Репрезентация истории и исторической личности стоит, как известно, в центре творчества Вальтера Скотта. Специфика скоттовского подхода к истории становится в последнее время предметом интереса профессиональных историков [14], однако выпадает из поля внимания литературоведов. Задача настоящей статьи – обозначить и систематизировать некоторые ключевые моменты исторической обоснованности скоттовских персонажей.

Вальтер Скотт (1771–1832) как писатель и личность внес неизмеримый вклад в литературное и общественное движение в Европе конца XVIII – первой трети XIX века. Еще при жизни он достиг апогея славы, которая к концу века померкла, ибо ему стали отказывать в умении разрешать проблемы современности, обвиняя при этом в ортодоксальности взглядов. Между тем историко-философские воззрения Скотта начали формироваться в конце XVIII века. Он полагал, что писатель обязан стремиться к объективному изображению своих героев за счет как развития, так и преодоления своих национальных, политических и историко-философских симпатий [23, c. 14].

Военные успехи Наполеона в Европе способствовали тому, что англичане стали активно искать в своей истории личности, которые принесли воинскую славу стране. Таким казался им Ричард I Плантагенет (1157–1199). Победоносная осада Ричардом порта Аккра в Палестине во время Третьего крестового похода противопоставлялась египетской компании Наполеона, когда он так и не взял эту крепость, защитой которой руководили англичане. В связи с этим в Англии сформировалось мнение, согласно которому страна возвеличит свое национальное достоинство, если вернет то нравственное состояние духа, которое было свойственно англичанам в эпоху царствования Плантагенетов.

Скотт признавал рыцарскую доблесть Ричарда I. Дважды обратившись к легендарному образу Ричарда (в «Айвенго» (1819) и в «Талисмане» (1825)), Скотт поставил вопрос о пределах возможностей личности с воинственными наклонностями и о ее ответственности перед страной.

Однако, полагал Скотт, в погоне за личной славой Ричард пренебрег обязанностями короля, отправившись в Третий крестовый поход, оставив беззащитными своих подданных. Сторонник развития общества без потрясений, Скотт рассматривал войны как великое бедствие, ибо они приводят к страданиям невинных и за это в ответе определенные политические вожди. В 20-е годы XIX века Наполеона часто сравнивали с Кромвелем, так как стало традицией сопоставлять Французскую революцию с английской середины XVII века. В 1826 году Скотт выпускает роман «Вудсток, или Кавалер». Хотя Кромвель появлялся в нем лишь в нескольких эпизодах, в композиционной стратегии романа ему была отведена важная роль, ибо Скотт полагал, что в период бедствий сильные личности, подобные Кромвелю, скорее сумеют восстановить мир. Однако Кромвель был неспособен разобраться даже в собственной душе, как об этом свидетельствуют его рассуждения о Карле I Стюарте. Он оправдывал казнь короля государственной необходимостью, но не мог скрыть своего стремления к власти. Иными словами, поступки Кромвеля определялись его личными интересами. А потому его деятельность хоть и «самое меньшее зло, но все же зло»[24] [24, р. 94]. В вышедшей в 1827 году «Жизни Наполеона Бонапарта» Скотт порицал Наполеона за то, что он взял за образец своего поведения не Вашингтона, а «деспота Кромвеля» [25, т. 1, р. 270].

В юности Наполеон внимательно читал трактат «Государь» (1513) Макиавелли, рассматривавшего власть монарха с точки зрения государственного интереса и отделял политику от морали, считая возможным применять безнравственные методы правления. Юный Наполеон сомневался в полезности этой теории. Достигнув власти, он воспринимал идеи Макиавелли в том ключе, в каком они подходили для выполнения его задач.

Наполеон стал основной фигурой в историко-политических оценках итогов Французской революции. Его нравственное перерождение из республиканца в коронованного деспота представляло загадку, которую пытались разгадать. Вначале в Европе его считали спасителем государства от внешнего врага и внутренних смут. Однако он разочаровал всех, кто верил в него. Отныне деспотизм его правления стал трактоваться как результат его характера, а все то, что он совершал, руководствуясь политическим моментом, рассматривалось как проявление его гениальности.

Скотт в романе «Антикварий» (1816) при опоре на словесные формулировки из «Трактата о человеческой природе» (1734–1737) английского скептика Дэвида Юма признал историческую необходимость революции как шага на пути прогресса человечества. В результате революции Франция получила Хартию, сделавшую ее конституционной монархией, в которой Скотт видел образец государственно устройства. Ибо она давала свободу без анархии. И все же Скотт был убежден в том, что «мы не должны делать зла даже тогда, когда оно может повлечь за собой добро» [26, с. 28].

Вместе с тем Скотт признавал, что не вся деятельность Наполеона была лишена исторического содержания. Скотт много размышлял над «Теорией нравственных чувств» (1759) шотландского философа и политэконома Адама Смита, который утверждал, что двигателем человеческих поступков является стремление каждой личности достичь собственного благополучия. Смит, близкий по философским взглядам к скептицизму Юма, полагал, что основа общественной нравственности покоится на взаимной симпатии членов общества, которая сдерживает их природный эгоцентризм [27, с. 120–126]. Скотт считал, что эгоизм двигал поступками Наполеона, но был направлен не только для достижения личных целей, но в ряде случаев для процветания Франции. При этом Скотт полагал, что для Европы было бы лучше, если бы Наполеон умерил свое славолюбие и прекратил завоевания», приведшие к опустошениям и стоившие столько крови [25, т. 3, с. 441], лишь бы предохранить государство от жестоких бедствий («Обрученная», 1825). «Нравственность нельзя считать ненужной в политике, как это утверждают макливеллисты» [25, т. 3, с. 441]. К числу последних он явно относил и Наполеона.

