После ареста подпольщики словно вступали в длинный темный туннель, выбраться из которого было почти невозможно. Они лишались возможности действовать, даже если «Сопротивление не заканчивалось у ворот тюрем и лагерей» (Мари-Клод Вайян-Кутюрье).
Поначалу они попадали в руки полиции. Непосредственно после ареста люди наиболее уязвимы. Шоковое состояние усугублялось тем, что допрашивающие, казалось, уже все о них знали. Почти не один франтирёр и партизан Парижского региона не мог в момент поимки отрицать своего участия в Сопротивлении: в среднем из каждых 100 арестованных за 16 следили, 13 попали в ловушку и 30 были схвачены во время конспиративных встреч; кроме того, три четверти личных досмотров во время ареста и две трети обысков, проводимых после него, оказывались урожайными для полиции, которая находила оружие, поддельные документы, листовки и прочее (Франк Лиэгр).
Допросы с пристрастием являлись обычной практикой для полиции, как французской, так и немецкой. И она еще больше расширилась в контексте войны по идеологическим причинам, в частности из-за антикоммунизма, ненависти, которая после покушений на стражей порядка побуждала полицейских видеть в арестованных не людей, а прежде всего врагов, а также в силу извращенного соперничества между французской полицией и ЗиПо-СД. Особую известность из-за своих зверств получили специальные бригады префектуры полиции. Пытки, хоть и не были систематической практикой, применялись часто и становились обыденностью по мере усиления Сопротивления.
От своих арестованных товарищей подпольщики ожидали, что они сумеют продержаться 48 часов – за это время сведения, которые те могут выдать, устареют, а организация перестроит свою работу. Коммунисты требовали от своих соратников, чтобы те вообще молчали под пыткой. Тех, кто не выдерживал, объявляли «стукачами». И наоборот, тех, кто шел на смерть, не сказав ни слова, чествовали как героев. В любом случае каждый участник Сопротивления по возможности готовился к тому, чтобы выдержать истязания и преодолеть страх. Прочные узы солидарности, связывавшие подпольщиков, также помогали им превозмочь боязнь провала.
В исключительных случаях Сопротивлению удавалось вызволять своих активистов. Эти редкие успехи производили глубокое впечатление на подполье. Побег мог планироваться заранее, как в случае Берти Альбрехт, которую незаметно вывели из темницы в декабре 1942 года, или Раймона Обрака, освобожденного боевой группой 21 октября 1943 года, когда его перевозили из штаб-квартиры гестапо в Лионе в тюрьму Монлюк[167]. Иногда узникам удавалось воспользоваться случайной возможностью, чтобы бежать. 19 октября 1943 года Серж Раванель, чтобы ускользнуть от немецкой полиции, выпрыгнул в окно гостиницы в Вильё-Луа[168] и вплавь перебрался через реку Эн, несмотря на вывихнутую лодыжку и засевшую в руке пулю. Андре Постель-Вине, с самого начала активно участвовавший в Сопротивлении и арестованный 14 декабря 1941 года, попытался покончить с собой, после чего его здоровье сильно пошатнулось. Тогда он симулировал сумасшествие и в сентябре 1942 года, улучив момент, когда охранники отвлеклись, с невинным видом покинул лечебницу Св. Анны через главный вход. Рассказы о подобных случаях, передававшиеся подпольщиками из уст в уста, придавали им мужества в час ареста.
После того как следствие заканчивалось, отследить путь участников Сопротивления в неволе становилось труднее, для этого немцы с ноября 1942 года начали использовать новые процедуры, такие как «Ночь и туман». Суды и депортации в соответствии с ней стали их обычной практикой, при этом с февраля 1943 года резко сократилось число людей, представавших перед трибуналами МБФ. Военная юстиция продолжала рассматривать дела участников Сопротивления, занимавшихся разведывательной деятельностью или вооруженной борьбой, в чем оккупанты видели наиболее серьезную угрозу. Так, активистов ФТП почти всегда судили во Франции; они составляли половину приговоренных к смерти – почти вдвое больше, чем подпольщики-некоммунисты. Продолжали немцы организовывать и массовые процессы: 14 ноября 1942 года в Париже трибунал осудил на смерть 31 участника некоммунистического Сопротивления, 22 декабря в Ренне – 25 активистов ФТП, а месяц спустя в Нанте – и это печальный рекорд за все время оккупации – 37 членов коммунистических боевых групп, 9 апреля 1943 года в Ангулеме – 12 членов «Братства Богоматери», а 1 июня в Кемпере[169] – 6 участников сети «Пэт О’Лири», занимавшейся организацией побегов.
