Мэри сходила на почту и вернулась очень довольной.

– Хорошие новости?

Подруга кивнула:

– Да, дорогая, для тебя просто прекрасные. Ты можешь больше не корпеть над своей книгой, бросай все и выбирай курорт, куда поедем. Хочешь во Флоренцию? Тебе там нравилось…

– Что случилось?

– Не хмурься. – Мэри показала телеграмму: – Из России. Ты как вдова Сергея Есенина имеешь право на получение наследства.

– Дай сюда, – Айседора протянула руку за листком. Мэри подала, усмехаясь:

– Между прочим, это 300–400 тысяч франков. Хватит, чтобы немного пожить без литературных трудов. И даже не немного.

Телеграмма и впрямь официальная. Айседору Дункан уведомляли о решении московского суда в вопросе наследства Есенина в ее пользу, хотя она никакого заявления в суд не подавала и за наследство Сергея не боролась. Правда, для оформления нужно вернуться в Москву…

Айседора решительно помотала головой:

– Я себе на жизнь заработаю, пусть это все пойдет на школу Им нужней.

– Не выйдет, Дора. Тебе придется приехать, получить деньги, а уже потом отдать их школе.

Вот, значит, в чем ловушка – она должна приехать в Москву…

– Я приеду, но после того, как закончу книгу и опубликую письма. А пока… – Айседора усмехнулась, – я откажусь в пользу матери и сестры Сергея.

Потеря подругой большущего наследства, кажется, взволновала Мэри меньше, чем намерение Айседоры закончить книгу и опубликовать письма. Дести присела рядом, осторожно покосилась на Дункан:

– Дора… ты непременно хочешь дописать воспоминания и сделать эти письма всеобщим достоянием?

– Мэри, что это с тобой? Вы заставляли меня работать каждый день, не выпуская из комнаты, а теперь ты ждешь, чтобы я все бросила?

– Дорогая, – промямлила подруга, стараясь не смотреть на Айседору, – твоя стезя танец, а не писательство. Помучилась и достаточно! – почти весело закончила она, но обмануть Айседору не удалось, несколько секунд та внимательно разглядывала Мэри и задумчиво произнесла:

– Хотела бы я понять, чего боишься ты, которая в России не бывала…

– Ничего я не боюсь. Вернее, боюсь только за тебя, твое здоровье и силы.

– Тогда не мешай. Мне нужно много работать, чтобы быстро закончить и вторую книгу. – Уже у двери Айседора вдруг обернулась. – У меня дурное предчувствие, что могу не успеть.

Айседора всегда прибывала в Санкт-Петербург поездом. Прекрасно оборудованные спальные вагоны Норд-Экспресса, вежливые проводники и восторженный прием заставляли быстро забыть единственное неудобство – необходимость пересадки из поезда в поезд на границе. Теперь же предстояло плыть до Ревеля, а потом ехать поездом, но уже вторым классом.

Айседора беспечно махнула рукой:

– Доедем. Однажды нам пришлось плыть через океан в компании судовой команды и двух сотен бычков на убой, в другой раз на едва державшейся на волнах рыбацкой лодке в Ионическом море, а потом идти пешком по Греции. Теперь нас ждет приличный корабль и даже поезд.

Она постаралась скрыть свой страх перед морской качкой, на больших океанский судах ее не укачивало, но в неспокойном Балтийском море… Опытные путешественники успокоили: Балтийское море в июле редко штормит.

Путешествие до бывших российских берегов прошло спокойно, не качало, не мутило, а вот пассажиры ее не узнали. Что ж, в этом тоже есть своя прелесть – будучи безумно популярной, путешествовать инкогнито. Айседора чувствовала, что начинается какая-то новая, неведомая ей жизнь. Это восторженное чувство было сродни тому, что они испытали, сойдя на берег Эллады. Шевельнулась нехорошая мысль: не закончилось бы столь же печально… Но Айседора придушила эту мысль, не позволив ей даже оформиться в слова. Нет, не может! Она же не на свой страх и риск плывет, ее пригласили, ей обещали. Да и в России новая жизнь, потому и у самой Дункан просто не получится по-старому.

Айседора понимала, все станет ясно в первый же день при встрече.

– Ревель, – показал на остроконечные крыши вдали кто-то из пассажиров. – Прибываем.

Их встретили и препроводили на поезд на Петроград. Пока все шло отлично, а потому она легкомысленно отмахнулась от совета пополнить запасы продовольствия:

– Я, конечно, люблю хорошую еду и вино, но вполне способна питаться черным хлебом.

Предусмотрительные друзья все-таки нагрузили их корзинами с едой, способной выдержать летнюю жару. Позже Айседора и Ирма не раз поблагодарили за такую заботливость.

И вот новая Россия… Страна Советов, о которой никто ничего толком не знал, а потому болтали всякую чепуху.

– Почему мы встали?

Проводник, к счастью, знавший немецкий, только пожал плечами:

– Нарва. Сейчас проверять будут.

– Что проверять?

– Граница. Будут проверять вещи и людей.

Проверяли долго и тщательно, проводник предупредил, что стоять будут сутки, но посоветовал далеко не уходить:

– Бывает вдруг команду дадут следовать дальше, пассажиры и остаются без ничего, это какие далеко ушли…

Айседора далеко уходить не стала, но, помаявшись от безделья в душном вагоне, вытащила на перрон свой походный граммофон, всучила Жанне кипу пластинок и устроила настоящее представление. Публика окружила ее плотным кольцом, смотрели с любопытством, показывали пальцами…

Но довольно быстро толпа начала редеть, люди подходили, смотрели как на диковинку, качали головами и… уходили по своим делам. На их место вставали другие, но число любопытных с каждой минутой уменьшалось, всем не до танцев, у людей свои дела и заботы, некогда смотреть на эту странную танцовщицу.

А когда та предприняла попытку еще и учить местных любопытных детишек своим движениям, большинство попросту дало стрекача. Айседору это не испугало:

– Ирма, видишь, они хотели бы и смотреть, и двигаться также, но пока не знакомы с истинным танцем! Им надо показывать и учить. Вот наша с тобой задача, вот цель, достойная быть воплощенной!