Казалось бы, суждение Скотта о союзе нравственности и политики близко к мнению Юма, который в «Трактате о человеческой природе» доказывал, что справедливость и миролюбие членов общества приводят к уничтожению в нем насилия и произвола. Однако Юм, выводящий все события человеческой жизни из опыта, в своем этическом труде делал акцент на утилитарное миропонимание людей как главный критерий их нравственности, тогда как Скотт выводил на первый план поведенческого кода членов общества разумность их поступков, основанную на справедливости. Согласно Скотту, гениальность Наполеона не являлась основанием для оправдания нарушения им общепринятых моральных норм. Тем самым Скотт игнорировал этическую концепцию «двойной морали», истоки которой уходили к Маклавелли и которая на протяжении первой трети XIX века становилась все более популярной частью формирующейся в Европе теории «великих людей».

Скотт считал быстрое возвышение Наполеона «неслыханным примером в Просвещенной Европе» и полагал, что это «случалось… в полудиких странах, где великие народные возмущения и перевороты являются событиями обыкновенными» [25, т. 1, с. 51]. Подобный пример Скотт находил в истории Византии, известной своими многочисленными дворцовыми переворотами. Опыт Византийской империи служил для Скотта поучительным примером того, как на пространствах восточных деспотий укоренившейся несвободе способствовало низкое нравственное состояние масс, позволяющее приходить к власти на гребне военного переворота таким людям, как Алексей I Комнин. В «Графе Роберте Парижском» Алексей I Комнин представлен Скоттом как честолюбец и тиран, хитрый и коварный, но все же правитель, отстаивающий интересы своего государства. Скотт объяснял политику императора и даже его личные качества обстоятельствами времени и требованиями эпохи.

В 20-е годы XIX века в Европе происходили бурные политические события. Была подавлена революция в Испании, разгромлено карбонарское движение в Италии, неудачей закончилось восстание декабристов в России и военные заговоры во Франции. В 1823 году вспыхнуло национально-освободительное движение греческого народа, завершившееся объявлением в 1829 году независимости Греции. В июле 1830 года во Франции произошла революция, приведшая к монархии Луи Филиппа. Проблема соотношения морали и политики приобретала новый смысл, который заставлял пересмотреть само понятие героического. В «Графе Роберте Парижском» Скотт называет Первый крестовый поход безумием, охватившим всю Европу [11, т. 20, с. 160]. Иными словами, с точки зрения разумности или бессмысленности крестовых походов Скотт близок к концепции просветителей.

Он считает результаты крестовых походов малозначимыми для Европы. Гораздо важнее для Англии было разрешить свои внутренние проблемы. «Лучше бы Ричард смягчил свои охотничьи законы в Англии, вместо того, чтобы навязывать их Святой земле», – утверждает Скотт в «Талисмане» [11, т. 19, с. 103].

Скотт осуждал феодальную вольницу эпохи крестовых походов, которая способствовала усилению анархии в Англии. В тексте «Айвенго» он указал на «саксонскую хронику» как источник сведений о жестокостях норманнских баронов по отношению к населению как в Англии, так и в завоеванных странах. В период царствования Генриха II Плантагенета (1133–1189), стремившегося к созданию объединенного англо-французского государства («анжуйской империи»), мятежных феодалов усмирили. При Ричарде I, больше занятом погоней за славой, чем внутренними делами королевства, феодальные смуты повторялись неоднократно.

В XI веке частые неурожаи и порожденный ими голод вызвали в европейских странах волны крестьянской эмиграции. Призывы церкви идти в Святую землю падали на благодатную почву. В 1096 году состоялся плачевно закончившийся поход крестьян-крестоносцев.

В романах Скотта чувствуется конфликтность и драматизм эпохи, однако в них нет изображения крестьянских волнений. Скотт не останавливается на социально-экономических причинах участия народных масс в крестовых походах. Его больше волнует участь тех, кто остался на родной земле, когда их покровители ушли воевать в Святую землю. Тем самым Скотт поднимает важнейшую для Англии того времени проблему патернализма. Скотт считал естественным для монархов и феодалов быть покровителями и защитниками своих вассалов. Эту мысль Скотт проводил еще в 1799 году в предисловии к своему переводу с немецкого драмы Иоганна Вольфганга Гёте «Гёц фон Берлихинген». Гёц (Готфрид) фон Берлихинген (1480–1562) – участник крестового похода 1524–1526 годов, командовал отрядом крестоносцев, которых он предал перед решающим сражением в мае 1525 года Скотт же особо подчеркнул отеческую заботу Гёца о своих вассалах, и Гёц предстал как идеальный феодальный вождь, мягкий со своими сторонниками. Дж. Локхарт, ведущий сотрудник критико-сатирического журнала «Блэквудс Мэгэзин», признанный знаток и переводчик немецкой литературы, даже предположил, что в основу романов Скотта о Средневековье была положена драма «Гёц фон Берлихинген» Гёте [19, т. 1, р. 20]. Однако представляется справедливым скорее мнение А. Чэндлер, согласно которому зять Скотта преувеличил роль драмы Гете в творчестве Скотта [15, р. 28].

