В научной литературе, посвященной вопросам внешней политики России в царствование Екатерины II, сложилось устойчивое убеждение, что вторая русско-турецкая война стала неизбежной только после присоединения Крыма в 1783 г. Эту точку зрения выдвинул еще Брикнер[144] и поддержала Мадариага[145]. Однако следует отметить, что подобный взгляд вовсе не был характерен для современников. Так, М. М. Щербатов, рассуждая о причинах, породивших новое столкновение с Турцией, в первую очередь называет те торговые и военные выгоды, которые Россия получила по Кючук-Кайнарджийскому мирному договору в ущерб правам Оттоманской Порты, а уже затем переходит к вопросу о Крыме[146]. Того же мнения придерживалась и Екатерина II. В ночь на 27 августа 1887 г., сразу после получения известия о разрыве с Турцией, императрица писала Потёмкину: «Я помню, что при самом заключении мира Кайнарджийского мудрецы сомневались в ратификации визирской и султанской, а потом лжепредсказания от них были, что не протянется далее двух лет»[147]. Мысленно возвращаясь к событиям, последовавшим за подписанием договора 1774 г., Екатерина приходит к выводу, что «пузырь мог лопнуть» в любой момент в течение 14 лет.

Кючук-Кайнарджийский мирный договор по праву считается одной из блестящих побед русской дипломатии. Россия приобрела Керчь, Еникале, Кинбурн, всё пространство между Бугом и Днепром, Азов, Кабарду, долины Кубани и Терека, получила право свободного плавания по Чёрному морю и строительства военных крепостей и верфей на переданных ей Портой землях. Кроме того, Крымское ханство стало независимым от Турции, что сказалось на его обороноспособности, поскольку оно не могло больше рассчитывать на военную помощь Порты. Петербург получил право заступничества за христиан в Молдавии, Валахии и Крыму, которое предоставило России возможность вмешиваться во внутренние дела Турецкой империи и её сателлитов[148].

Таким образом, Кючук-Кайнарджийский договор таил в себе величайший соблазн: не использовать закреплённые в нём права значило добровольно отказаться от результатов тяжёлой 6‑летней войны, начатой не Россией и выигранной в момент глубокого внутреннего кризиса – Пугачёвщины. Реализация же купленных такой дорогой ценой возможностей вела к новому столкновению с Турцией и плохо контролируемым внешнеполитическим последствиям. Екатерина и Потёмкин выбрали второе.

Переписка корреспондентов 1776–1782 гг. показывает, что в реальности Россия балансировала на грани разрыва с Турцией долгие годы. Каждая попытка России реализовать полученные по договору права ещё туже затягивала узел противоречий. От «злой» воли Екатерины и Потёмкина уже не зависели процессы, пробуждённые в Крыму и Закавказье самим фактом выхода империи к Чёрному морю. Корреспонденты могли лишь более или менее оперативно реагировать на развивающиеся события. Одной из причин скорого возвращения Григория Александровича в Петербург в 1776 г. и продолжения к нему милостей императрицы А. Н. Самойлов, входивший в круг ближайших сотрудников своего дяди, называет невозможность Екатерины реализовать без Потёмкина разработанную ими новую «восточную систему»[149], которая как раз и должна была позволить России в полной мере воспользоваться результатами заключенного мира. Пока же система только складывалась, любое неловкое движение могло спровоцировать новый конфликт и приостановить укрепление России на Чёрном море.

В начале 1777 г. петербургский кабинет был взбудоражен известием об убийстве русских промышленников, доставлявших провиант в крепости Керчь и Еникале. Это событие послужило прологом кровавого возмущения сторонников хана Давлет-Гирея, преследовавших цель возвращения Крыма под протекторат Порты[150].

Среди официальной переписки Екатерины и Потёмкина сохранился документ, с предельной ясностью рисующий обстановку в Крыму во время мятежа 1777 г. Светлейший князь хлопотал о капитанском чине и пожизненном пенсионе для искалеченного офицера. Просьба была удовлетворена. «Македонского гусарского полку подпоручик Пётр Иванов… из персидской нации; во время крымского бунта послан был, по знанию его турецкого языка, в Крым для уговаривания мятежников, – сообщал князь, – которые по выслушании его, окружа, рубили саблями по голове и рукам, из коих у правой два перста отсекли, а левую насквозь пикою и в двух местах саблею прокололи. Наконец, признав уже за мертвого, кинули в реку на мелкое, по счастью, его место»[151].

Крещёный выходец «из персидской нации» Пётр Иванов был далеко не единственным пострадавшим, чёрные времена переживали христианские общины греков и армян, а также сторонники «русской» партии в Крыму. Её глава, наследник престола Шагин-Гирей потребовал немедленной вооружённой помощи от Петербурга. В свою очередь, Давлет-Гирей ожидал прибытия турецкого флота от берегов Константинополя[152]. Угроза нового военного столкновения между Россией и Турцией повисла в воздухе.