Она еще долго рассуждала, как прекрасно будет в Крыму в Ливадийском дворце, который ей обещал для школы Красин.

– Прекрасная природа, цветущий сад, солнце, море и красивый дворец! Дети расцветут тоже, а счастливые дети – это счастливая страна. Вот увидишь, сколько счастья мы с тобой принесем новой России!

Потом был Петроград, несмотря на лето хмурый от моросящего дождя, а еще больше от разбитых витрин разграбленных магазинов, отсутствия нормального освещения даже в центре, ярких нарядов и громкоголосой торговли. Петроград лета 1921 года еще не залечил раны, нанесенные революцией и гражданской войной, а недавно введенный НЭП пока не изменил ничего Новую политику первой почувствовала Москва, ставшая столицей после трех сотен лет жизни провинциального города.

Айседору хмурый вид города не смутил, вернее, она старательно делала вид, что ничего особенно не произошло, но на своих выступлениях не настаивала, чем явно порадовала местных товарищей. Всем не до босоногой американки.

Был, правда, смешной момент. Один из товарищей в кожаном пиджаке, перетянутом зачем-то ремнем, странно поглядывал на ее ноги. Айседора невольно посмотрела тоже. Не увидела ничего особенного. На полу в комитете не лежали ковры, да и сами товарищи ходили в уличной обуви… Оказалось, что комитетчик слышал о приезде «босоножки» и пытался разглядеть, действительно ли она ходит босиком.

Айседора была полна решимости немедленно взяться за дело, ведь им еще добираться в Крым, а это не так близко. А там нужно многое организовать – проследить за подготовкой репетиционных залов, комнат для жизни воспитанников, настройкой многочисленных роялей, даже работой садовников. А еще надо найти аккомпаниаторов и оркестрантов, художников, которые будут оформлять выступления (эх, Крэга бы сюда!), воспитателей, поварих, прислугу… Но главное – им с Ирмой предстояло отобрать самих воспитанников – тысячу талантливых детей, которые будут заниматься в школе. Ирма, правда, выражала сомнение, что это будет тысяча сразу же, Айседора соглашалась:

– Да, конечно! Сначала это будет пятьсот детей. Но только в первый год.

Работа предстояла огромная, поэтому осматривать город до понедельника, как советовал комитетчик, Айседора была не в состоянии. Никакие доводы, что послезавтра воскресенье, не действовали, она отправилась на телеграф и дала телеграмму… Станиславскому. Сообщила, что приезжает, правда, встретить не спросила, но ни на мгновение не усомнилась, что встреча будет и весьма примечательная.

Проблема возникла, когда писала адрес, на ее счастье девушка на телеграфе оказалась толковой и бывшей москвичкой:

– Ой, у меня брат служит… служил у Константина Сергеевича в Москве. Все доставят в лучшем виде!

– Кажется, в России вообще перестали ходить приличные поезда, – сокрушенно вздохнула Айседора, когда выяснилось, что иного вагона, как второго класса нет. И тут же успокоила Ирму и Жанну: – Ничего, не развалимся. Завтра днем будем в Москве!

Говорить, что у Станиславского, не стала, но сама была уверена, что по-московски хлебосольный Константин Сергеевич закатит «пир-горой». Айседора вспоминала их прежние встречи и… волновалась как девчонка на первом свидании. Требовались немалые усилия, чтобы скрыть от окружающих это волнение, Ирма обратила внимание, что Айседора слишком возбужденно беседует с застенчивым молодым человеком, ехавшим с ними в купе, но объяснила волнение Дункан вниманием именно к молодому дипломату. Даже усмехнулась: неужели Айседора очарована этим почти юношей?

Поезд из Петербурга в Москву обычно шел часов четырнадцать, но на сей раз дорога затянулась больше чем на сутки. Видно не хватало дров, теперь в России это никого не удивляло, но, когда стало ясно, что они невообразимо опаздывают, Дункан забеспокоилась так сильно, что ее волнение передалось Ирме.

– Вы боитесь, что торжественная встреча не состоится?

– Встреча не состоится? Да, боюсь… Какая встреча? – словно опомнилась Айседора.

– К чему волноваться, если мы все равно приезжаем на трое суток раньше оговоренного? Поселимся пока в отеле.

Айседора лишь кивнула, но замкнулась в себе, чего уже совсем не понимала верная Ирма. Жанна лишь косила глазом, не задавая вопросов.

А все было просто – не в силах долее выносить бездеятельное пребывание в Петербурге, Дункан телеграфировала в Москву Станиславскому, что приезжает. Пусть ее ждут в Москве на несколько дней позже, а потому не встретит восторженная толпа, ей будет достаточно одного-единственного высокого красивого мужчины, к которому Айседора готова мчаться не только из бывшей столицы России в нынешнюю.

Она никому не сказала о телеграмме, не хотелось объяснять, хотя Ирма все поняла бы и без слов, она хорошо знала Станиславского и знала об отношении к нему своей наставницы.

Такое опоздание поезда означало, что Станиславский попросту не дождется прибытия! Не станет же он сутки стоять с букетом цветов на перроне. Судьба словно намеренно разводила их в разные стороны. Чувствуя страшную досаду, Айседора почти впала в уныние, а, чтобы скрыть его, принялась любезничать с молодым дипломатом с удвоенной энергией.

В тащившемся со скоростью маленького ослика поезде не было ресторана, а все продукты женщины неблагоразумно сдали в багаж, оставалось лишь вздыхать, вспоминая о содержимом нескольких больших корзин. В них были белые хлебцы, мармелад, шоколад, чудесные бисквиты, пусть несколько подсохшие за время путешествия…

Первая часть пути прошла прекрасно, несмотря на то что поезд тащился безнадежно медленно. Их попутчик оказался разговорчивым, как только речь заходила о революционных идеалах. Глаза молодого человека загорались, речь становилась убедительной, стеснительность словно рукой снимало. Жанна давно похрапывала на своей верхней полке, а Айседора и Ирма слушали соседа, почти раскрыв рты. К утру они были готовы отдать жизнь за идеалы новой России или хотя бы, если жизни не потребуются, вступить в коммунистическую партию! Какой тут сон?!

– Ирма, представляешь, как это чудесно – от каждого по способностям, каждому по потребностям!