Скотт рисует в романах представителей почти всех социальных слоев. Однако главные герои – рыцари. Это соответствовало исторической правде, ибо крестовые походы осуществлялись в основном силами рыцарства. При этом писатель придавал большое значение детальному описанию характеров людей, от которых мог зависеть ход истории. В «Талисмане» он ввел эпизод, где Ричард I по неведению мог убить наследника шотландского престола, тем самым дав толчок новому взрыву англо-шотландской резни. В роковую минуту рыцарь Томас де Во бросился между Ричардом и Кеннетом. Казалось бы, лишь случай спас Кеннета от смерти. Однако Скотт объяснил это свойствами характеров Ричарда и Кеннета. Именно мужество Кеннета, присущее его рыцарскому поведению, так же как и королевское умение Ричарда ценить человеческие достоинства, помогли отвести беду не только в личном, но и в государственному масштабе [11, т. 19, с. 192].

В романе «Обрученная» Скотт устами рыцаря Хьюго де Лоси доказывал, что участие в крестовом походе – ошибка:

Шаг, который я предпринял как великий долг, возможно, будет великой ошибкой, и ошибкой непоправимой [22, р. 183].

При этом Скотт подчеркивал особую роль церкви в организации данного безрассудного предприятия, а религиозный фанатизм трактовал как явление, характерное для Средневековья. Скотт представил читателям фанатичного церковного деятеля архиепископа Кентерберийского Болдуина, который считал основной своей обязанностью защиту прав церкви, а главным делом жизни – организацию очередного крестового похода. Его религиозный пыл вызывал недовольство у многих рыцарей. Хьюго де Лост, принявший участие в «священной войне» лишь из-за боязни открытого конфликта с архиепископом, даже намекнул ему, что его чрезмерные притязания как объявившего себя последователем святого Томаса Бекета могут привести его к тому же трагическому концу, как и самого Бекета [22, р. 154, 160–161]. Как известно, Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский, назначенный на этот пост вопреки его воле Генрихом II, в 1170 году был убит Генрихом II. Это убийство, так же как истоки борьбы Бекета с королем за права и привилегии церкви, послужили причиной многовековой полемики [20].

Скотт полагал, что противоборство Бекета с королем и последующее его убийство были вызваны агрессивной политикой церкви по отношению к государству, жертвой которой стал Бекет. В этом смысле он опровергал точку зрения великого английского историка – просветителя Эдварда Гиббона (1737–1794), отводившего политике католической церкви лишь пассивную роль [18, р. 550–555]. Подчеркивая активность церкви в организации крестовых походов, Скотт развивал идеи Юма, полагавшего, что можно было бы избежать многих бедствий, если бы интриги духовенства не доводили людей до фанатизма, – об этом Юм писал в предисловии к своей «Истории Англии» (1754–1762).

Многие зарубежные литературные критики считают, что прототипом скоттовского Болдуина явился аббат Бернард Клервоский (1090–1153), оказавший огромное влияние на европейскую философско-теологическую мысль. На первый план познаний он выдвигал утилитаризм, а высшим состоянием души считал религиозный экстаз, способствующий отказу от собственного «я» и при помощи мистического созерцания приводящий к Богу. Его считают вдохновителем Второго крестового похода.

Крестовые походы в изображении Скотта не продемонстрировали единства наций. На примере взаимоотношений между валлийцами и норманнами («Обрученная») Скотт показывает, что совместное участие в крестовом походе не снимает национальных противоречий. Напротив, попытки церкви в лице архиепископа Болдуина примирить валлийца Гуэнвина и норманна Беренгера оказались несостоятельными. Отказ Беренгера выдать дочь за Гуэнвина привел к возобновлению военных действий. Вместе с тем крестовые походы отвлекали нации от своих внутренних дел.

Они не способствовали и социальному примирению в стране. Жестокие притеснения людей, оставшихся без защиты хозяев, ушедших воевать за Гроб Господень, грабежи вернувшихся на родину крестоносцев, обогатившихся всеми пороками Востока, но без копейки денег, способствовали народным волнениям, отмечал Скотт в «Айвенго» [11, т. 8, с. 100].

Скотт подводил читателя к мнению о том, что крестовые походы дорого обошлись Европе. Огромные суммы взимались с населения на снаряжение рыцарей. В Англии Ричард I даже ввел так называемую саладинову десятину. Тысячи жизней, громадные средства были принесены в жертву химерической цели. При том Скотт подчеркнул явный спад религиозного пыла накануне Третьего крестового похода. Однако церковь хорошо контролировала подготовку походов, сурово карая любые выступления против них. Иными словами, Скотт в «Обрученной» явно проводил идею о том, что в крестовых походах – истоки святой инквизиции, в последующие века столь сурово боровшейся с любой «ересью». Эта мысль уже присутствовала в «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона. В целом легенда о бескорыстии крестоносцев, будто бы движимых единым религиозным порывом, не нашла отражения на страницах романов Скотта.

Сторонник исторического развития без революционных потрясений [10, с. 236], Скотт был убежден, что общественное событие диктуется политической необходимостью. В этом смысле он развивал традиции, восходящие к английской пресвитерианской мысли. Еще Томас Фуллер, капеллан Стюартов, в «Истории священной войны» (1639) писал, что война за Гроб Господень по своим целям «явилась самой политической войной из всех, которые когда-либо знал мир» (цит. по: [13, р. 177]). Походы сопровождались истреблением мирного иноверческого населения. Хронисты поведали об этих страшных фактах, в том числе о жестоком отношении к сарацинам Ричарда Львиное Сердце. Однако в «Талисмане» читатель не найдет рассказов, порочащих Ричарда I.