Только очень быстрые действия могли спасти положение. «Курьер от Прозоровского приехал. Хан выбран»[153], – сообщила Екатерина Потёмкину в короткой недатированной записке, относящейся к первым числам апреля 1777 г. Князь А. А. Прозоровский со своим корпусом занял Перекоп, а сменивший его А. В. Суворов, присланный в Крым по приказу Потёмкина, одним маневром конницы рассеял сторонников Давлет-Гирея. Русские войска встретили в Карасу-Базаре Шагин-Гирея, который 29 марта был избран бахчисарайским диваном на ханский престол[154]. Турецкий флот потерял официальный повод для высадки своих десантов, так как новый хан провозгласил себя союзником России, зато русская армия приобрела законные основания для присутствия в Крыму. Не ранее 29 марта могла возникнуть приведённая выше записка.

В сложившихся условиях частям России в Причерноморье необходима была действенная поддержка живших на приграничных землях казаков. Потёмкин как шеф всех иррегулярных войск вплотную занимался тогда вопросами хозяйственного обустройства и расширением правового статуса казачества[155]. На его имя поступали многочисленные рапорты и прошения от казацкой старшины. 28 мая 1777 г. из Черкасска походный атаман Войска Донского генерал-майор Алексей Иванович Иловойский, в будущем один из деятельных помощников Потёмкина, направил светлейшему князю рапорт о желании «некрасовских» казаков возвратиться в русское подданство. «На сих днях от приехавшего в Черкасск… войска Донского полковника Барабанщикова, секретно уведомился я, что живущие за рекою Кубаном изменнические некрасовские казаки, с тем что если предками их учиненная вина… всемилостивейше им прощена будет и они для службы в войско Донское причислятся, имеют желание, отойдя из протекции турецкого султана, со всем семейством прийти в подданство ее императорского величества скипетру; но вопреки тому внушаются им такие разглашения, что по приходе их в российское подданство отданы они будут в солдаты, от чего содрогаясь и никакому обнадеживанию не уверяясь, крайне желают о высочайшей к ним милости удостоверены быть от меня»[156].

Потёмкин переслал этот рапорт императрице и, как видно из последующих документов, поддержал просьбу Иловайского направить ему «высочайшее повеление для увещевания и приводу помянутых некрасовцев» в русское подданство. «Некрасовцами» называли потомков донских казаков, участников Булавинского восстания 1707–1709 гг., ушедших вместе с атаманом И. Ф. Некрасовым на Кубань. Первые известия об их желании вернуться в Россию были получены ещё в 1775 г. от П. А. Румянцева, приложившего к своему донесению 18 апреля 1775 г.[157] рапорт Прозоровского, встречавшегося с некрасовцами. Этот вопрос обсуждался на заседании Государственного Совета 27 апреля 1775 г., но был отложен за недостатком сведений[158].

В записке, направленной Потёмкину в ответ на рапорт Иловайского, Екатерина вспоминает о документах двухгодичной давности по делу некрасовцев. Она приказала поднять их и передать светлейшему князю. «Тоже найдете в письме от Прозоровского, кое вчерась присылала, – пишет Екатерина, – но не вемь, не введет ли нас сие с Портою в новые хлопоты, буде те подданные Порты; хана же Шагина-Гирея, буде ему принадлежат, обижать неприлично. Итак, буде будут на Дон, пожалуй, последует доброе, буде же обещать им вдруг, то хлопотно»[159].

Императрица колебалась. С одной стороны, она признавала пользу возвращения некрасовцев, с другой – не хотела ещё больше накалять отношения с Турцией, посылая казакам официальный документ с прощением и приглашением в Россию. Наилучшим выходом, судя по приведённой записке, Екатерина считала добровольный переезд некрасовцев на Дон без всякого письменного обращения к ним со стороны русского правительства.

Потёмкин ответил своей корреспондентке докладной запиской, в которой пытался убедить её сделать решительный шаг навстречу желаниям казаков. «Некрасовцы не принадлежат никак Порте, а если б и принадлежали, – рассуждал князь, – то принятие их нами в Россию позволительно в замену того, что турки запорожцев почти большее противу их число приняли по заключении уже мира. Если ж некрасовцы принадлежат хану, то весьма убедительные резоны есть к склонению самого хана согласиться на их выход в Россию и можно князю Прозоровскому так приняться хорошо, что сам хан о сем просить будет. Дело сие большой пользы. Не угодно ли будет о сем сделать рассмотрение?»[160]

На этот официальный документ Екатерина вновь предпочла ответить в частной записке. «Понеже в рапортах Прозоровского о сем деле упоминается, – говорит она, – то при чтении оных в Совете старайтесь вскользь о сем завести разговор, не показывая горячего к сему желания, и повыслушайте о сем, что рассуждать будут, и буде в пользу, то велите о сем записать в протокол. Новых же хлопот с Портою, и чтоб хана дискредитировать могло, отнюдь не желаю завести, ради сих людей наипаче»[161]. Видимо, рассуждения членов Совета оказались не «в пользу» казаков, так как не были занесены в протокол.

