Литература Бразилии являет собой богатый источник размышлений о концепте чужой культуры, о литературе других стран. Восприятие феномена города извне, из другого культурного поля, представляется важным источником порождения смыслов разных уровней. В этом отношении рассматриваемый в данном исследовании образ Санкт-Петербурга – города, рожденного на пересечении разных культур, – представляется особенно продуктивным материалом.

Исследование ставит целью проследить процесс формирования аспектов культуры других стран, в частности России, через призму восприятия иностранного, в данном случае – бразильского, наблюдателя. Апперцепция иностранным писателем явлений другой культуры позволяет выявить самобытность, особенности национальной культуры. Нужно отметить, что большинство исследований в данной области подходят к литературному произведению как к эстетическому объекту, уделяя при этом недостаточное внимание отраженным в них культурным реалиям и концептам.

Статья призвана восполнить пробел в исследованиях и представить образ Санкт-Петербурга как бывшей столицы Российской империи, ставшего центром повествования в романе «Сын матери» (O filho da mãe, 2009) современного бразильского писателя Бернарду Карвалью (Bernardo Carvalho, род. 1960).

Цель исследования – проанализировать образ Санкт-Петербурга с эстетической и культурной точек зрения, при этом город рассматривается не только как литературно-эстетический объект, но и как герой повествования романа Бернарду Карвалью.

Роман «Сын матери», опубликованный в 2009 году, репрезентирует наличие расхождений и совпадений в культурном, историческом, политическом и социальном аспектах городского пространства Санкт-Петербурга, а также акцентирует те социокультурные факторы, которые способствуют восприятию особенностей города на Неве представителем другой культуры, то есть с позиции стороннего наблюдателя.

Также целью исследования является сравнение двух планов описания Санкт-Петербурга: реального (исторического) и художественного (на материале романа Карвалью), а также анализ реализаций этих двух планов описания города в избранном нами тексте. В соответствии с целью нашего исследования необходимо установить, какие социокультурные факторы в изображении городского пространства относятся к авторскому видению города.

Концепция восприятия города в литературном тексте связывается с семиотическими исследованиями тартуско-московской школы. Опираясь на смежные литературоведческие и социокультурные исследования, а также на работы по истории и городской топографии, в частности городской архитектуры, эта школа разработала метод семиотического анализа городского пространства, названный «текст города», который фокусируется на выявлении в произведении (литературном, изобразительном, музыкальном или архитектурном) определенного культурного кода.

На основе трудов по семиотике культуры изучается эстетический образ города Санкт-Петербурга, сформированный в традиции классической русской литературы, в частности в произведениях Н. В. Гоголя («Невский проспект» и «Шинель»), в которых повествование разворачивается в Санкт-Петербурге.

Исследования Ю. М. Лотмана, одного из основоположников семиотики культуры, а также его концепция о семиосфере позволяют считать, что системы культурных знаков являются важными источниками для развития различных типов кодов и языков, с помощью которых человечество выстраивает свои акты коммуникации и процессы взаимодействия в обществе.

Методологической базой для анализа романа Бернарду Карвалью «Сын матери» стали теоретические работы тартуско-московской школы: Ю. М. Лотмана, Б. А. Успенского, Вяч. Иванова и В. Н. Топорова.

Отметим, что культурные дискуссии, проведенные в 60–70-х годах XX века в Университете Тарту (Эстония), объединили многочисленных исследователей из разных областей научного знания: кибернетики, филологии, лингвистики, литературы, философии, сравнительного религиоведения, исследований мифов, кино, музыки, танцев, архитектуры, фольклора и др. Именно эти дискуссии, которые проходили во время зимних семинаров в Тарту, а также в Москве, обусловили возникновение группы исследователей, которая позже сложится в так называемую школу семиотики культуры, или тартуско-московскую школу, ядром исследований которой стал анализ выразительных форм или тех концептов человеческих знаний, которые составляют понятие культуры.