Исторические факты свидетельствовали о том, что среди крестоносцев мира не было. В «Талисмане» Скотт рисует их лагерь, в котором царили склоки и болезни. Вместе с тем некоторые этические и эстетические идеалы рыцарства были близки Скотту: защита слабых, любовь в родине, смелость, верность слову, идеалы куртуазии, превращающие женщину в «святыню» влюбленного. Подобную рыцарскую любовь Скотт показывает в романе «Талисман» в сюжетной линии Кеннет – Эдит Плантагенет. Дилемма, с которой столкнулся Кеннет, – формальная: или охранять знамя, доверенное ему Ричардом, или откликнуться на зов дамы сердца. Не колеблясь ни секунды, Кеннет спешит к Эдит. Выполняя одну рыцарскую заповедь, Кеннет нарушает другую. Нравственная проблема, которую приходится разрешать Кеннету, достаточно серьезна.

Покинув почетный пост охраны английского знамени, Кеннет невольно способствовал усилению распрей в стане крестоносцев. Верность долгу выдвигается Скоттом на первый план. Хотя Ричард оскорблен тем, что бедный рыцарь осмелился поднять глаза на Эдит Плантагенет, принцессу королевской крови, любовь Кеннета к Эдит завершается благополучно. Безродный рыцарь оказался наследником шотландского престола и может просить руки Эдит. Так, в соответствии с идеями рыцарской куртуазной лирики в сочетании с традициями английского «воспитательного романа» завершается эта сюжетная линия в романе Скотта.

Согласно хроникам, в Третьем крестовом походе Ричарда сопровождала жена Беренгария [2], которую в романе Скотт наделил всеми возможными добродетелями. Ричард относился к ней в соответствии с рыцарской психологией, что явно соответствовало задаче Скотта как романиста, демонстрировавшего отход от традиций исторических романов эпохи классицизма. Сюжетная линия Ричард – Беренгария, по всей видимости, введена Скоттом для того, чтобы слишком резко не погрешить против общеизвестных исторических фактов: Беренгария действительно принимала участие в Третьем крестовом походе. Ричард же интересовал Скотта как своеобразный политик и талантливый полководец. В «Графе Роберте Парижском» сюжетная линия Роберт Парижский – Бренгильда Аспрамонтская подчеркивает рыцарский энтузиазм, вдохновлявший графа и его доблестную супругу на подвиг во имя освобождения Гроба Господня, но отнюдь не нежную любовь между ними. Храбрая и мужественная Бренгильда вовсе не похожа на слабую женщину, нуждавшуюся в защите и покровительстве. И любовная линия отходит в сюжете на второй план. В «Обрученной» погибает отец Эвелин, и она ищет у Хьюго де Лоси покровительства и защиты, а отнюдь не его любви, которая возникает между нею и племянником Хьюго – Дэмианом. Иными словами, рыцарство по отношению к даме могло превратиться в выполнение долга патернализма.

Патернализм рыцарства – важная веха в социальной философии Скотта, ибо у него эта идея вступает в противоречие с кодексом рыцарской чести, в котором превалируют эгоистическая погоня за славой, стремление к битвам ради самих битв. В этом смысле Скотт развивал концепцию несовместимости рыцарских правил, проводимой еще Э. Гиббоном в его «Истории падения и разрушения Римской империи» (1776–1788).

В «Квентине Дорварде» (1823) Скотт подчеркнул «утилитаризм» Людовика XI, его сосредоточенность на том, чтобы извлекать из всего конкретную пользу, выгоду. Он несколько раз сравнивал его с Мефистофелем, злым духом. Считается, что впервые это имя появляется в немецкой «Книге о докторе Фаусте» (1587) и что именно Мефистофелю Фауст продал свою душу. Использование Скоттом этого имени позволило ему сделать более наглядной безнравственность поведенческого кода Людовика XI. В западном литературоведении существует точка зрения, согласно которой в «Квентине Дорварде» Скотт возвращается к теме драмы Гёте «Гёц фон Берлихинген» [19, vol. 1, p. 33], а также к тому, о чем писал Э. Бёрк в «Книге размышлений о Французской революции» (1790): «Конец рыцарства означает конец альтруизма и начало эры себялюбия и корыстолюбия» [14, vol. 5, p. 149]. Однако рыцарская эпоха изображена Скоттом далеко не альтруистичной. Рыцарям, наделенными честью и благородством, Скотт противопоставил антагонистов. Айвенго противостоит тамплиер Бриан де Буагильбер, Ричарду I – преследующие свои корыстные интересы предводители Третьего крестового похода Леопольд Австрийский и французский король Филипп Август, графу Роберту Парижскому – Боэмунд Тарентский, Хьюго де Ласи – Рэндэл де Ласи. Эти алчные, беспринципные авантюристы, олицетворяющие насилие и беззаконие, действуют согласно феодальному «кулачному праву», праву сильного.

Подобно просветителям (Вольтеру, Гиббону), Скотт преувеличивал влияние сильной личности на ход истории. Готфрид Бульонский, герцог Нижней Лотарингии, ведущий свой род от Карла Великого, стал первым иерусалимским королем.

На основе западных хроник, в которых он изображался идеальным рыцарем могучего телосложения и огромной отваги, вокруг этого человека сложились легенды. Отзвуки их слышны в «Истории упадка и гибели Римской империи» Гиббона, с восторгом отзывавшегося о Готфриде Бульонском [18, р. 547]. В «Графе Роберте Парижском» Скотт так характеризует его: «Готфрид – один из самых мудрых и самых храбрых вождей, принимающих участие в этом странном деле», для которого «благочестие не было лишь вспышкой фанатизма» [11, т. 20, с. 95, 926]. Честным, благородным, справедливым, щедрым, прямодушным, искренним в вере, в своих поступках строго следующего правилам рыцарской чести – таким представлен Готфрид в романе. Более того, Скотт приписывает ему положение чуть ли не предводителя армией крестоносцев, хотя наибольшим авторитетом в военных вопросах пользовался Боэмунд Тарентский.

