Так, блуждая путями своими,

Необычными, как всегда,

Я пришла сюда, в Шиомгвиме,

Бросив пыльные города.

Неужели близко Тбилиси,

Электричество, радио, шум?

Здесь лишь гор отвесные выси

Да былое, дразнящее ум.

Здесь родник по капельке точит

Воду, чистую, как слеза,

И, как древних аскетов очи,

Смотрят сотни пещер в глаза.

И, чтоб ярче в блеске суровом

Образ Шио в душе возник,

Нить сказаний, слово за словом,

Мне разматывает старик.

Как мало в мире стариков

Таких, как он, теперь осталось.

О, простота былых веков,

Не знавших скепсис и усталость!

Как все не нынешнею мерой,

Но гармонично слито в нем —

Народный опыт с детской верой

И дряхлость с молодым огнем.

Он, как седой обломок храма,

Покрытый пылью сотен лет,

Хранит наивно и упрямо

Былого полустертый след.

Разве я ленинградский житель?

Где страна и эпоха моя?

…В диких скалах пустая обитель,

Два монаха, собака и я.

Древним сказкам, образам, чарам

Власть вернула ночная мгла,

И в епископском доме старом

Долго я заснуть не могла.

А во мраке цикады пели

И кричала в чаще сова,

И казалось мне, что скрипели

Половицы едва-едва.

Было мне хорошо и жутко,

И представилась на заре

Сном чудесным, странною шуткой

Ночь в пустынном монастыре.

Аскетизм ненавижу я,

Страшен мне замурованный инок.

Но у древней ограды скамья,

В щелях свода стебли былинок,

Мрак пещеры в чаще лесной,

Стен могучих тяжкая кладка

И томящая, точно зной,

Невозвратных веков загадка, —

Это все – эпический стих.

Песнь о жизнях, нами забытых…

Осторожен мой шаг и тих

На пустых монастырских плитах.

Утром, жаждой радости объята,

Только солнце видя впереди,

Пламенеющий цветок граната

Приколола я к своей груди.

И старик с наивным восхищеньем

Так безгрешно улыбнулся мне,

Будто бы была я возвращеньем

К невозвратной для него весне.