Междисциплинарный характер исследований этой школы подтверждает, что культура представляет собой языковой конструкт, объединяющий различные системы знаков естественного и искусственного языков, выраженных на вторичном уровне. При этом исследователи этой школы трактовали любое художественное проявление, например кино, музыку, архитектуру и др., как вторичную систему выражения смыслов.

Для Юрия Лотмана, Бориса Успенского и Вячеслава Иванова способность к языку первична и представляет собой естественный язык, служащий не только для общения, но и для моделирования и создания новых знаковых систем. Другими словами, культура основывается на понятии естественного языка как первичной системы, распространяющейся на языки мира, а также на концептах как кодах, которые сохраняют информацию в памяти народа и социальных групп.

Так, теоретики тартуско-московской школы утверждали, что первичная и вторичная системы языка, активно функционируя, постоянно создают модели порождения смыслов. При этом язык представляется первичной системой коммуникации, в то время как искусство становится вторичной системой выражения смыслов по отношению к естественному языку.

Восприятие смыслопорождающих первичной и вторичной систем происходит, в частности, в среде так называемой семиосферы, в которой происходит постоянный диалог между культурами. Это позволяет человеческому обществу в процессе обмена информацией понимать различные культурные коды и проявления культурных в ходе акта коммуникации.

Одним из основных направлений исследований школы семиотики культуры является сфера, охватывающая понимание культурных концептов как коммуникативных знаков в городском пространстве, или, иными словами, в городе как семиосфере. С точки зрения этого подхода город представляет собой локус, в локальной культуре которого смешиваются вербальные и невербальные знаки, обеспечивающие связь с общечеловеческой культурой, а также диалог с другими, частными культурами. По мнению В. Н. Топорова, города передают закодированную информацию, которая содержит большую часть коллективной памяти общества и, следовательно, представляет собой текст, который должен тщательно изучаться исследователем как интерпретатором культуры.

Преобразования города на протяжении трех веков, а также множество крупных социально-экономических и политических процессов, которые происходили в Санкт-Петербурге на протяжении всей его истории, не могли не отразиться на формировании уникальных черт локуса. Так, Санкт-Петербург стал городом, в котором на разных уровнях сложным образом сплелись черты культур разных стран и народов, что заметно даже спустя более чем 300 лет с его основания. В частности, с течением времени пространство Санкт-Петербурга обретало черты легендарной столицы Российской империи, сохранившейся в памяти поколений местных жителей, а также города XXI века, открытого новым глобалистическим веяниям, что рождает его особую идентичность.

Анализ изменений, которые претерпел образ Санкт-Петербурга в истории своего изображения в литературе, входит в предмет изучения тартуско-московской школы благодаря трудам Топорова, который разработал модель интерпретации текста города. Концепция Топорова позволяет рассматривать произведение искусства как текст, составленный из широкого диапазона разнородных символов и знаков, значение которых формируется в зависимости от уровней восприятия.

Топоров, в частности, отмечает:

Как и всякий другой город, Петербург имеет свой «язык». Он говорит нам своими улицами, площадями, водами, островами, садами, зданиями, памятниками, людьми, историей, идеями и может быть понят как своего рода гетерогенный текст, которому приписывается некий общий смысл и на основании которого может быть реконструирована определенная система знаков, реализуемая в тексте [2, с. 22].

Сюжет романа «Сын матери» разворачивается в России – в Петербурге и Грозном, хронологически – на рубеже XX–XXI веков и связан со временем войн в Чечне. Понятие матери, вынесенное в заглавие, является ключевым мотивом романа, так как речь идет не только об отношениях матери и ребенка, но и о потере (субъективной или физической) в условиях сложного военного конфликта.

Главные герои пьесы – Андрей и Руслан – молодые люди, стремящиеся постигнуть свою собственную идентичность, понять себя через свой род, гены, наследственность и вписать себя в мир войны и разрухи. Матери двух героев – русские по национальности, отец Андрея – бразилец, Руслана – чеченец. Андрей и Руслан чувствуют себя потерянными и заброшенными, однако Петербург способен придать смысл их поискам, стать централизующей силой. При этом автор все время подчеркивает сложность своего повествования и говорит о химере, которую он создает.