Старший сын Роберта Гвискара, норманнского вождя, создавшего к 1072 году в Южной Италии и Сицилии могущественное государство, Боэмунд Тарентский был объявлен наследником земель, которые еще должны были быть отвоеваны у Византии. Ссылаясь на 59 главу «Истории упадка и гибели Римской империи» Гиббона и первый том «Истории крестовых походов» Чарльза Миллза, Скотт в «Графе Роберте Парижском» показывает Боэмунда Тарентского хитрым и расчетливым интриганом [11, т. 20, с. 12, 326–327] и противопоставляет ему его племянника Танкреда, которого считает «благороднейшим из христианских рыцарей». Танкред, единственный из предводителей Первого крестового похода, переплыл на азиатский берег во время оммажа (принесения присяги о вассальной верности византийскому императору Алексею I Комнину), чтобы избежать унижения [13, р. 3–10]. Вместе с тем действия Готфрида Бульонского и других предводителей Первого крестового похода, которые признали Алексея I Комнина своим сюзереном, Скотт обосновывает и одобряет:

Эти государи представляли себе, каким позором будет покрыт крестовый поход, если первым их подвигом окажется война против греческой империи, справедливо считающейся оплотом христианства [11, т. 20, с. 143].

Скотт подчеркнул противоположность политических стремлений Византии и крестоносцев. В «Истории» Гиббона есть рассказ о том, как граф Парижский во время церемонии оммажа сел на трон Алексея I, тем самым нарушив этикет византийского двора [18, р. 384]. Гиббон почерпнул этот эпизод из комментариев Шарля Дюканжа к «Алексиаде» дочери Алексея I Анны Комнин, которая не назвала имя рыцаря [18, р. 289], а Дюканж лишь высказал предположение. Таким образом, о графе Роберте Парижском почти не сохранилось исторических воспоминаний. Скотт, сделав его героем романа, смог приписать ему разнообразные приключения и мысли, не искажая возможной биографии. Для него было важным свидетельство Гиббона, очень авторитетного для англичан историка. И хотя Гиббон лишь назвал имя столь бесцеремонно ведущего себя рыцаря, это придало весомость поступкам героя романа Скотта.

Роберт далеко не глуп. Он горячо оправдывал свое участие в оммаже: «Самые мудрые и предусмотрительные из нас сочли необходимым признать верховную власть императора, так как только клятва на верность ему откроет нам единственный безопасный путь в страну, где мы должны выполнить свой обет, а кроме того, она предотвратит ссору между христианскими государствами» [11, т. 20, с. 185].

В XII веке еще не усвоены абсолютистские нормы придворного этикета. Скотт раскрывает черты рыцарской демократии в «Талисмане» на примерах взаимоотношений Ричарда Львиное Сердце с Кеннетом и Томасом де Во. При этом ему явно не по душе высокомерная дерзость Ричарда. В этом смысле Скотт солидарен с Юмом, который полагал, что из недр демократии вырастают побеги деградации и хаоса (Эссе «О гражданской свободе и демократии»). Однако Скотт особо ценил вассальную верность рыцаря своему сеньору. Для него рыцарство – опора трона, и Скотт демонстрирует это на примере взаимоотношений Ричарда и Айвенго. При этом Скотт ярко воспроизвел в романах дух рыцарского авантюризма, куртуазных деяний, политических интриг, столь характерных для крестовых походов.

Во второй половине XVIII века в Европе шло активное формирование точек зрения на правомерность и необходимость крестовых походов. Просветители подошли к истории «священных войн» с позиции антиклерикального рационализма. Для них была характерна их общая негативная оценка. При этом они сводили истоки крестовых походов либо к «глупой случайности», каковой Вольтер считал паломничество Петра Пустынника, приведшее Запад к столкновению с Востоком, либо, подобно Гиббону, акцентировали религиозный фанатизм и нетерпимость как порождение католической церкви, стремившейся к созданию всемирной теократической империи [2]. В начале XIX века Франсуа Рене де Шатобриан рассматривал крестовые походы как результат столкновения двух религий – ислама и христианства. Крестовые походы явились благом для Европы, так как они ликвидировали опасность для нее со стороны турок и арабов и заглушали внутренние войны [5, с. 14, 149–150]. Вместе с тем просветители существенную роль в организации крестовых походов отводили психологическим факторам, хотя и высказали ряд суждений о социально-экономической и политической подоплеке «священных войн» [10, с. 18].

Скотт весьма существенно разошелся с просветителями относительно причин крестовых походов и характера поставленных перед ними целей. Скотт явился одним из первых романистов, который подошел к проблеме крестовых походов в свете итогов Французской революции. Скотт реформировал концепции просветителей с позиции противника революционных переворотов в обществе. Он стремился к компромиссу при решении радикальных проблем современности, что отразилось в его взглядах на истоки и результаты крестовых походов. Он – противник энтузиазма, будь то энтузиазм религиозный, направленный церковью, или стихийный рыцарский, так как считал их силой, способной привести к глубинным общественным потрясениям.

В «Обрученной» Скотт особо подчеркивал роль религиозной пропаганды в деле организации крестовых походов, отрицал, как и просветители, вмешательство сверхъестественной силы в это предприятие. При этом он чаще всего ссылался на «Историю» Гиббона как источник своих сведений, хотя далеко не во всем соглашался с ним. Вряд ли Скотту импонировали утверждения Гиббона о том, что европейское феодальное законодательство основано на общем принципе свободы и что крестоносцы принесли на Восток модель политической свободы. В «Талисмане» Скотт вложил похвалу восточной деспотии в уста интригана и злодея Конрада Монсерратского, участника Третьего крестового похода, в 1191 году, провозгласившего себя королем иерусалимским, что вызвало сильный гнев Ричарда I. В 1192 году он был убит фанатиком-мусульманином. Благодаря хронистам история жизни и гибели маркиза Конрада Монсерратского была популярна в европейской историографии, и Скотт художественными средствами выразил свое негативное отношение к данному антигерою и вместе с этим – к идее Гиббона.