Не получив желанного официального решения по делу некрасовцев, Потёмкин всё же не отказался от мысли о возвращении казаков на родину. В 1778 г., во время объезда Кубанской линии, Суворов по приказанию светлейшего князя вёл переговоры с потомками булавинцев[162]. Однако разрешение вопроса постоянно встречало препятствия в Петербурге. Лишь в 1784 г., когда Григорий Александрович уже занимал пост президента Военной коллегии и генерал-губернатора присоединённых земель, ему удалось добиться для некрасовцев разрешения въезжать на территорию нового наместничества. «Что касается до выходящих некрасовцев, – писала светлейшему князю Екатерина 15 апреля 1784 г., – то прощая всех таковых, предоставляем мы на Ваше распоряжение, где и каким образом их поселить»[163].

Частные записки императрицы 1777 г. о некрасовцах могли возникнуть не ранее 28 мая, так как этим числом помечен рапорт А. И. Иловайского, вызвавший к жизни переписку между Екатериной и Потёмкиным по данному вопросу. Послания, посвящённые делу некрасовцев, показывают, как тесно в реальной жизни переплеталась делопроизводственная и частная переписка корреспондентов. На сугубо официальные документы, направляемые Потёмкиным (рапорты, докладные записки и т. д.), императрица могла ответить не продиктованными секретарю резолюциями, а личными собственноручными посланиями. В данном случае это вызывалось особой щекотливостью дела и нежеланием Екатерины официально фиксировать своё мнение по вопросу о переселении казаков из Турции в Россию.

Между тем внешние обстоятельства в Петербурге вовсе не благоприятствовали разрешению спорных вопросов, возникавших у императрицы и князя. Тем более по такому дипломатически запутанному делу, как бежавшие за Тамань казаки, находившиеся неизвестно в чьем подданстве. В столице ожидали приезда союзника Турции – шведского короля Густава III. Екатерина была крайне недовольна желанием северного соседа встретиться с ней. Агрессивные намерения Густава по отношению к России во время недавней русско-турецкой войны (1768–1774 гг.) и Пугачёвщины оставили неприятный след на взаимоотношениях двух монархов. В 1775 г., в то самое время, когда шведский король заверял Екатерину в личном письме: «Я люблю мир и не начну войны. Швеция нуждается в спокойствии», он составил записку о неизбежности разрыва между обеими державами. «Все клонится к войне в настоящем или будущем году, – говорилось в этом документе, – чтобы окончить по возможности скорее такую войну, я намерен всеми силами напасть на Петербург и принудить таким образом императрицу к заключению мира»[164]. Этот план Густав III попытался исполнить 13 годами позднее, в 1787 г., однако напряжение в отношениях между Россией и Швецией явно сказывалось уже в 70‑х.

Императрица приказала вице-канцлеру И. А. Остерману довести до сведения шведского двора, что весну и лето она собирается провести в Смоленске. Ещё раньше Н. И. Панин просил русского посла в Стокгольме И. М. Симолина частным образом передать Густаву III, что Екатерина всё лето решила посвятить путешествиям[165]. Однако дипломатические предупреждения не удержали августейшего гостя. Официальным поводом для свидания с русской императрицей было желание шведского короля сгладить неприятное впечатление, произведённое в Петербурге государственным переворотом 1772 г., в результате которого Густав III отказался от старой конституции и стал абсолютным монархом. Усиление Швеции, последовавшее за этим событием, не могло быть приятно России, так же как и широкие экспансионистские планы молодого короля.

Густав III прибыл в Петербург 5 июня. Не позднее этой даты могла быть написана записка Екатерины Потёмкину, выдававшая всё раздражение императрицы по поводу навязчивого визитёра. «Сей час получила известие, что король шведский вчерашний день хотел выехать из Стокгольма, что, от того дня считая, он намерен здесь очутиться через две, а не позднее трех недель, то есть неделя после Троицина дня, – сообщала Екатерина. – Хочет во всем быть на ровном поведении и ноге, как император (Иосиф II. – О. Е.) ныне во Франции, всем отдать визиту, везде бегать и ездить, всем уступить месту… и никаких почестей не желает принимать. Будет же он под именем графа Готландского и просит, чтоб величеством его не называли. Я велю Панину приехать сюда в пятницу, и он едет ему навстречу. Я послала гр. Чернышева, чтоб яхты послать навстречу или фрегат»[166]. Как видим из приведённого текста, Екатерина, несмотря на всё своё нежелание встречаться с Густавом III, собиралась оказать ему достойный приём. Навстречу путешествующему монарху были посланы канцлер Н. И. Панин и президент Морской коллегии адмирал И. Г. Чернышев с фрегатом.