Как известно, Санкт-Петербург располагается между Ладожским озером и Финским заливом на берегах Невы. Благодаря такому географическому расположению городское пространство Санкт-Петербурга отличается обилием водных артерий, которые способствуют формированию местного очень влажного климата. Это обусловливает вторичную номинацию Санкт-Петербурга – город также часто называют Северной Венецией. Данный аспект подробно рассматривается в монографии о русской культуре известного бразильского культуролога Ангело Сергилло [5].

В последнее время одной из главных исторических и туристических точек города стал остров Новая Голландия. В романе «Сын матери» это место описано ярко и живописно, при этом заметно акцентирование связи острова с водным пространством города:

Старик остановил лодку, не дойдя до бассейна с цементным бортом, который в начале XX века служил для неудачных попыток построить военный корабль, который не утонет.

– Все тонет, – говорит лодочник, высаживая их в жидком сердце острова[19] [4, p. 135].

Бернарду Карвалью обращает внимание на грязный вид набережной. Очевидно, в тексте романа присутствует определенная доля иронии из-за риторической фразы лодочника «Все тонет», которая может восприниматься как метафора деградации человека и общества, которые пропадают или тонут в болоте (символическом и реальном) города.

По мнению американского философа и политолога Маршала Бермана, эта парадоксальная атмосфера города, построенного ценой многих жизней, показывает, что проект по созданию «окна в Европу», как того хотел царь Петр Великий, является не только вызовом человека природе, но и попыткой навязать человеку то, что ему не свойственно:

В рабском обществе, где большинство людей принадлежало либо дворянству, либо государству, Петр I обладал абсолютной властью над практически бесконечной рабочей силой. Он заставлял этих пленников работать безостановочно, расчищая землю, осушая болота, углубляя реку, строя каналы и плотины, делая насыпи, забивая колья в пористую почву и строя город с безумной скоростью [3, p. 172].

В другом месте романа Бернарду Карвалью создает фантасмагорический образ города, который сохраняется с того момента, когда был заложен первый камень при строительстве, и до времен, близких к современности. Так, Карвалью поясняет глубину петербургского метро:

Нет метро глубже петербургского. Оно было построено под огромным болотом, где покоятся кости крепостных и заключенных, ставших фундаментом столицы [4, p. 99].

Вышеприведенный отрывок подтверждает мысль Бермана, который говорил об огромных человеческих жертвах:

За три года город поглотил армию из порядка 150 тысяч рабочих – мертвых или физически истощенных – и государство, не переставая, искало других вне города [3, p. 172].

Говоря об образе Петербурга в литературе, В. Н. Топоров отмечал:

…единство Петербургского текста определяется не столько единым объектом описания, сколько монолитностью (единство и цельность) максимальной смысловой установки (идеи) – путь к нравственному спасению, к духовному возрождению в условиях, когда жизнь гибнет в царстве смерти, а ложь и зло торжествуют над истиной и добром. Именно это единство устремления к высшей и наиболее сложно достигаемой в этих обстоятельствах цели определяет в значительной степени единый принцип отбора «субстратных» элементов, включаемых в Петербургский текст [2, с. 27].

Подобное замечание о монолитности городского пространства Санкт-Петербурга не осталось не отраженным и в художественном тексте Карвалью, написанном с позиции чужестранца как стороннего наблюдателя. Бернарду Карвалью пишет о том, что город построен в болотистой местности с влажным климатом, однако вместе с тем город в тексте «Сын матери» предстает особым пространством (не только топографическим), в котором реальное и нереальное смешиваются. Подрывая, таким образом, рациональную логику концепции города и встраиваясь в особость идеи «петербургского текста», Бернарду Карвалью создает образ города, лишенного стабильности, находящегося в постоянном процессе становления, что свидетельствует о его жизненности и одновременно о монолитности, благодаря чему город из топоса перерастает в субъект художественного текста, обретает статус героя повествования.