В «Графе Роберте Парижском» мельком упоминается крестовый поход простонародья во главе с Петром Пустынником, который двинулся в поход в 1096 году, не дожидаясь рыцарского ополчения. Почти все его участники погибли в Малой Азии, куда их спешно переправил Алексей I Комнин. В романе Скотт отметил ораторский талант Петра Пустынника [11, т. 20, с. 11]. Однако самого Петра Скотт представил человеком, который в своем поведении вовсе не руководствовался теми бескорыстными идеями и религиозными лозунгами, которые он проповедовал с таким энтузиазмом. Граф Роберт Парижский и его доблестная супруга Бренгильда Аспрамонтская схвачены коварными византийцами. Готфрид Бульонский находится в большом затруднении: кодекс рыцарской чести требует отомстить за обиду, нанесенную графу и его жене, но это может нарушить мир с Алексеем I Комнином, что в положении крестоносцев было недопустимо. Однако, по мнению Петра Пустынника, «он тоже заседал в Совете и пользовался там большим влиянием», «незачем придерживаться буквального толкования клятвы, если ее можно искусно обойти» [11, т. 20, с. 331]. Иными словами, согласно Скотту, даже люди, которым легенды приписывали главную роль в организации крестовых походов, не руководствовались в своем поведении истинным благочестием. Скотт прямо не иронизирует над Петром Пустынником, однако вкладывает в уста Алексея I Комнина насмешки по поводу того, что Петр покинул войско крестьян-крестоносцев, когда начался голод под осажденной ими Антиохией, и вернулся в Европу. В целом в романе Петру Пустыннику отведена ничтожно малая роль. Имя его лишь бегло упоминается, его «видение», якобы подтолкнувшее Европу к началу крестовых походов, отсутствует вовсе. Петр предстает перед читателем мелким, расчетливым, способным на предательство человеком, абсолютно лишенным мистического ореола.

Скотт придерживался просветительской точки зрения, согласно которой для Византии были характерны косность и застой, считал, что «греки давно уже переродились и забыли свои древние доблести» [11, т. 20, с. 26], и удостаивал греков лишь презрительной иронии. Характерная для Европы первой трети XIX века проблема влияния личности на политику государства, связанная с Наполеоном, по-своему освещала и судьбу Алексея I. В характере Наполеона Скотт видел «гений и таланты восточного владыки [19, vol. 2, p. 60]. С приходом к власти Алексея I возродились военные успехи Византии. Люди, подобные Алексею I и Наполеону, приходят к власти тогда, когда исчезают веками освященные традиции, такие как вассальная верность своему сеньору.

Ко времени вступления на престол Алексея I в Византии широко распространились христианские еретические движения, и прежде всего павликианство, имевшее демократический и антифеодальный характер. Оно возникло в XIII веке на Востоке Византийской империи. В IX веке павликиане создали в Малой Азии свое государство, разгромленное византийскими войсками в 878 году. Религиозно-философское учение павликиан основывалось на существовании двух несводимых к единству противоположных субстанций – видимой и невидимой, относя к невидимому миру бесплотных духов и Бога, а к видимому – царство мертвой материи, в котором обитают животные, а также люди, наделенные грязной смертной плотью и бессмертной душой. Анна Комнин много места уделила в «Алексиаде» описаниям дискуссий, которые Алексей I вел с павликианами. На самом деле Алексей I жестоко подавлял еретические движения. Как отмечал Скотт в «Графе Роберте Парижском», «император не знал снисхождения к тем, кто неверно истолковывал таинства церкви или ее учение» [11, т. 20, с. 14]. В павликианах Скотт видел лишь «несчастных» сектантов, отстаивавших собственные ложные выводы на фоне своей «полезной мирской деятельности» [11, т. 20, с. 14]. Тем самым Скотт обеднил павликианское движение, направленное против государственного и церковного гнета. Вместе с тем точка зрения Скотта на павликианское движение подтверждала его негативное отношение к религиозному энтузиазму. Скотт, много размышлявший о причинах религиозных конфликтов в Шотландии и Англии, развивал в своих романах концепцию Юма, полагавшего, что религиозный энтузиазм извращает истинную религию и способствует общественным потрясениям [17, р. 10, 83].

Скотта интересовала проблема соприкосновения в результате крестовых походов двух разных цивилизаций – восточной и европейской. В «Айвенго» и «Обрученной» Скотт разрабатывает тему возвращения крестоносца с малоизвестного Востока. В «Талисмане» приключения Ричарда I были описаны на фоне восточных нравов. «Граф Роберт Парижский» – рассказ о столкновении двух культур.