Стремление Екатерины избежать визита Густава III объяснялось напряженным положением при ее собственном дворе. Происходил скрытый перехват, а вернее, возвращение власти, утраченной Потемкиным после отставки с поста фаворита в 1776 г., снова в руки князя. Этот перехват выразился в очередной замене случайного вельможи. В подобных условиях приезд шведского короля в начале лета 1777 г. был особенно неудобен Екатерине. Короткая приписка к приведенному выше посланию императрицы гласит: «Отдайте Сенеше приложенное письмо, – просит Екатерина, – куда как скучно без Вас». «Сенеша» – Семён Гаврилович Зорич в 1777 г. сменил Петра Васильевича Завадовского.

«Сбылось со мною все, что ты думал, оправдались твои предречения, – писал Завадовский другу С. Г. Воронцову 8 июля 1777 г. – …Стыжусь тебя. Последний я узнал мою участь и не прежде, как уже совершилось. Угождая воле, которой повинуюсь, пока существую, я еду в деревню малороссийскую… Рыданием и возмущением духа платя горькую дань чувствительному моему сердцу… еду в лес и в пустыню не умерщвлять, но питать печаль… Сенюшенька, не забудь меня… сражен я наподобие агнца, который закалывается в ту пору, года ласкаясь лижет руку»[167]. Письма Екатерины и Завадовского, опубликованные Я. Л. Барсковым, показывают, как императрица, привлечённая чувствительностью и нежностью нового избранника, быстро начала испытывать скуку в «тихой пристани», созданной для неё сентиментальным Завадовским. «Я думала вечера проводить с тобою время в совершенном удовольствии, а напротиву того, ты упражняешься меланхолиею постою», – упрекала она фаворита. «Царь царствовать умеет, – пишет о себе Екатерина, – а когда он целый день, окроме скуки, не имел, тогда он скучен; наипаче же скучен, когда милая рожа глупо смотрит, и царь вместо веселья от него имеет прибавление скуки и досады»[168].

Завадовский действительно любил императрицу, и она была привязана к нему. Однако их разделяла не только разница в возрасте, но и принадлежность к совершенно разным европейским культурным традициям. Если живая и весёлая Екатерина могла по праву причислить себя к поборникам французского Просвещения, то мягкий и мечтательный Пётр Васильевич стоял ближе к новой волне сентиментализма. Он при всём желании не мог развеять скуку своей покровительницы, так как скучал и печалился сам. Причём его скука была не временным преходящим настроением, а как бы постоянной составляющей души. «Новостей ты не хочешь, – писал он во время своего фавора С. Г. Воронцову, – поверь, что я их меньше всех знаю и последний в городе сведаю, ежели б что и было. Ты знаешь, что я люблю упражняться моим делом, но здесь я не имею никакого. И так всегда один, время иногда провождаю, читая книги, однако ж не больше в голове остается, как воды, решетом почерпнутой… Чтоб я всем сердцем был доволен, этого сказать не могу, но сравнивая себя с теми, которые меня ниже, благодарю за все бога… Я ничем не могу истребить скуки, которая весь веселый нрав во мне подавляет»[169].

В период близости с Потёмкиным в 1774–1776 гг. императрица, иногда просыпаясь в 6 часов утра, видела шторы на окне кабинета её возлюбленного отдёрнутыми, а его самого погружённым в работу. Возможно, Григорий Александрович вызывал особую неприязнь Завадовского именно в силу своей кипучей энергии и широко известного в Петербурге остроумия. Со светлейшим князем Екатерине бывало невыносимо тяжело, но не скучно. Едва войдя в фавор, Петр Васильевич сблизился с политическими противниками Потемкина – сначала с Орловыми, а затем на много лет связал свою судьбу с группировкой А. Р. Воронцова. Пока возле императрицы пребывал враждебный Потемкину вельможа, проводить подготавливаемые князем мероприятия для реализации «новой системы» в делах с Крымом и Турцией было несподручно. Недаром выгодное для России дело о некрасовских казаках так долго не имело решения. Поэтому Потемкин воспользовался первым же случаем, чтоб отдалить от Екатерины кареглазого малороссийского мечтателя.

Заметив, что императрица начала грустить и избегать общества Завадовского, Потёмкин на правах «старого друга» попытался выпытать у неё причину охлаждения к фавориту и, видимо, довольно резко отозвался о Петре Васильевиче. Ответом ему стала записка Екатерины, в которой она старалась защитить Завадовского от нападок князя. «Как слепой о светах судит, так судишь о положении человека, которого не ведаешь мысли. Мне скучно, это правда; из доверенности я Вам сие открыла, и более сама не знаю за собою»[170].