Данный образ остается при этом зыбким, призрачным, ускользающим, что можно наблюдать в смене названия города с течением времени – ведь город в разные годы назывался Санкт-Петербург, Петроград, Ленинград, что воспринимается Бернарду Карвалью как указание на нереальное, фантастическое место. В другой части романа писатель дополняет этот аспект следующим образом: «Город все время меняется, к существующим зданиям добавляются все новые детали» [4, p. 11].

Отмечаетим, что Карвалью настаивает на важности понятия нереальности и фантасмагоричности в сюжете своего романа:

Пишу на случай, если вы решите вернуться, чтобы понять этот город. Это самый искусственный из всех городов. За три столетия тщетно было испробовано три имени. Одно имя на столетие. Они построили триста мостов, по одному на каждый год, но ни один никуда не ведет. Никто никогда не уйдет отсюда [4, p. 22].

Культура при этом понимается как фиксация явления в человеческой памяти, как сохранение обществом пережитого опыта, она обязательно связана с приобретенным историческим опытом. Именно такие отношения между прошлым и настоящим и определяют динамику повествования романа «Сын матери».

Приведем цитату из рассуждений В. Н. Топорова:

Первое, что бросается в глаза при анализе конкретных текстов, образующих Петербургский текст, – удивительная близость друг другу разных описаний Петербурга… Создается впечатление, что Петербург имплицирует свои собственные описания с несравненно большей настоятельностью и обязательностью, чем другие сопоставимые с ним объекты описания (например, Москва), существенно ограничивая авторскую свободу выбора [2, с. 26].

Описания Петербурга в романе Карвалью вписываются в традицию, о которой говорит Топоров. Город в романе предстает, с одной стороны, великолепным и парадным, однако за этим величием скрывается уродливое, гнилое и увядающее: «Что толку обновлять фасады, если интерьер гнилой?» [4, p. 56].

Текст Карвалью, как любой петербургский текст, исключительно богат негативными описаниями. Такая традиция связана с тягостными и зловещими моментами в истории города, которые он пережил за три века своего существования. Описание эстетики парадного города всегда сопряжено с описанием уродства, что удивляет и ошеломляет читателя. Нечто подобное можно найти в классическом тексте о Петербурге – в рассказе Н. В. Гоголя «Невский проспект»:

Но страннее всего происшествия, случающиеся на Невском проспекте. О, не верьте этому Невскому проспекту! Я всегда закутываюсь покрепче плащом своим, когда иду по нем, и стараюсь вовсе не глядеть на встречающиеся предметы. Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется! [1, с. 57].

В романе Бернарду Карвалью очень отчетливо выражена имеющаяся в городе вневременность и странность, ведь для иностранного сознания оказывается, что

…все улицы имеют одно и то же название (Советская – остаток прошлого, которое, как бы его ни старались забыть, продолжает жить) и отличаются только числами (Вторая, Третья, Четвертая…) [4, p. 129].

Петербург словно окутан фантастическим, призрачным туманом, который выступает как метафорический способ скрыть ужасающие аспекты устройства города, смешение идеологий и разрозненных мыслей.

В романе Карвалью разрушение – величайший символ, метафора загнивания мегаполиса, невозможность выздоровления:

Выйдя с рынка с пакетом сыра и пакетом фруктов, она проехала еще три квартала до Разъезжей улицы и остановилась перед темным входом в здание, которое, несмотря на подготовку к празднованию трехсотлетия, оставалось обветшалым [4, p. 12].

Кульминация подобных описаний города – это взгляд на жизнь города и его жителей в послевоенное время, в середине второй половины XX века: «Больше, чем любой другой, это город риска, созданный для того, чтобы лучше видеть силы порядка» [4, p. 106]. Связь между риском и строгим порядком обусловлена историческими конфликтами, которые пережил город: русские революции, свержение царского режима, блокада.