Как известно, тема Востока в европейской историографии XVIII века заняла особое место. Показательной в этой смысле явилась «История падения и разрушения Римской империи» Гиббона, на которую как свой источник сведений указал Скотт. На Востоке Гиббон стремился найти приметы образцового общественно-политического устройства. Особый интерес он проявил к труду тюрколога Жозефа Дегиня «Всеобщая история гуннов, турок и монголов» (1756). Дегинь считал политически актуальным знакомство с историей восточных народов, способствовавших гибели Римской империи, а крестовые походы рассматривал как пагубное порождение религиозного фанатизма, сочетающеюся с низменными мирскими мотивами. Подобная трактовка была близка к гиббоновской. Вместе с тем Гиббон пошел дальше других европейских просветителей (Монтескьё, Вольтера), для которых государственное устройство Востока являлось орудием критики европейского общества. Гиббон же, проявляя глубокий интерес к нравам восточных народов, считал европейский феодализм более прогрессивным, чем восточный. Согласно Гиббону, деспотический Восток в результате крестовых походов получил «модель политической свободы», под которой историк понимал английское государственное устройство [1, с. 497]. Европейские же страны познакомились с достижениями науки и искусства Востока. При этом для Гиббона характерна идеализация ряда восточных деспотов, в том числе Саладина (около 1138–1193), о котором Скотт писал в «Талисмане». Курд по происхождению, основатель династии Айюбидов в Египте, он нанес крестоносцам ряд поражений. Просветители, рисуя в своих трудах его образ, развивали традиции, заложенные еще Данте («Божественная комедия», Ад, Песнь четвертая) и Боккаччо («Декамерон») и в связи с этим приписывали характеру Саладина такие свойства, как надежность, благородство, великодушие. Гиббон трактовал деяния этого восточного деспота в соответствии с концепцией «просвещенного монарха» и в сочетании с идеей веротерпимости. Скотт в «Талисмане» вкладывал в уста негодяя Конрада Монсерратского похвальные слова «восточной форме правления». В беседе с главой ордена тамплиеров он утверждал, что «чистая и простая монархия должна состоять лишь из короля и подданных… Король должен править свободно, а не под контролем [11, т. 19, с. 194–496].

Комментируя данное суждение коварного интригана Конрада Монсерратского, стремящегося занять престол в Иерусалимском королевстве и потому отвергающего иерусалимский Кодекс феодальных законов как ограничивающий его будущие королевские права, Скотт сочетает его утверждение со словами «историка Гиббона» о том, что этот кодекс, составленный при участии патриарха и баронов, является ценным памятником феодального законодательства, основанного на принципах свободы, характерных для этой системы [11, т. 19, с. 135]. Сочетание двух разноплановых суждений несопоставимых исторических личностей придавало их высказываниям явно иронический характер, что, по всей видимости, и являлось целью авторской экспликации.

Скотту несомненно была близка и идея веротерпимости, которую настойчиво проводил Гиббон в «Истории», отрицая традиционные аргументы о «справедливой» и целесообразной войне ислама с христианством в XI–XIII веков. Лишь невежество и ханжество, полагал Гиббон, возвели на мусульман обвинение, будто бы они придерживались принципа Корана, согласно которому должны были мечами искоренить все другие религии [18, р. 368]. Этот довод надуман, чтобы прикрыть истинные цели крестовых походов. Суры 5 и 9 Корана призывали к борьбе против язычников, – писал Гиббон, – а не христиан, и лишь последующие жестокие войны заставили мусульман соединить понятие врага с именем христианина и в каждом христианине видеть смертельного врага.

Скотт не упрощает событий крестовых походов и не сводит их только к борьбе христианства с исламом. Он был убежден в том, что люди не должны враждовать из-за религии. Устранить непонимание помогает общение представителей разный религий. И потому в «Талисмане» Скотт рассказывает об исторически неподтвержденной мирной встрече Ричарда с Саладином.

Просветители видели в Византии «оплот застоя, феодализма, церковности и деспотизма» [8, с. 35], а успехи и неудачи империи ставили в зависимость от личных свойств императоров. При этом особое значение приобретала фигура Алексея I Комнина. Он пришел к власти при помощи военного переворота в 1081 году и удерживал ее до смерти в 1118 году. Он реорганизовал систему управления, а армия под его предводительством успешно отражала набеги печенегов, сельджуков, норманнов, подавляла народные восстания. Гиббон в «Истории» отвергал методы правления Алексея I как несоответствующие концепции просвещенного государя. Он склонялся к идее конституции, которая могла бы ограничить произвол монарха системой законов. В императорах Византии он видел тиранов восточного типа и потому в характере Алексея I подчеркивал хитрость и лицемерие. Не правление Алексея I, а Первый крестовый поход предотвратил гибель Византийской империи. Другим источником, помимо «Истории» Гиббона, которым пользовался и который цитировал Скотт, воссоздавая быт и нравы Византии XI века и рисуя образ Алексея I, была «Алексиада» Анны Комниной, дочери Алексея I, фигурирующей в романе «Граф Роберт Парижский» как историограф правления Алексея I [7]. Как и Гиббон, Скотт относился к «Алексиаде» и ее автору с иронией, делая язвительные намеки на «ученость» царевны и на высокопарный стиль ее труда. Однако Анна Комнин, по свидетельству хронистов и историков, была образованной женщиной своего времени. Она знала о событиях Первого крестового похода со слов самого Алексея I, и это делало ее сочинение очень важным историческим источником. Анна стремилась обелить действия отца и уверила читателей, что Алексей I узнал о крестовом походе лишь тогда, когда войска крестоносцев приближались к Византии. Западные же хронисты считали, что Алексей I написал письмо графу Роберту Фризскому с просьбой помочь ему в борьбе с неверными. Скотт, как и Гиббон, считал, что Алексей I обращался за помощью к графу Роберту Фризскому. Вместе с тем Скотт показал, что Алексей I сознавал опасность для Византии от приближающихся отрядов крестоносцев, но подчеркнул не военный талант Алексея I, а его преувеличенные дочерью дипломатические способности:

Действия императора напоминали поведении змеи, которая ползет в траве и старается незаметно ужалить того, к кому она не смеет приблизится гордо и благородно [11, т. 20, с. 171].