– Сначала по труду, – уточнил молодой коммунист. – По потребностям – это при коммунизме, а мы пока еще не разожгли пламя борьбы по всему миру. Но время придет, и оно вспыхнет!

Айседора была готова лично взяться для этого за спички. Если бы не школа в Крыму, непременно взялась.

Днем, стараясь не мешать дамам, их спутник проводил почти все время в купе какого-то знакомого, с папиросой в тамбуре или у окна в коридоре. В июльскую жару в купе было душно, и Айседора вышла в коридор к открытому окну.

– Будьте осторожны, мисс, ветер опасен, – попытался вразумить ее сосед по купе.

Конечно, он прав, в летнюю пору нет ничего опасней обыкновенных сквозняков. Но Айседору куда сильней задело обращение «мисс»! Почему ее не принимают за свою?

– Я товарищ. Пожалуйста, зовите меня товарищ.

– Хорошо, товарищ Дункан. Я просто беспокоюсь, что вас просквозит.

За окном медленно тянулись деревья, росшие вдоль железнодорожного пути. Айседора обычно приезжала зимой, видела все в снегу и не представляла, как выглядит лес. Сейчас из окна поезда он вовсе не казался темным и страшным, может они ехали по таким местам? Заходившее солнце било своими лучами в лицо, Айседоре пришлось отвернуться от окна, но вежливый молодой человек тут же предложил поменяться местами.

В одном месте деревья расступились, сквозь них прорезалась узкая дорога, на переезде стояла телега, запряженная одной лошадью, позади какие-то люди – мужчины, женщины… Подумалось: вот она настоящая Россия, вот они товарищи. Ее нынешние товарищи… Их детей Айседора будет учить свободному танцу, учить выражать движения души движениями тела.

От такой мысли вдруг стало хорошо.

Станиславский… Айседоре хотелось увидеть сначала его, а уж потом явиться к Луначарскому и сказать, мол, товарищи, я уже здесь! Но слишком долгое пребывание Станиславского на вокзале вызовет массу вопросов, он будет вынужден раскрыть секрет, сообщат Луначарскому, будет встреча с вспышками магния у репортеров, с цветами, шумом… И Станиславский будет стоять чуть в стороне, дожидаясь своей очереди и блестя серыми глазами из-за стекол больших очков.

– Вы знакомы со Станиславским? – вдруг поинтересовалась Дункан у собеседника.

Тот чуть смутился:

– Станиславским? Это который в театре? Нет, я, знаете, не театрал… Да и в Москве бываю редко, все больше в разъездах.

– Это поправимо! Я обязательно познакомлю вас с Константином. Он замечательный. А с Луначарским? Товарищем Луначарским вы знакомы?

– Наркомом просвещения? Нет, я по дипломатической части. Курьер, вожу почту туда-сюда.

– Я приехала по приглашению советского правительства и товарища Луначарского. Создам свою школу нового танца и буду учить детей рабочих свободному движению.

Будь Айседора внимательней, она заметила бы, что молодой человек несколько недоверчиво покосился на иностранку. Но Дункан принялась рассуждать о пластике нового танца, о свободе движения и выражении свободы духа посредством этого движения. Она говорила жарко, горячо, не замечая непонимания и скептицизма во взоре собеседника.

– Я обязательно приглашу вас на свои выступления и на выступления своих будущих учениц!

Кажется, застенчивый молодой дипломат что-то понял, он кивнул:

– Если вы по приглашению товарища Луначарского, то вас обязательно встретят. И паек дадут.

– Что дадут?

Он произнес слово «паек» по-русски, видно не подобрав немецкого, исправился:

– Талоны на еду.

– В Москве выдают еду по талонам?

– Да, – вздохнул дипломат. Айседора искренне удивилась его реакции:

– Это же замечательно!

– Пайки?

– Всеобщее равенство! Я готова есть вместе с товарищами черный хлеб и служить революции! Знаете, я даже хотела вступить в коммунистическую партию в Петербурге, но не успела…

– Петрограде. Петербург давно переименован в Петроград.

– Да-да!

Она еще порассуждала о преимуществах всеобщего равенства и братства, о перспективах нового революционного искусства перед затхлым западным, о своем желании учить полету чувств и тела… Дипломату пришлись не по душе философия Ницше, восторженные рассуждения танцовщицы о том, в чем она явно не разбиралась, патетические заявления и заверения иностранки. Во всяком случае, беседу он не поддерживал, лишь скупо поддакивая. Потом оказалось, что все просто – ответственный сотрудник ерзал, беспокоясь о надолго оставленной в купе диппочты.

Зато отреагировал другой пассажир.

– Вы Дункан?

Резко обернувшись, Айседора увидела крепкого мужчину, одетого как полагалось, по ее мнению, быть одетым товарищу и коммунисту – в синюю блузу. Говорил по-немецки.

– Я видел ваше выступление в Берлине.

О… в этом немце, вынужденном искать в России спасения после поражения революции в его собственной стране, Айседора нашла прекрасного собеседника! Они проговорили далеко за полночь, Дункан уже чувствовала непреодолимое желание продолжить знакомство в Moскве, в более подходящей для этого обстановке, намереваясь станцевать для него лично, но потом…

Да что же не так в этом мире?! Этот синеблузник категорически отвергал саму любовь – только революция, только дело и никаких чувств. Айседора пыталась убедить, что свободная женщина должна иметь право на любовь, на то, чтобы самой определять сколько и когда рожать детей. Казалось, это должно было бы примирить с мыслью о существовании любви, но тот упорно стоял на своем: разделение на женщин и мужчин глупость, женщина такой же товарищ и просто должна рожать детей и работать. А любовь? Буржуазные сказки.

Айседоре уже не хотелось танцевать для этого человека, тем более, обнаженной. К счастью, когда разговор зашел в тупик, а было это уже почти на рассвете, революционер кивнул на оконное стекло:

– Предместья Москвы. Пора собираться.