Эта записка могла возникнуть не позднее 8 июля, когда Завадовский, наконец, узнал о своём удалении с поста фаворита и сообщил об этом С. Г. Воронцову. Однако в реальности она была написана гораздо раньше. В приведённом нами выше послании об отъезде Густава III из Стокгольма, появившемся за две-три недели до прибытия шведского короля в Петербург 5 июня, уже упоминается Зорич. Следовательно, знакомство с Семёном Гавриловичем произошло примерно в середине мая, а Завадовский, как и предполагал, «сведал» о случившемся «последним в городе». Некоторое время Екатерина не была уверена в желании сменить фаворита и тянула с легализацией нового случая. Однако стремление Завадовского, примкнувшего к партии Орловых, интриговать против Потёмкина и сблизиться с «малым двором» подтолкнуло её к решению[171]. «Дабы кн. Григорий Александрович был с тобою по прежнему, о сем приложить старание не трудно; но сам способствуй; двоякость же в том не поможет; напротиву того – приблизятся умы обо мне ехидного понятия и тем самым ближе друг к другу находящиеся, нежели сами понимают»[172]. Эти строки из прощального письма Екатерины к Завадовскому показывают реальную причину их разрыва – сближение фаворита с недругами Потёмкина, а значит, и её собственными.

«Пожалуй, наряди нас для Петергофа, – просила Екатерина светлейшего князя накануне прибытия Густава III, – чтоб мы у всех глаза выдрали». Однако прихорашивалась императрица вовсе не для встречи августейшего гостя. «С какой смешной тварью Вы меня ознакомили»[173], – замечает она в конце записки.

Потёмкин познакомил Екатерину со своим флигель-адъютантом Зоричем во время одного из загородных праздников у себя на даче[174]. При новом фаворите – выдвиженце Потемкина – князь мог гораздо свободнее, чем при враждебно настроенном к его планам Завадовском, начать реализацию задуманной им «новой восточной системы». Семён Гаврилович происходил из старинной сербской фамилии Неранчичей, члены которой уже второе поколение служили в России. Храбрый гусарский офицер, отличившийся во время войны с Турцией, бежавший из плена и обладавший живым темпераментным характером, был полной противоположностью мечтательному Завадовскому.

Однако вскоре благосклонность Потёмкина к Семёну Гавриловичу несколько уменьшилась в связи с желанием последнего окружить себя толпой прихлебателей из низших слоёв петербургского общества, которым он обещал офицерские чины. «Зорич набрал всякой сволочи в эскадрон, в который положено с переменою брать из полков гусарских, – писал Григорий Александрович в одной из записок Екатерине. – Теперь из таковых представляется в кавалергарды некто Княжевич, никогда не служивший и все у него ходил в официантской ливрее. Восемь месяцев как записал и прямо из людей в офицеры». Все представления шли через Военную коллегию, президент которой З. Г. Чернышев не решался отказать фавориту, зато вице-президент посчитал своим долгом пресечь практику предоставления офицерских чинов в гвардии «ливрейным служителям». Как видно, прямые увещевания Зорича не помогли, и Потёмкин написал Екатерине раздражённую записку. Резолюция императрицы была не в пользу фаворита. «Ливрейные служители мне не надобны в кавалергардии, – приписала внизу листа корреспондентка, – а Зоричу запретите именем моим кого жаловать и пережаловать»[175].

Итак, сначала выдвинув Зорича в фавориты, а затем наглядно показав ему пределы его власти, Потемкин мог действовать уже совершенно свободно, не опасаясь серьезных «помешательств» со стороны двора.

4 октября 1777 г. в Петербург прибыл чрезвычайный посланник и полномочный министр Англии Джеймс Гаррис. Не ранее этой даты могли возникнуть записки корреспондентов, в которых обсуждается вопрос о конфиденциальной встрече Екатерины с новым британским представителем в Петербурге. Потёмкин вместе с Н. И. Паниным стремились удержать Екатерину от ухудшения отношений с Англией, благосклонная позиция которой сыграла важную роль во время первой русско-турецкой войны. Как видно из недатированной записки Екатерины, светлейший князь хлопотал о свидании императрицы с Гаррисом[176]. Английский дипломат передал ей предложение заключить оборонительный и наступательный союз между Великобританией и Россией[177], содержавшееся в личном письме короля Георга III. Екатерина предпочла уклониться от сближения, так как в условиях войны за независимость американских колоний такой шаг втягивал империю в вооружённое противостояние с целым рядом европейских стран, и в первую очередь с Францией. Императрица переслала Потёмкину примерный проект ответа английскому королю Георгу III, включённый в её личную записку Григорию Александровичу. «Не инако как с удовольствием я могла принять откровенность короля великобританского относительно оснований мирных договоров, – писала она. – …По благополучном окончании мирного дела между всеми воюющими державами предложения всякие от дружеской таковой державы, как Великобритания, которая всегда дружественнейшие трактаты с моею империею имела, я готова слушать; теперь же чистосердечное мое поведение со всеми державами не дозволяет мне ни с какою воюющую заключить трактат настоящий, с опасением тем самым продлить пролитие невинной крови»[178].

