многолюдно, машины и коляски рикш прокладывают себе дорогу в толпе. Кажется, что этот город никогда не бывает безлюдным. Похожее ощущение возникает в Бейруте, где современные здания теснятся вдоль дороги, нависшей над морем, со всеми их дорогими лавками и фешенебельными отелями.

Мы, иностранцы, не проживающие в этих городах постоянно, связываем с ними картинку, основанную на нашем историческом восприятии, картинку опустошенных городов, познавших беду. В то время как их жители, накладывая каждый день небольшой слой повседневной жизни на образ города, мало-помалу изменяют его облик. Или, скорее, столь отчетливый образ катастрофы, который был присущ этим городам некогда и который продолжает жить в нашем восприятии, всё более размывается под действием этих наложений.

Город, в котором ты не живешь, не что иное, как совокупность неподвижных, абстрактных картинок, которые не способно изменить время. Это просто картинка и ничего более.

Разумеется, Пномпень не готов забыть о своем прошлом, но большая часть его населения не достигла тридцати лет, его жители по большей части родились после войны и режима красных кхмеров. Эта история принадлежит им лишь как история, о которой им рассказали, которую до них донесли, но не как нечто пережитое. Я пытаюсь вообразить себе этих людей, которым навязчиво преподносят образ драматического прошлого, которое по-настоящему им не принадлежит. До каких пор этот город, эти города будут восприниматься таким образом? Когда вступает в силу забвение?

Лишь бы только новая катастрофа не заставила поблекнуть образ Токио. А может, уже слишком поздно и город необратимо осквернен?

В японской кухне в большом количестве используются водоросли. Для здоровья нет ничего лучше, поскольку они содержат много йода. И вот уже японцы бросились покупать водоросли в астрономических количествах, думая, что таким образом предохранят себя от радиации. Дурная шутка.

Очень быстро становится известно, что стоит загрязнить море, как водоросли не только перестают бороться с радиоактивными веществами, но еще и накапливают их.

Выступление Исии на круглом столе с последующим обсуждением состоялось в амфитеатре Университета Париж-VII. Народу собралось много. Обычно подобного рода мероприятия не привлекают молодежь. Сегодня же, кажется, довольно большая часть публики состояла из студентов. В зале царила необычная атмосфера. Публика пришла послушать поэзию, но нам, читающим стихи, нелегко было делать вид, что ничего не произошло.

Перед тем как начать чтение, Исии вкратце поясняет, что тексты были отобраны задолго до катастрофы и выбор носил случайный характер.

Он правильно сделал, дав такое пояснение. В то же время я не могу отделаться от мысли, что это не случайно.

Мне также пришлось столкнуться с подобного рода совпадением. В прошлом году в содружестве с художником и композитором Эдди Ладуаром мы создали звуковой спектакль, с которым отправились в турне. Меня заинтересовало затопление Бостона патокой 15 января 1919 года, в котором погиб двадцать один человек и сто пятьдесят были ранены. Взорвалась цистерна высотой в пятнадцать и диаметром в двадцать семь метров, содержавшая до восьми миллионов семисот тысяч литров мелассы.

Прежде всего меня заинтриговала несуразность происшедшего, я задумалась над тем, как можно описать канун той или иной катастрофы.

В принципе катастрофу можно описать только задним числом. Невозможно знать заранее, что она произойдет, иначе катастроф не было бы вообще.

В данном конкретном случае, вероятно, бостонцы были предупреждены запахом мелассы, который исходил из поврежденной цистерны. Из документов видно, что жители города знали об отверстии и запасались патокой прямо из него. Подобные кануны редки.

Мне хотелось попробовать описать атмосферу, царившую в городе, такую явственную и в то же время неопределенную, свидетельствующую о том, что уже наступило то, чего еще нет.

Текст был закончен 27 февраля 2010 года, я назвала его просто «Канун».

На следующий день ураган «Ксинтия» обрушился именно на те области, в которых должен был состояться наш концерт-чтение.

Тацухико Исии читает свой текст; вот выдержка из него:

Как просто провести децимацию человечества! Достаточно того, чтобы Земля шевельнулась (совсем немного)

Прожить тише воды ниже травы и сгинуть с лица земли, как червь, – только и хватило времени, что испустить короткий крик

Но ты-то знаешь! Больше всего следует опасаться людей (да-да!)