Однако он признает, что «низменные уловки» Алексея I «приносили его империи больше пользы, чем меры, к которым мог бы обратиться в подобных обстоятельствах более гордый и мужественный государь» [11, т. 20, с. 12]. Иронически рисуя коварную политику Алексея I, Скотт стремился объяснить его характер и поведение обстоятельствами эпохи, ибо

если нередко хитрости и обман заменяли ему мудрость, а вероломство – храбрость, то в этом скорее проявлялись позорные черты эпохи, нежели его личные свойства [11, т. 20, с. 18].

До выхода в свет романа «Айвенго» в 1820 году Скотт в своих произведениях также обращался к реальным историческим лицам, но их вклад в историю нации не был значителен. Читатель не всегда был осведомлен об их судьбе и, следовательно, с бо́льшим интересом следил за переплетениями сюжета. Обращаясь к крупным историческим деятелям, Скотт должен был использовать общеизвестные факты их биографий, но он подавал их на фоне государственной жизни и связывал с нравственным состоянием масс.

При этом, создавая художественный образ, Скотт мог опираться на фольклорную традицию [9, с. 136–153], тем самым придавая персонажу легендарные черты. Тогда под пером Скотта Ричард I, грубый и жестокий, оказывался в «Айвенго» добрым, любимым народом королем. Тем более что он, согласно Скотту, сыграл в определенной степени положительную роль в создании английской нации, ибо сумел найти пути и притушить межнациональный конфликт англосаксов и норманнов и стать общеанглийским королем. Спустя пять лет в «Талисмане» Скотт, признавая непреклонную решимость и неутомимую энергию Ричарда, неоднократно спасшие крестоносцев от поражений, порицает славолюбие Ричарда, его страсть к военным авантюрам и, как следствие, его пренебрежение обязанностями короля. Скотт считал монархию исторически оправданной и ни в одном из своих романов не ставил вопрос о необходимости ее существования. Однако считал обязательным требованием к ней утилитарность правления монарха по отношению к собственной стране.

В связи с этим единственным монархом, заслужившим его безоговорочную похвалу, явился отец Ричарда I Генрих Плантагенет, которого Скотт считал самым мудрым королем Англии [22, р. 235], ибо вместо того, чтобы отправиться в крестовый поход, он остался управлять страной. Вместе с тем, рисуя нравственный портрет исторического деятеля, Скотт опирался на традиции шекспировской психологической критики [6, с. 20]. В этом смысле Скотт наделял монархов сложным «шекспировским характером», намеренно смешивая присущие им низменные и возвышенные черты [3].

Здравый смысл в сочетании с нравственной слабостью, низость в сочетании с величием, благоразумная расчетливость в сочетании с малодушием, доходившим, по крайней мере с точки зрения европейцев, до прямой трусости, – такова была основа характера Алексея Комнина, – утверждал Скотт в романе «Граф Роберт Парижский» [11, т. 20, с. 85].

Скотт также опирался на теорию «господствующей страсти», возникшую в античности и поддержанную английскими специалистами. У каждого исторического деятеля есть характерная черта, подчиняющая себе все остальные: жадность Елизаветы в «Кенильворте», лицемерие Людовика XI в «Квентине Дорварде», воинственный пыл Ричарда I в «Талисмане», интриганство Алексея I Комнина в «Графе Роберте Парижском». Обычно Скотт не объяснял мотивы поступков исторических персонажей, а ограничивался описанием их реакции на события. Скотт также развивал традицию давать предварительную характеристику историческому деятелю, восходящую к «Истории Ричарда III» (1557) Томаса Мора. Скотт использует и теорию «нарочито отсроченного появления героя», интенсивно разрабатывавшуюся С. Ричардсоном в его эпистолярнопсихологических романах «Кларисса» (1747–1749) и «История сэра Чарльза Грандисона» (1753–1754) [4, с. 208].

Образ персонажа мог быть цельным, мог даваться по частям по мере развития событий и проявления героем своего участия в нем. В «Графе Роберте Парижском» отсутствует детальное описание внешности и костюмов византийских личностей. Скотт говорит лишь о том, какое впечатление производит на женщин внешний облик кесаря Никифора Вриенния, а красота Анны – на придворных, иронизируя при этом, что о дочери императора и следовало отзываться лишь в восторженных тонах. Скотт избегает уточнения деталей в описании внешнего облика Алексея I, а если и употребляет сравнение, то указывает на их источник – «Алексиаду», в которой были сильны традиции античного литературного портрета. Анна Комнин постоянно подчеркивала свою любовь к античной культуре и, «изображая Алексея I античным героем, приводила цитаты из поэм Гомера»» [7, с. 48–49].

Скотт внес свои коррективы в решение проблемы роли личности в истории и ее влияния на различные события общественной жизни. Отношение Скотта к Наполеону во многом определяли его взгляды на деятельность честолюбивых правителей, от политики которых зависело благо государства. Судьба Наполеона представляла собой пример изменчивости. Властители сами повинны в своих бедах – мораль, вытекающая из христианской эпохи. Но Скотт объясняет в своих романах судьбу государя, исходя не только из христианской догмы воздаяния, но и из честолюбивого устремления правителя, избыточное честолюбие погубило Наполеона, не сумевшего соотнести свои непомерные желания с благом государства. По Скотту, умение обуздывать свои страсти, не пренебрегать обязанностями главы государства – в этом суть поведения мудрого монарха. Изворотливый ум и дипломатическое искусство Алексея I помогли Византии выстоять под ударами крестоносцев – так, во многом опираясь на суждения Гиббона, Скотт разошелся с ним в оценке личных заслуг Алексея I. Скотт объяснял политику императора и его личные качества, не только учитывая, но и трансформируя традиции в европейской художественной и историко-философской литературе.