Перед нами любопытный случай помещения проекта письма Екатерины одному из европейских монархов в личном послании к Потёмкину. Видимо, к этой записке прилагалась другая, в которой Екатерина поясняла, как её корреспондент должен поступить с текстом ответа Георгу III. «При сем посылаю мой ответ, который прочесть можешь, батинька, Гаррису, переведя на слова и диктуя ему»[179]. Вероятно, императрица хотела, чтобы Григорий Александрович сам передал Гаррису ответ своей корреспондентки. Ввиду обострявшейся с каждым днем ситуации в Крыму Россия не могла себе позволить втягиваться в общеевропейский конфликт из-за американских колоний. Однако Екатерина не желала и ухудшать своих отношений с Англией. Поэтому императрица составила такой доброжелательный, но ни к чему не обязывавший ответ и поручила его передать именно Потемкину как человеку, в глазах Гарриса покровительствовавшему британским интересам в Петербурге.

Тем временем в Крыму положение вновь осложнилось. 5 октября взбунтовалась личная гвардия хана, выступившая против европеизационных реформ нового хана. К повстанцам примкнуло множество недовольных. Порта готовилась выслать флот к берегам Крыма, а Россия по просьбе своего союзника Шагин-Гирея ввести войска на полуостров[180]. Угроза столкновения между Константинополем и Петербургом опять заставила корреспондентов взяться за перо.

6 ноября 1777 г. русскому министру в Стамбуле статскому советнику А. С. Стахиеву было направлено предписание любыми средствами избежать разрыва с Турцией[181]. В тот же день на заседании Государственного Совета Потёмкин, как вице-президент Военной коллегии, говорил о необходимости предпринять «все потребное к войне с Турцией приуготовления»[182]. Светлейший князь передал членам Совета не свою личную точку зрения. Накануне заседания Екатерина написала Григорию Александровичу следующую записку: «Намерения теперь иного нет, как только смотреть, что турки предпримут; ибо о трактовании с ними теперь полномочия у Стахиева. В случае же войны иного делать нечего, как оборонительно бить турок в Крыму, или где покажутся; буде же продлится до другой кампании, то уже на Очаков чаю приготовить действие должно будет; хорошо бы и Бендеры, но Очаков по реке нужнее»[183]. Эта записка показывает, насколько реальной была угроза новой войны с Турцией уже в конце 1777 г.

С декабря 1777 г. в Ахтиярской гавани находился большой отряд турецких кораблей, готовый высадить десанты[184]. Посылать свои эскадры в длительное плавание от балтийских берегов вокруг всей Европы при каждом обострении обстановки на Чёрном море Россия не имела возможности. Встал вопрос о заведении собственных верфей на так называемом Днепровском лимане. 18 июня 1778 г. Екатерина подписала именной указ Потёмкину «о назначении места для заведения на Лимане гавани и верфи и о наименовании онаго Херсоном»[185]. Не ранее этой даты могли возникнуть многочисленные записки Екатерины Потёмкину, касавшиеся строительства Херсона.

«Надлежит сделать на Лимане редут, в котором бы уместились адмиралтейские верфи и прочее по примеру здешнего адмиралтейства и назвать сие Херсоном, – писала императрица в одной из записок, – тамошний Кронштадт естественный есть Очаков, осада оного и взятие не станут так дорого, как крепость, прожектированная господином Медером, цивильное же строение Херсона можно обнести полевым укреплением»[186]. Из приведённых строк видно, что в середине 1778 г. война с Турцией казалась корреспондентам неизбежной и весьма близкой перспективой. По этой причине Потёмкин отверг место для строительства Херсона, выбранное генерал-контролёром Софроном Борисовичем Шубиным, присланным из Адмиралтейства[187]. Устье Лимана с выходом на Глубокую бухту казалось очень удобным, но не было ничем защищено от Очакова, из которого турки беспрепятственно могли сделать нападение по воде и, как говорил светлейший князь, «в одну ночь истребить заготовление многих годов»[188]. Императрица согласилась отнести крепость, гавань и верфи на 35 вёрст вверх по правому берегу Днепра. «Батя, что касается до Херсона, то мне все равно, где б ни стоял, – писала по этому поводу Екатерина Потёмкину, – лишь бы у меня корабли строились и двойной крепостной и иной работы не было»[189].