Расстались недовольными друг другом, и Айседора больше об этом знакомстве не вспоминала. Нет, революция, которая низводит женщину, ее чувственность и красоту на уровень лишь деторождения и товарищества, ни к чему хорошему не приведет. Немец думает неправильно, если его товарищи такие же, то неудивительно поражение революции. В Советской России все иначе, здесь ценят чувства и их выражение в танце, иначе не пригласили бы Дункан с ее танцами. Будущая школа покажет, что искусство нужно всем, только не балет с его пуантами и набором искусственных движений, а настоящий танец, живой и вдохновенный.

И когда-нибудь на выступление воспитанников будущей школы с ней во главе придет этот немец (ах, даже не спросила его имени!) и будет потрясен тем, что увидит. По окончании спектакля он явится за кулисы, чтобы покаяться в своей неправоте.

Вместо темных силуэтов спящих пригородов Москвы Дункан за окном видела картины своего будущего триумфа в Советской России.

А еще в Москве Станиславский.

Вспомнив о Константине, Айседора буквально подскочила – убеждает тут какого-то глупца, в то время как ей надо подготовиться к встрече! Если за окном предместья, значит поезд вот-вот прибудет на вокзал. Ворвавшись в купе, она разбудила Ирму и Жанну, а заодно и дипломата, который воспользовавшись появлением у Дункан нового собеседника давно спал на своей верхней полке.

Поезд прибыл на Николаевский вокзал Москвы, когда еще не начало светать – в четыре утра.

– Мы не будем спешить… – заметила Айседора.

Она чувствовала необыкновенное волнение и от предстоящей встречи со Станиславским, и от встречи с новыми товарищами. Как выглядит этот Луначарский? Попросят ли ее сразу выступить или дадут сначала отдохнуть после столь тяжелой дороги? Обязательно нужно вымыться, отдохнуть и выпить хорошего кофе.

Подумав о последнем, Айседора вдруг осознала, насколько голодна. Они давным-давно нормально не ели, а в последние сутки не ели вообще. Предложенный проводником черный хлеб пах так кисло, что Айседора не рискнула взять его в рот, боясь простого заворота кишок.

Ничего, в каждом деле бывают неурядицы и проблемы, отсутствие в поезде ресторана и хорошей пищи не самая страшная беда. В Москве они получат эти… как их… талоны на питание и все наладится.

А вот кофе попьют вместе со Станиславским. Интересно, как он изменился? По-прежнему ли будет бояться близости с ней или стал более уверенным в себе? От мысли о предстоящем покорении стойкого семьянина Станиславского Айседоре стало даже весело.

Снаружи со стороны перрона доносился шум и приглушенные звуки многих голосов.

Нельзя заставлять ждать себя вечно, это жестоко. Айседора поднялась, решительно тряхнула головой, чтобы распушить волосы, и скомандовала:

– Пора!

Подхватив пару дорожных корфов, которые они не стали сдавать в багаж, Ирма и Жанна поспешили за своей наставницей и хозяйкой. Приближаясь к выходной двери из вагона, Айседора уже чувствовала, что что-то не так. С перрона никто не кричал, спрашивая здесь ли Дункан, сам перрон и даже вокзал терялись в темноте, и мимо них поспешно проходили последние пассажиры поезда.

Никто не встречал!

– Это действительно Москва? – осторожно поинтересовалась Ирма.

Спросить не у кого, проводник ни по-английски, ни по-немецки, ни по-французски не говорил, но слово Москва понял, закивал, ткнул рукой куда-то вперед, где было посветлей, и подтвердил:

– Москва. Туда, туда…

Они двинулись «туда». Может, встречающие там? Хотя бы Станиславский.

Но там тоже было пусто и почти темно. Зато навстречу спешил молодой дипломат по-прежнему со своим баулом с почтой.

– Хорошо, что вы никуда не делись! На площади всего одна машина, которая встречает меня. Даже извозчиков нет. Вас, похоже, не встретили.

Айседора едва не фыркнула, словно и без его слов не ясно!

– Могу предложить подвезти на моей машине. В тесноте, да не в обиде, как у нас говорится. Но сначала завезем почту в наркомат, я сдам и поищем вашу гостиницу. Вы точно не знаете, в какой вам заказали номер?

Пришлось соглашаться на такое щедрое предложение.

Втиснулись в небольшую машину, бедная Жанна при этом старалась занять как можно меньше места, держа на руках оба корфа. Айседора была настолько расстроена, что забыла делать счастливый вид. На улицах темно, никаких экипажей, кафе и даже шлюх!

Потом они ждали, пока дипломат сдаст доставленную почту, потом искали гостиницу, в которой будут жить. Их спаситель предположил, что это будет «Люкс», но тот был забит собравшимися на какой-то съезд коммунистическими деятелями, во второй и даже третьей гостинице положение оказалось таким же. Никто нигде номер на имя Дункан не заказывал.

Ее не ждали?! Но ведь в Петербурге… тьфу ты! Петрограде товарищи твердили, что в Москве примут с распростертыми объятьями. На мгновение захотелось вернуться хотя бы в Петроград, но одно воспоминание о еле тащившемся поезде и черном хлебе, больше похожем на полусырое тесто эту охоту отбило.

Неизвестно, что было бы дальше, но в «Савое», вернее, том, что от него осталось, наткнулись на знакомого по Парижу русского. Тот пригласил к себе в номер, накормил изголодавшихся женщин яичницей, напоил отвратительным чаем и договорился с портье о номере на ближайшие дни.

– Комната, правда, всего одна, но и то хорошо. Москва сейчас забита, жить негде, снять что-то невозможно. К тому же сегодня воскресенье, все закрыто. Отдыхайте, завтра товарищ Луначарский вас устроит. Наверное, телеграмму не получил.

– Наверное… – вздохнула едва державшаяся на ногах Айседора. Да, он прав, наверное, Станиславский телеграмму просто не получил. Такое тоже бывает, тем более в нынешней Москве. Хотелось только одного: немного поспать.

Но отдохнуть не удалось совсем. Если Москва битком набита коммунистическими деятелями, то «Савой» крысами и тараканами. Увидев первую же крысиную морду и услышав шорох в каждом углу, Жанна подняла такой визг, что из номера пришлось ретироваться. Портье на ломаном немецком посоветовал попросту запустить в крысу туфлей и развел руками, мол, ничего другого нет.