Описание болотной земли становится сквозным мотивом в романе Карвалью, сочетаясь с тяжелыми описаниями времен войны, отголосок которых преследует героя:

Он возвращается на станцию, следуя за железнодорожной линией, по Лиговскому проспекту. Земля продолжает двигаться у них под ногами, как будто город подвержен бомбардировке [4, p. 123].

Земля – как и в начале романа – вновь оказывается не твердой, болото способно в любую минуту поглотить человека, бомбардировки времен войны не ушли, они звучат каждый день, в шуме города, стали его частью навеки.

Петербургский текст Бернарду Карвалью создает сверхтекст, который связывает высшие смыслы и тексты. При этом город становится местом переплетения фантасмагории, истории, поколений людей как живущих, так и умерших. Все это рождает образ города как героя, химерического существа.

На последних страницах романа Карвалью есть диалог, который раскрывает образ города, довлеющего над самим собой, окруженного самим собой, герметично закрытого и изолированного от остальной России и мира. Разговор происходит недалеко от Московского проспекта по пути в аэропорт Пулково:

– Откуда эти здания? – спрашивает Роман отца.

– Их построили после войны. Разве ты не видишь эти арки между ними?

– Что происходит?

– Разве ты не видишь, какие у них размеры? Тебе не кажется, что они непропорциональны?

– Почему они такие высокие?

– И узкие.

Роман смеется:

– А для чего они нужны? Инженер ошибся?

– Как ты думаешь?

– Я не знаю.

– Их построили после осады города, заставили задуматься о возможности новой войны. С арками такого размера можно разместить ракетные установки во внутренних дворах, между зданиями, защищенными зданиями.

– Откуда ты это знаешь?

– Потому что я знаю. Здесь жил твой дед. Стены квартир очень толстые. Посмотри. Они похожи на крепости, – Дмитрий указывает на здания по правой стороне проспекта. – Они хорошо отделены друг от друга. Таким образом, если одно из зданий подвергнется бомбардировке и упадет, оно не разрушит другие [4, p. 181].

Здесь стоит снова обратиться к мысли М. Бермана, для которого Санкт-Петербург является не чем иным, как «самым ярким представителем российского пути к модернизации и одновременно архетипическим, нереальным городом современного мира» [3, p. 170]. Его задуманная и навязанная модернизация до сих пор беллетризуется как символ драмы. При этом «окно в Европу», несмотря на все свое великолепие и величие, залито грязными водами прекрасной Невы.

Как видно из исследования, роман Бернарду Карвалью «Сын матери» представляет собой текст о Санкт-Петербурге, при этом город рассматривается как активный элемент художественного текста и, следовательно, является персонажем сюжета повествования. Репрезентация российского мегаполиса, выраженная бразильским писателем, имеет композиционную структуру, аналогичную той, которую можно наблюдать, например, в творчестве Н. В. Гоголя. Тем не менее Карвалью выходит за рамки фантастических и призрачных проявлений, ставя под сомнение и размышляя о противоречивости отношений между прошлым и настоящим, которые сосуществуют в Северной Венеции.

Выступая в качестве окна в Европу, согласно планам Петра I, Петербург в тексте Карвалью становится местом слияния, связующим звеном между прошлым и настоящим, а также источником мыслей читателя о возможных изменениях. Неслучайно в романе «Сын матери» описание города смешано с апокалиптическими мотивами, проистекающими из его военной и трагической истории, которая все еще скрывает его состояние как города, не имеющего собственного определения; город, следовательно, остается химерой.

Концепции семиотики помогли, таким образом, проанализировать образ городского пространства Санкт-Петербурга как текст. Если рассматривать город на Неве как персонаж, читатель и интерпретатор произведения могут увидеть аспекты, отразившиеся при формировании характера этого локуса. При этом выявленные особенности важны не только для сюжета романа «Сын матери», но и для понимания культурных феноменов, составляющих концепт культурной столицы России.

Наконец, подчеркнем, что видение иностранного писателя – Бернарду Карвалью – открывает новаторскую перспективу с уникальным критическим взглядом на город, горожан и образ Санкт-Петербурга в целом.