Место, избранное светлейшим князем для строительства Херсона, имело ряд преимуществ, связанных с непосредственной близостью каменоломни и возможностью доставлять лес, железо и провиант прямо по Днепру. Однако важное препятствие представляли собой знаменитые Днепровские пороги. Ещё Пётр I предпринял попытку обвести пороги высеченными в гранитной скале каналами, следы которых были обнаружены сотрудниками Потёмкина у Старого Кайдака[190]. Светлейший князь по совету молодого талантливого военного инженера Н. И. Корсакова избрал другой путь: крупный подрядчик М. Л. Фалеев взялся взрывать пороги и прочищать дно реки. Князь хлопотал о разрешении провести такую работу. «О Днепровских порогах Турчанинов Вам скажет мое мнение, – писала в ответ на просьбу Потёмкина Екатерина, – одни пороги легко чистить, вываля одинокие камни из фарватера, а другие уступами, сих нельзя переводить. Итак, нужно, чтобы Вы начали доставлять мне материалы, которые убедили бы меня в возможности; сумма же весьма мала, и за нею, видя пользу, не постою»[191].

Фалеев с успехом исполнил работу по расчистке дна, через два года по основании в Херсон уже приходили крупные корабли и отправлялись назад с тяжёлыми грузами. Известный баснописец И. И. Хемницер, проезжая в 1782 г. в Константинополь, писал 8 июля своему другу архитектору Н. А. Львову, с которым вместе в молодые годы путешествовал по Европе: «Ну, братец, Херсон подлинно чудо. Представить нельзя, чтоб в три года столько сделать можно было. Представь себе современную степь, где ни прутика – не только дому, сыскать можно было. Теперь – крепость, и крепость важная, такая, например, какие из лучших мы в Нидерландах видели. Строение в ней по большей части все сделано из тесаного камня, какой, например, парижский»[192].

По соглашению с ханом Шагин-Гиреем Россия в качестве возмещения своих затрат на его постоянную военную поддержку получила доходы крымской казны с соляных озёр, налоги, взимаемые с христиан, а также гавани Балаклавскую и Козловскую[193]. Во время мятежа 1777 г. христианские общины греков и армян поддержали русские войска, и теперь при каждом новом возмущении звучали призывы фанатиков вырезать христиан. Вывод из Крыма 30‑тысячной колонии был поручен Потёмкиным А. В. Суворову[194]. Сняться целыми семьями с обжитых мест и покинуть налаженную, развитую торговлю, которую вели греки и армяне в Крыму, оказалось нелегко. Необходимы были широкие привилегии, чтобы привлечь христиан на новые места. В одной из записок Потёмкину Екатерина даёт согласие удовлетворить все просьбы греческой общины. «Суворова рапорт я читала и кондиции греков. Здесь никого не имею для составления привилегий… и для того к Вам возвращаю. О том и о деньгах и, буде иное что нужно, с ген [ерал]-проку [рором кн. А. А. Вяземским] прошу поговорить»[195]. Вывод христиан из Крыма завершился к концу июля 1778 г.[196]. «Греки поселились на р. Калмиусе, на Броде и на Молочных водах, – сообщает А. Н. Самойлов, – для них основаны города Мариуполь и Мелитополь… Привилегии, данные о десятилетнем увольнении от платежа поземельных и других податей, привлекли туда многих охотников… Они в князе Григории Александровиче имели своего заступника и ходатая у престола; он умел их ободрить, доставляя им всевозможные выгоды и во всем свободу, коей они лишены были под игом Турецкого могущества»[197].

Полное доверие, которым князь пользовался у императрицы, во многом облегчало бурную хозяйственную деятельность Потемкина по развитию вновь присоединенных земель на юге России. Однако в 1779 г. Григорий Александрович чуть было не подставил себя под удар из-за несвоевременной активности курляндского дворянства, восставшего против герцога Пьера Бирона и предложившего герцогскую корону Потемкину.

При жизни Потёмкина среди иностранных дипломатов, аккредитованных в Петербурге, время от времени появлялись слухи о желании светлейшего князя получить независимое владение и сделаться самодержавным государем. Называли три пути осуществления этих планов: передача Потёмкину короны герцога Курляндского, избрание Григория Александровича наследником польского престола; и, наконец, создание для него особого государства Дакия на отвоёванных у Турции землях.

Я. Л. Барсков указывал две причины, по которым Потёмкин стремился стать независимым от России владетельным князем, герцогом или королём. Во‑первых, ненависть наследника престола великого князя Павла Петровича к любимцу матери заставляла Екатерину и её морганатического супруга со страхом задумываться о судьбе Григория Александровича после смерти императрицы. Во‑вторых, личный монархизм Потёмкина и его склонность к деспотическим формам правления подсказывали ему честолюбивую мечту самому стать абсолютным государем[198]. Несколько иначе видит картину И. де Мадариага. Она считает кажущуюся лёгкость, с которой светлейший князь распоряжался судьбой земель, находящихся под фактическим протекторатом России, проявлением его роли «императора-консорта»[199].