Они не остались, но действительность за пределами «Савоя» оказалась не лучше. Попытка поесть что-то в столовой едва не закончилась приступом рвоты, слишком непривычным был и вид, и запах еды. До вкуса дело не дошло…

Дункан решительно отправилась в комиссариат просвещения к Луначарскому, Ирма и Жанна остались ждать снаружи. Но… товарищ Луначарский еще не вернулся из какой-то поездки. Раздосадованная танцовщица написала записку и демонстративно оставила ее на столе комиссара.

Спасение оказалось неожиданным, Ирма с тоской посетовала, что лучше бы они остались в купе, там хоть сесть есть на что… Айседора вспомнила о багаже и пришла в ужас: что если все их вещи отправили обратно в Петроград?! Жалко было только синие занавеси, без которых Дункан не представляла себе залы и сцену для выступления, несколько книг и фотографий родных, прежде всего детей, а еще… корзин с едой. Да, в двух больших корзинах были и белый хлеб, и джем, и шоколад.

При одной мысли об этих продуктовых богатствах у голодных женщин свело желудки.

Оказалось, что никто ничего не отправил, все по-прежнему в поезде, который стоит на запасном пути. Но нынче воскресенье, все можно получить завтра, когда придет кладовщик.

Объяснять было крайне трудно, поскольку Айседора не знала русского совсем, а ее собеседники крайне плохо знали немецкий. Об английском и речи не шло, его не понимал никто.

И все-таки все закончилось благополучно – они заплатили проводнику, тот пустил переночевать в вагон и принес горячий сладкий чай со все тем же черным хлебом. Понимая, что желудок будет болеть, съели лишь по кусочку, выпили чуть сладковатый непонятный напиток и устроились спать.

Все познается в сравнении, уже одно отсутствие крысиного писка и тараканьей возни сделало Айседору и ее спутниц счастливыми.

Утром предстояло получать багаж, но куда везти, не в разграбленный «Савой» же!

– Куда теперь? – осторожно поинтересовалась Ирма, когда множество корзин, чемоданов и кофров с вещами были выданы согласно квитанции.

– Искать возчика или как здесь называется экипаж?

Ирме хотелось спросить, сумеют ли они втиснуть в тесную каморку гостиницы все это богатство, но не успела, к женщинам подбежал запыхавшийся человек, представился:

– Здравствуйте, я секретарь товарища Луначарского, Флаксерман. Он только что вернулся, увидел вашу записку и поручил помочь вам с жильем. Мы ждали вас только через три дня…

Раздражение как-то сразу улетучилось, но объяснять, что просто не хотелось торчать в Петербурге без дела, Айседора не стала, только поинтересовалась:

– Нам предложат что-то приличней «Савойя»?

– Да, конечно, – смутился Флаксерман.

Он распорядился погрузить вещи на воз, а женщин пригласил в машину.

– Не беспокойтесь, все доставят на Рождественский бульвар.

– Рож… дествен… булвар… – попробовала повторить Дункан и рассмеялась своей неловкости. Русский язык такой трудный!

Их привезли к высокому дому, конечно, до американских небоскребов тому было далеко, но вокруг стояли московские дома гораздо ниже. Внутри грохотал лифт, видно кто-то спускался, но ни портье, ни ключей от номеров… На звонок им открыла дверь строгая женщина, видно экономка или домоуправительница.

– Но это не гостиница? – с некоторым удивлением воскликнула Айседора.

– Это квартира товарища Гельцер.

Флаксерман произнес фамилию с гордостью, хотя было непонятно, чем именно он гордится – именем Гельцер или тем, что сумел распорядиться квартирой. Айседора решила, что Гельцер выдающийся коммунистический деятель и поинтересовалась, чем знаменит этот самый Гельцер.

В ответ секретарь Луначарского буквально вытаращил на нее глаза.

– Товарищ Гельцер одна из самых знаменитых балерин современности, она прима Большого театра и много гастролировала в Европе наряду с Анной Павловой.

Он был очень сдержан и вежлив, этот молодой человек, но во взоре все равно читалось недоумение, мол, как же не знать своих выдающихся коллег, известных во всем мире? А еще Айседоре показалось, что на мгновение в глазах секретаря мелькнуло легкое презрение к ее невежеству.

Дункан смутилась. Конечно, это квартира женщины – со множеством изящных безделушек, тонким, почти прозрачным китайским фарфором, веерами, статуэтками, красивыми портьерами, мебелью на гнутых ножках… На стенах картины, те же веера…

У самой Айседоры, как и у ее матери никогда не было подобного, у них вообще не было вещей, ведь вещи нужно переносить, перевозить, беречь, а это крайне неудобно, особенно когда приходится удирать, не заплатив за квартиру или номер в отеле. Мама Дункан с детства приучила детей к минимуму, с которым легче и сбежать, и расстаться, если вынести не удалось.

И что она теперь должна делать со всем этим великолепием, которое совершенно чуждо?

– Но разве госпожа Гельцер давала согласие на наше размещение в ее апартаментах? Где она сама?

Дункан вспомнила, что многие эмигранты бежали из России, бросив все свое имущество, она видела немало таких в Париже.

– Товарищ Гельцер, – секретарь подчеркнул слово «товарищ», – сейчас на гастролях. И у нас жилье принадлежит государству, а не отдельным людям. К тому же, думаю, товарищ Гельцер более осведомлена о своих зарубежных коллегах…

Молодой человек не сказал по сравнению с кем, но этого и не требовалось. Айседора почувствовала серьезный укор, ей дали понять, что, приехав в Россию, не мешало бы знать пусть не о положении дел в стране, но хотя бы о выдающихся деятелях культуры. Пожалуй, он прав…

Секретарь удалился, а осадок остался. Айседора впервые задала себе вопрос, правильно ли сделала, рискнув приехать в нынешнюю Россию. Но отступать некуда, и она взялась за обустройство нового жилья, правда, порекомендовав Жанне и Ирме ничего не менять, кто знает, когда вернется хозяйка и как отреагирует на произвол. Для себя Айседора решила немедленно использовать все оставшиеся связи, чтобы добиться отправки в Крым.

– Пожалуй, мне стоит поскорей лично встретиться с господами Луначарским и Станиславским.