Человечество (уже) погибло? Море вспенилось. Земля покачнулась. Это длилось всего мгновение

Как и почему происходит случайность? Да и случайность ли это? Я не хочу сказать, что поэты могут предсказывать катастрофы. Нет связи между причиной и следствием. Просто катастрофы, неисчислимые, природные или человеческие, случаются в мире, и в этом смысле, если катастрофа еще не наступила, значит, она впереди.

Что касается писателей и художников, которым этот вопрос не дает покоя, – что ж удивительного в том, что их творения, их мысли ненамного опережают катастрофу или совпадают с нею по времени?

Случилось так, что запись «Кануна» была размещена Эдди в интернете, а я в свою очередь разместила ее в Facebook 10 марта 2011 года. Именно в этот день. Такое бывает. Важно не позволять случаю застать нас врасплох; такого рода совпадения сами по себе ничего не значат.

Когда задаешься вопросом «Что можно сделать после катастрофы?», многажды поставленным в мире, главное – помнить, что мы стоим на пороге других, будущих катастроф, а значит, нужно также думать о том, что можно написать перед катастрофой или между двумя катастрофами, причем последнее состояние – перманентное и мы в нем живем.

Исии говорит, что не смог бы написать танка о землетрясении. Это заставляет меня понять одно: вероятно, можно писать о катастрофах, но после того, как они произошли. Написать поэму после – разумеется, можно. А вот во время – нельзя. Я не смогла бы написать поэму во время катастрофы.

Я также понимаю: то, что я пишу в данный момент, не относится к разряду литературы.

Это «отчет о событиях».

Я составляю отчет, самый искренний из возможных.

Картины землетрясения и цунами, проносящиеся перед моими глазами, вызывают воспоминания о прочитанных книгах и просмотренных телевизионных передачах. Например, пассаж из романа «Мелкий снег» Танидзаки, в котором описывается хансинское наводнение 1938 года. А также всплывает в памяти образ человека, бредущего вдоль железной дороги, я не сразу нашла, из какого это произведения. Один мой друг напомнил мне, что речь идет об эпизоде из книги «Семья Нирэ» Морио Кита, который в какой-то момент вспоминает большое землетрясение, поразившее Токио и его окрестности в 1923 году. Герой книги, находящийся в Хаконе, в сотне километров от Токио, возвращается пешком в столицу. Сесиль Сакаи рассказала мне также о повести Танидзаки, один из героев которой подвержен галлюцинациям и неотступно думает о Великом землетрясении.

За круглым столом и последовавшим за ним ужином ощущается какая-то неловкость. Каждый не сводит глаз с сотового телефона – «на всякий случай», вдруг появится что-то новое. Толчок в Сидзуоке магнитудой шесть баллов. Это еще ближе к тем местам, где живут мои родители. Я пытаюсь связаться с ними, но безуспешно. Меня охватывает паника.

На вопросы беспокоящихся слушателей Тацухико Исии шутливо отвечает: «Если император покинет Токио, нам всем придет конец».

Император в Японии всё равно что счетчик Гейгера.

Несколько часов спустя мне наконец удается выйти на связь с родителями. Они сохраняют невероятное спокойствие. Я схожу с ума, находясь далеко от места событий, притом что с бедой столкнулись они.

Странно, но я чувствую себя во власти того же ощущения, которое испытывала в месяцы, предшествовавшие смерти моего дедушки. Ближе него у меня не было человека. Он был серьезно болен, и мы знали, что дни его сочтены. В Париже я всё думала, когда мне следует вернуться в Японию, чтобы очутиться там «вовремя», и вместе с тем страшилась этого, как будто мое возвращение могло ускорить его конец. Это казалось чем-то из разряда суеверий, но это было так, я ждала известий в Париже, ведя обычный образ жизни и испытывая страх.

Такое ощущение, что ты живешь накануне какого-то события, свершения которого ты не желаешь допустить.

Тобой владеет желание, чтобы этого не произошло, но ожидание настолько невыносимо, что ты уже почти хочешь этого и сильно зажмуриваешь глаза, надеясь, что за это время неминуемое свершится.

Ведь время назад не отмотаешь.