Очевидно, нелегко понять, что чувствовали и о чем думали приговоренные к смерти участники Сопротивления. Последние письма, отправленные ими родным, свидетельствуют о том, что тяготы подпольной борьбы закалили их. 8 февраля 1943 года Люсьен Легро, 19-летний парижский школьник, увлекавшийся поэзией, живописью и музыкой, писал родителям и брату:
В одиннадцать часов меня расстреляют вместе с моими товарищами. Мы умрем с улыбкой на устах, ибо отдаем жизнь за самый прекрасный из идеалов. В этот час я чувствую, что прожил прекрасную жизнь. Вы обеспечили мне золотую юность: я умираю за Францию, а значит, ни о чем не жалею. <…> В четверг я получил роскошную посылку от вас и устроил королевскую трапезу. За эти четыре месяца мне о многом пришлось передумать; совесть моя чиста, и это меня утешает. Привет всем друзьям и родным. В последний раз прижимаю вас к сердцу.
Каждый месяц, помимо приговоров, вынесенных военными трибуналами, не менее 30 участников Сопротивления депортировали в порядке процедуры «Ночь и туман», поскольку нельзя было полностью ручаться за их осуждение во Франции.
Сокращение числа приговоров и депортаций в рамках процедуры «Ночь и туман» объяснялось все более широким применением начиная с октября 1942 года еще одной меры в связи с тем, что проведение репрессий постепенно прибирала к рукам ЗиПо-СД, – «превентивного заключения под стражу» (Schutzhaft[170]). Эта новая форма административного ареста без какого бы то ни было суда – ни во Франции, ни в Германии – позволяла массово депортировать людей, которые обрекались на рабский труд в концлагерях рейха. В соответствии с ней с января по июнь 1943 года в лагеря шестью этапами было отправлено около семи тысяч человек. Четвертую часть их, примерно 1700 человек, составляли участники Сопротивления: одни входили в подпольные организации, другие устраивали акции против оккупантов, третьи помогали тем, кого разыскивала полиция… Эта мера нанесла подполью наибольший урон.
Одновременно ЗиПо-СД пятью небольшими этапами тайно отправила в Германию еще около 200 участников Сопротивления, которых сочла наиболее опасными; их тем более не собирались судить. Эта процедура позволяла утаить их арест (люди просто исчезали) и продолжить операции по внедрению агентов-двойников в подпольные организации с целью их последующего разгрома (Тома Фонтен).
Риск ареста дамокловым мечом постоянно нависал над головами подпольщиков. Он вынудил Берти Альбрехт оставить двух своих детей и вести скитальческую жизнь, к которой ничто прежде ее не готовило. Ни два первых заточения в тюрьму, ни аресты товарищей не сломили ее решимости бороться за освобождение родины. Только смерть положила конец боевому пути подпольщицы. И тогда начался посмертный путь к славе героини Сопротивления, о которой Анри Френе сказал по радио Би-би-си:
Такими во всей своей простоте и величии были жизнь и гибель мадам Альбрехт. Пусть имя ее останется в нашей памяти. Задумаемся о том примере, который явила она и все наши мученики. В мрачные дни, в минуты тоски они придадут нам мужество, чтобы быть достойными их. Мысль о них сегодня и завтра должна вдохновлять все наши поступки, все наши помыслы. Они – наши путеводные звезды в борьбе, которую мы ведем сегодня, и в мщении, которое мы завтра обрушим на наших врагов.
Награжденная в августе 1943 года орденом Освобождения, ставшая его «соратником» – термин «соратница» не использовался никогда, – Берти Альбрехт – одна из шести женщин, получившей этот знак высшего отличия.