– Товарищами, – усмехнулась Ирма. – Они подчеркивают, что товарищи.

– Мещанство… – процедила сквозь зубы Айседора, оглядывая комнату. – Хорошо, что мы здесь ненадолго. На этой же неделе надо уехать в Крым.

– А мне нравится, – неожиданно заявила Ирма, обмахиваясь китайским веером, таким тонким, что сквозь бумагу было видно ее лицо.

– Здесь ничего нельзя трогать!

– Разве товарищи не отдали нам эту квартиру? – ехидно поинтересовалась девушка.

– Товарищи может и отдали, да только у всех этих безделушек есть владелица. Как оказалось, она советская балерина и никуда не сбежала, просто уехала на гастроли и скоро вернется. Ничего, потерпим пару дней в этом убожестве.

Взамен удалившегося секретаря появился другой молодой человек, вполне прилично говоривший по-немецки. Он назвался Ильей Ильичем Шнейдером и объявил, что товарищ Луначарский поручил заботиться хотя бы первое время о мисс Дункан и ее спутницах. Айседора поморщилась, почему-то задело, что ее не признают товарищем. Даже балерина Гельцер товарищ, а она, Айседора Дункан, примчавшаяся из Парижа, чтобы учить детей нового мира танцу свободы вместо дурацких балетных па, мисс Дункан.

Шнейдер принял ее недовольство на свой счет, попытался повторить фразу, считая, что произнес недостаточно хорошо. Айседора поморщилась снова:

– Можно и меня называть товарищем? Я пока еще не вполне освоилась, но предпочитаю именоваться именно так, причем, по-русски.

Бровь молодого чиновника слегка приподнялась, но тут же вернулась на место, его неплохо воспитали и научили себя вести. Среди этих русских предостаточно образованных и знающих правила этикета людей. Дункан снова почувствовала укор, ей почему-то захотелось, чтобы исполнилась хоть малая часть страшилок, пусть бы им нагрубили или даже арестовали, а то пока все гладко. Если, конечно, не считать крыс и тараканов в запущенной гостинице и требования оплаты за проезд со стороны извозчика.

– Вам нужно обменять франки на рубли? И где ваша теплая одежда, лето закончится быстро, не успеете оглянуться.

– Мне нечего менять, я полагала, что получу… Деньги пришлют позже, я не рискнула брать с собой большую сумму. Пока придется жить на то, что привезли, – Айседора не стала признаваться, что вообще не взяла с собой франки, поскольку наивно полагала, что в новой России деньги уже отменены. Если все общее, то к чему оплата?

Жанна тем временем выкладывала продукты из корзин, стараясь не задеть какую-нибудь безделушку.

– Вы не могли бы помочь нам переставить кое-что из мебели?

Шнейдер удивился, но согласился. Рослая, сильная Айседора легко справилась с ролью второго грузчика. Вдвоем они перетащили большое кресло, канапе, передвинули диван, Ирма и Жанна унесли стулья и принялись со всевозможными предосторожностями перемещать в другую комнату многочисленные безделушки. В комнате стало много просторней, хотя Айседоре все равно не хватало места и воздуха.

К вечеру, освободив пространство для жизни, Дункан немного успокоилась, хотя успокаиваться было рано. Да, у них имелись кое-какие продуктовые запасы, но не было ни денег, ни теплых вещей. А еще молодой человек сказал, что все получают какие-то пайки и карточки. По ним выдают продукты. На вопрос, где взять эти карточки, ответил, что по распоряжению товарища Луначарского, ей непременно выдадут в Комиссариате.

– А как же Ирма и Жанна?

– Будет зависеть от того, чем будут заниматься товарищи.

Дункан даже растерялась:

– Ирма моя ученица, она будет помогать в будущей школе, учить детей танцу. А Жанна горничная, она всегда при мне. К тому же мы в Москве недолго, наш путь в Крым, в Ливадию.

Шнейдер почему-то коротко кивнул. Айседора не обратила внимания на его легкое недоумение при словах о скором отъезде в Крым, а зря…

Айседора решила как можно скорее поговорить о Ливадии с Луначарским. Впрочем, ее скоро успокоил новый гость, которому представляться не пришлось, это был Константин Станиславский.

– Как же я рада вас видеть!

В голосе Айседоры прозвучало столько сердечной теплоты и настоящей радости, что Станиславский, до того момента страшно напряженный, расслабился, словно отпустило что-то внутри. Дункан мысленно усмехнулась: а ведь он боялся, что снова начнется роман, что она снова начнет атаковать…

Константин Сергеевич не смог встретить Дункан не потому, что опоздал, он вообще не знал о приезде Айседоры. Объяснил просто:

– Да ведь я переехал, а телеграмма пришла на старый адрес. Пока нашли, как мне передать…

– Где вы теперь живете?

Нельзя сказать, что Станиславский обрадовался вопросу, что-то во всем его поведении изменилось, он словно стал осторожней. А ведь рассказать было о чем, и переехал с Садовой-Черногрязской на Леонтьевский он не добровольно.

Станиславский остался для всех великим актером и режиссером, создателем двух театров и целой системы воспитания актеров, а ведь до революции он был еще и выдающимся заводчиком, успевая управляться и с театром, и с большим предприятием по изготовлению кабеля.

Константин Сергеевич не стал жаловаться Дункан на то, что успел побывать в заложниках у большевиков, когда существовала угроза прорыва к городу, а потом его просто выселили из огромного дома. Могли бы, как всех других состоятельных собственников жилья оставить в двух комнатах, отдав остальные товарищам, не имеющим жилья, но тут уж не пожелал сам Станиславский. Жена поддержала. Видеть, как любовно созданную тобой атмосферу с успехом разрушают, как в твоих комнатах теперь хозяйничают другие люди, быть приживалкой в своем же доме – это не для каждого.

Большинство так и жили, если, как Балашова с Ушковым, не уехали заграницу. Станиславскому пошли навстречу – предложили самому подобрать квартиру, но чтоб комнат не больше двух. Получилось три – две небольшие спальни и кабинет. Это была даже не квартира, а непонятно что, Станиславский и Лилина ходили через большой музыкальный зал, где учились студенты новой России. Зато рядом с их собственными комнатами был небольшой театральный зал с прекрасной акустикой. Это решило все – для Станиславского возможность репетировать на дому была куда важней личных удобств.

