Разговариваю с Мидори Судзуки, редактором литературного журнала, которая сразу после землетрясения побывала во Франции. Вот что она мне говорит: «Читая газеты, слушая радио, которые хвалят скромность и дисциплинированность японцев, я подумала, что речь идет не о достоинстве японцев вообще, а о достоинстве японцев, живущих на севере страны. В день землетрясения в Токио я видела солидарность людей, отличающихся примерными вежливостью и дисциплинированностью. Но когда я вижу, как потерпевшие сдерживают слезы, благодарят всех и находят в своем беспрецедентном горе силу принимать судьбу, которая свалилась им на голову, никого при этом не обвиняя, я не могу перестать думать, что в Токио всё, например, было бы несколько иначе. На долю людей, живущих на севере Японии, всегда выпадало больше трудностей, чем на долю жителей любого другого региона, из-за враждебности природы. Именно это и одарило их таким высоким и душераздирающим человеческим достоинством».

Послушав ее, я вспомнила, что Хисао Накаи также приводит пример, имевший место во время Второй мировой войны: батальоны, явившиеся с севера, не грабили, в противоположность другим.

Я не знаю, как это было на самом деле. Но в чем я уверена, так это в том, что «японский менталитет» или «японская дисциплина» не существуют на национальном уровне. Существует посткатастрофическая универсальная утопия, о которой говорит Ребекка Солнит, эта утопия реализуется во время чрезвычайных ситуаций. И есть еще достоинство, свойственное тем, кого сформировала суровость условий существования, —таким, как жители севера Японии.

Написав это, я задумалась. Мысли мои о севере. О регионе Тохоку, периферии, всегда служившей тылом для Токио, который ничтоже сумняшеся использовал его. Между концом 1950-х годов и началом 1970-х годов этот регион поставлял в Токио большую часть дешевой рабочей силы. Едва выйдя из школьного возраста, молодые люди из Тохоку отправлялись на фабрики и в мастерские. И сегодня еще в зоне катастрофы осталось большое количество заводов, оттого что рабочая сила там по-прежнему не такая дорогая, как в других местах, кроме того, туда легко добраться из столицы. Было бы неразумно, учитывая расстояние, устроить промышленную зону, например, в Окинаве, даже на те же средства.

Из Токио регион Тохоку виделся всегда как отсталая периферия, хотя и географически близкая. В глазах токийцев это глубинка, даже в языковом отношении: выговор жителей Тохоку рассматривается как один из самых сложных для понимания.

Меня озадачивает как то, о чем я только что написала, так и то, каким представляется всем Тохоку. Может быть, когда я говорю, что меня волнует выговор потерпевших из Фукусимы, отвечающих на вопросы корреспондентов, я поддаюсь, в свою очередь, некоторому ориентализму? Написав об этом выше, я заколебалась. Имею ли я право говорить о менталитете людей с севера как о чем-то однородном, притом что Тохоку насчитывает семь префектур, очень разных и обширных? Связывая историю людей с севера с их реакцией на землетрясения, не попадаю ли я в ту же ловушку, что и иностранцы, восторгающиеся раздутой японской дисциплинированностью, выдуманной ими на пустом месте?

В то же время не могу перестать думать о том, что после землетрясения в Хансин-Авадзи появилось больше того, что свойственно человеческой природе, то есть стало больше эгоизма и конфликтности, даже если солидарность между людьми и превалировала. Впрочем, мое восприятие выговора жителей Тохоку с его напевностью было искренним. Может быть, разница в восприятии зависит от самой природы землетрясения, которое на этот раз спровоцировало больше отчаяния, чем любое другое ранее, а вовсе не от менталитета жителей потерпевших регионов? Или СМИ стали другими, что тоже весьма вероятно? Мне не удается разрешить этот вопрос. Он встал передо мной со времени землетрясения и всё еще не дает мне покоя.

В то самое время, когда я пишу эти слова, в 22:39 в поезде, возвращаясь домой, начинает трезвонить мой сотовый: «Тревога! Толчок!» Мобильные других пассажиров тоже не молчат. Вагон вдруг взрывается концертом, исполняемым на мобильниках. Толчок произошел в префектуре Тиба. Поезд слегка потряхивает.