Может показаться странным, но вопрос об источниковом обосновании этой гипотезы совершенно опускается. Между тем среди материалов переписки Екатерины II и светлейшего князя за январь 1779 г. находится ряд документов, проясняющих историю с отказом Потёмкина от предложенного ему курляндским дворянством титула герцога.

27 января датирован памфлет, распространённый в Митаве противниками герцога Пьера Бирона. Два списка с этого сочинения – на французском и немецком языках – привёз в Петербург полковник И. И. Михельсон и передал Потемкину. «Герцог выказывает при всяком случае самый грубый и жестокий характер, – говорится в памфлете, – самое легкое подозрение способно довести его до порывов мести… По истине, с наилучшим расположением в свете невозможно любить подобного принца. Каждый день открываются новые проекты, которые, кажется, клонятся к тому, чтобы совершенно разорить и уничтожить страну. Должно опасаться возмущения подданных… ибо рабство вполне египетское скоро дойдет до крайнего предела… Помощь высшей державы не может быть устранена, потому что она необходима, если целое должно существовать»[200].

Восстановление в 1763 г. на курляндском престоле фамилии Биронов в ущерб польскому королевскому дому было делом рук молодой императрицы Екатерины II. С этого времени Курляндия, находясь в вассальной зависимости от Польши, фактически подчинялась Петербургу[201]. Михельсон передал Потёмкину просьбу курляндского дворянства о помощи «высшей державы» и, видимо, попытался возбудить у князя личную заинтересованность в деле, сообщив о предложении занять место герцога после низложения Пьера Бирона. Потёмкин направил Екатерине несохранившееся письмо, на которое она отвечала в небольшой записке: «Батинька, письмо твое мне Турчанинов отдал; я говорила с Михельсоном, и он сказал мне, что многие есть дворяне в Курляндии, недовольные герцогом; сие есть для меня не новое, я и сама герцогом недовольна; жалобы приносить им запретить нельзя, но все сии люди весьма ветреные, их видела в четырех случаях, при четырех хозяйствах; я к послу напишу, чтоб он им не препятствовал жаловаться, но наперед с тобою поговорю»[202].

Как видно, этот ответ не удовлетворил светлейшего князя, поэтому уже на следующий день Екатерине пришлось прояснить свою позицию по данному вопросу в более пространном послании. «Вы хорошо судите, что у меня не может быть относительно личности никакого сравнения между Вами и герцогом Курляндским, – пишет она, – и, конечно, я во всю мою жизнь с величайшим удовольствием и усердием буду склонна к тому, что может доставить или только способствовать Вашему благосостоянию. В деле, о котором приходил говорить мне вчера Михельсон, должно прежде всего установить правила справедливости и правосудия, дабы, исходя из них, придать прочность этому делу; справедливого или ложного недовольства какого-нибудь беспокойного человека не достаточно для удовлетворения Европы… также недостаточно для того, чтобы я переделала мой собственный труд. Приведите в безопасность славу и справедливость и рассчитывайте после того, что никто не будет ратовать за Вас с большим рвением и искренность, чем я»[203]. В конце записки Екатерина советовала корреспонденту: «Не примите это подобно Юпитеру Громовержцу, которого Вы изображаете, когда Ваша кровь кипит».

Получив вежливый, но твердый отказ императрицы, Потемкину пришлось отказаться от заманчивой мечты украсить свою голову герцогской короной. Екатерина не желала делить своего соправителя ни с одной другой страной. Князь нужен был ей здесь, под рукой, поскольку в разрешении восточного вопроса забрезжил слабый огонек надежды – Россия могла вскоре приобрести для себя могущественного союзника против Оттоманской Порты, что, несомненно, позволило бы ей действовать в Крыму более свободно и напористо. Империя Габсбургов, решительно противостоявшая всем политическим акциям петербургского кабинета во время первой русско-турецкой войны 1768–1774 гг., в конце 70‑х гг. все больше демонстрировала русскому двору желание сблизиться и начать совместно обсуждение вопроса о разделе турецких земель. В этих условиях Екатерина не хотела связывать себе руки курляндскими делами. Выдвижение ее ближайшего сотрудника на герцогский престол в княжестве, где, кроме русского, сильно было также и прусское влияние, неизбежно подвигло бы Петербург к объяснениям и тайным договоренностям с Берлином. А в преддверии чаемого сближения с Веной любые формы дипломатического контакта с Пруссией становились неудобны. Потемкин вынужден был наступить на горло собственному честолюбию ради уже начавшей складываться новой политической системы распределения сил в Европе.