Но все это не для ушей прекрасной американки, Константин Сергеевич не стал сетовать на жизнь или вздыхать по утраченным капиталам. Завода больше не было, не нужно думать о новых станках, о сбыте продукции или поставках металла, не его дело, как будут жить рабочие и будут ли спектакли в заводском театре. У Станиславского давно остался только Художественный и его любимая Машенька. Да, вот еще оперная труппа Большого, не вся, но весьма достойная…

Это спасало от самых разных тяжелых мыслей. Играть и ставить спектакли, а еще учить тех, кто желает научиться трудному актерскому мастерству, что еще нужно Константину Алексееву, окончательно ставшему Константином Станиславским? Он желал одного: чтобы не трогали, позволив работать в театре.

Но примчавшаяся в Москву Айседора думала иначе. Она мечтала создать в новой России новую даже не просто школу или систему танца, но новых людей. Наговорив много в Париже, заверив всех, что так и будет, Айседора ничуть не сомневалась в успехе, не замечала трудностей и просто не желала думать о возможной неудаче. Новой России были нужны новые свободные люди с новой пластикой движений, а выработать таковую можно только танцем. Какие могут быть сомнения?

Разве можно в такое время замыкаться в своем театре?! Нет, ее танец для всех, тысяча учеников, о которых грезила Айседора, породят тысячу новых школ, в которых будут учиться следующие тысячи юных коммунистов! Она и сама вступит в партию, как только примут. «I am red!» – «Я красная!». Почти заклинание.

А Станиславский? Неужели он не коммунист, неужели все новшества ограничиваются поисками сценической правды? Не может быть! Но Айседора не могла не признаться себе, что встреча хотя и была теплой, но недостаточно горячей. Константина Сергеевича словно что-то держало на расстоянии от старой приятельницы.

Она была права.

С первых мгновений Константин Сергеевич почувствовал даже не укол – удар. Причины были две и обе крылись в новой Айседоре.

Станиславский неплохо сыграл свою роль старого знакомого, но обмануть танцовщицу, вернее, женщину в ней, не смог. Айседора скорее почувствовала, чем поняла истинное положение дел, когда, вежливо распрощавшись и обещав навещать почаще, Константин Сергеевич ушел, Дункан долго стояла перед большим зеркалом, поворачиваясь то одним, то другим боком, поднимая и опуская руки. Ирмы дома не было, она отправилась провожать Станиславского и разведать окрестности. Константин Сергеевич заверил, что днем Ирме на улице ничего не грозит и обещал, показав округу, проводить до дома. Но заходить еще раз явно не собирался.

После пристального изучения собственной фигуры, Дункан с горестным вздохом объявила, что постарела, и… принялась танцевать, подпевая сама себе.

Она была совершенно права, двенадцать лет для женщины в таком возрасте срок большой. Станиславский сразу увидел это отяжеление, был шокирован тем, что легкую, воздушную волшебницу сменила крупная сильная женщина. То, что не было заметно Айседоре, чувствовавшейся себя молодо (хотя и не юно), бросилось в глаза Станиславскому.

А еще он увидел, что она слишком очарована идеями, которых не понимает. Константин Сергеевич уже знал цену всем этим кричалкам-лозунгам, понимал, что не все так, как хочется, но даже не несоответствие надежд Айседоры реальности, которая вокруг, пугало Станиславского, а понимание, как будет ей больно, когда победит реальность. Особенно больно, учитывая натуру и мечты этой женщины. Недаром говорят, что у пессимиста есть главное преимущество перед оптимистом, для него несбывшиеся собственные утверждения всегда радость.

Станиславский раньше Айседоры понял, что прежних отношений уже не будет, как бы она не желала, их пути разошлись, хотя приятельские отношения остались. Понял и… был даже рад этому. Его дома ждала преданная любимая Машенька.

Ирма с тревогой наблюдала за наставницей, которая уже полчаса стояла перед большим зеркалом, поворачиваясь то одним, то другим боком и приподнимая тунику. Что это ее вдруг заинтересовала собственная фигура? Неужели надеялась на новый роман с этим Станиславским?

Айседора подтвердила опасения воспитанницы, задумчиво произнеся:

– Мда…

Но долго страдать из-за проявившегося несовершенства собственной внешности не пришлось, Айседора не намерена терять время в Москве.

Луначарский ее приходу почти обрадовался, не так много знаменитостей в Москву приезжало, все больше удирали. Но говорить об этом именитой гостье не стал, только посетовал, что не организовал встречу и достойное проживание.

– Анатолий… – Айседора никак не могла смириться с русской привычкой добавлять к собственному имени усложненное имя отца, но Луначарский кивнул, принимая такое обращение, а сама Дункан вдруг опомнилась, – товарищ Луначарский, как скоро мы отправимся в Крым?

– Куда?

Он не понимает?

– В Крым, – повторила Дункан, настойчиво глядя в глаза наркому, словно пытаясь передать смысл речи взглядом. – Открывать в Ливадии школу танца.

Дункан точно знала, что Луначарский владеет немецким, должен понять и без гипнотического взгляда.

Но он, кажется, несколько растерялся.

– В Ливадии?

– Да, товарищ Красин обещал мне, что я смогу открыть в Ливадийском дворце школу обучения свободному танцу детей рабочих.

Говорила и понимала, что что-то не так. Луначарский опомнился быстро:

– А… это? Да, будет школа в Ливадийском дворце. Прекрасная мысль, знаете ли! Прекрасная. Но сейчас в Крыму еще неспокойно, к тому же голодно… Хотя и в Москве голодно, но тут мы можем помочь, а там… слишком далеко. А вы не хотите начать с Москвы? Здесь тоже есть дети.

Он заметно оживился, говоря о Москве. Айседора поняла, что обещание Ливадийского дворца было личной инициативой Красина. На мгновение показалось, что мечта рухнула, но она тут же откликнулась на предложение Луначарского:

– В Москве? Прекрасно, я готова завтра же начать обучать детей. – Испугавшись, что Красин не передал и ее отказ от контракта, быстро уточнила: – Я говорила товарищу Красину, что буду жить на свои средства и работать бесплатно, понимая сложность положения новой России.

Нарком удивился еще сильней. Да что они совсем не согласовывают свои действия?

– Боюсь, завтра не получится. Отдохните пока, погуляйте по Москве, я пока поручу подобрать помещение. Вам ведь нужен зал, чтобы танцевать, а у нас все забито, в каждом доме что жильцов, что организаций. Ничего, справимся! – обнадежил он Айседору почему-то по-русски.

Та пожала протянутую руку:

– Правимса…

Нарком улыбнулся попытке американки говорить по-русски. А, услышав, как та повторяет «правимся», пожимая на прощание руку и Флаксерману, понял, что Дункан приняла это слово за прощание.

У Айседоры и Ирмы нашлись новые знакомые, самые настоящие большевики, люди новой формации – семья Подвойского. Сам Подвойский возглавлял Красную Армию, а его жена воспитывала детей и, кажется, готовилась родить еще одного.

Но не это восхитило Айседору, а жизнь, которую Подвойские вели.

Простой деревенский дом на Воробьевых горах! Простая одежда, конечно, не туника, но Айседора уже поняла, что для Москвы туника не лучший наряд, ходьба босиком, простая крестьянская еда, купание в реке, парное молоко и картошка в чугунке…

Подвойская обрадовалась стремлению американки жить так же просто и предложила ей переехать в избу по соседству.

– Правда, отсюда зимой в Москву не поездишь, снегом заносит, но хотя бы до холодов…

– Ах, как это романтично! – Тут Айседора подумала, что такая характеристика не вполне подходит для окружающей действительности и быстро поправила сама себя: – Как это по-революционному!

Она не стала рассказывать, что было время, когда спать на полу и питаться хлебом с водой не казалось чем-то необычным. Не хотелось вспоминать нищую жизнь Дульси, даже сравнение с нынешней ситуацией выглядело оскорбительным, ведь тогда семья голодала из-за отсутствия средств у матери и славы у самой Айседоры, теперь же она ограничила себя сознательно. И очень этим гордилась.

– Да, я согласна жить в «испе», пока не будет организована моя школа.

Айседора пыталась учить русский язык, ведь беседовать через переводчика, особенно с детьми, трудно. Но язык казался немыслимо трудным и не давался.

– Бог мой! Легче выучить три французских и пять немецких языков, чем сотню слов на русском. Но я справлюсь, у меня есть цель и желание, потому я справлюсь!

Романтика трудностей захватила Айседору, казалось, ее подхватил волшебный вихрь новой жизни и понес куда-то вперед и вверх – только успевай подчиняться его воле.

Появились новые знакомые, с которыми можно было болтать по-немецки, это оказались немецкие революционеры, вынужденные эмигрировать в Советскую Россию, они восхищались танцами Айседоры, ее пластикой, но… Было даже обидно сознаваться, что абсолютно большая часть их мыслей занята революцией, обязанностями и прочими скучными вещами. Как и у того красивого немца из поезда, которого она напрасно полночи пыталась очаровать.

Для Айседоры революция скорее та женщина на баррикаде, а еще прекрасные слова товарищ, равенство, братство. Но это никак не отменяло любви и даже страсти. Почему нет? Почему на женщину нужно смотреть только как на товарища по революционной борьбе и мать детей?

Подспудно она уже чувствовала, что не все так просто, но отчаянно сопротивлялась новому пониманию действительности. Мириться с жизнью впроголодь или жилищными неудобствами – это одно, а сознавать, что новые товарищи как-то по-иному относятся ко второй после танца составляющей ее жизни – любви, – совсем иное. Открытие было не из приятных, Айседора желала быть товарищем в борьбе, в труде, в танце, но она желала быть любимой женщиной, даже просто кокетливой очаровательной женщиной.

Кроме того, Айседора скучала без работы, без возможности танцевать не просто на лугу для нескольких приятелей, а на большой сцене для многих пусть даже под дребезжащий рояль. Шел второй месяц их пребывания в России, а вопрос школы все никак не решался.

Что будет, когда с гастролей вернется хозяйка забитой безделушками квартиры? Айседора вспоминала о разлетевшейся вдребезги лампе тончайшего фарфора без всякого сожаления, но кто знает не напоминала ли эта лампа Гельцер какого-то любовника? Чувствовать себя слоном в посудной лавке всегда неприятно, лучше уж в деревенской избе с минимум вещей. А что касается неудобств… сколько их было и еще будет?

– Потерпим! – объявила Айседора, пристраивая немудренные пожитки на каком-то сундуке. Часть вещей они пока оставили в квартире Гельцер, надеясь на скорое открытие школы.

Подвойский предложил преподавать пластику новым солдатам новой армии, мол, их тоже нужно учить красоте. Дункан не понравилась форма, вернее, широкие шаровары у девушек и спортивные трусы будущих героев. А вот по своей крепости юноши не уступали какому-нибудь вагнеровскому Зигфриду. Еще она поняла, что свободный танец и армейская дисциплина не совместимы.

Тогда Подвойский нашел выход – учить детей в простой школе прямо на Воробьевых горах.

– Ничего, что там мало учеников и нет хорошего помещения, большое начинается с малого, далекий путь с первого шага. Сделаете этот шаг здесь, а потом…

Айседора смотрела вдаль, пытаясь увидеть то, что разглядел в светлом будущем товарищ Подвойский, и уже была готова начать учить деревенских ребятишек, хотя их собственный подход к танцам ей не понравился совсем.

Попросив станцевать как сумеют, она была почти расстроена.

– Нет-нет! Ваши танцы – это танцы рабов, а не свободных людей.

Это заявление не понравилось Нине Подвойской:

– Почему? Они хорошо исполнили народные танцы. Не «Камаринскую» же им плясать?

Дункан не знала, что такое «Камаринская», но объяснила:

– Во время их танца взор и все движения устремлены вниз к земле, а должны быть вверх к солнцу.

Подвойская осталась при своем мнении.

– Есть танцы, где танцуют весело, но на Руси всегда любили хороводы.

Непонимание не привело к размолвке, а вот обучение не состоялось, Луначарский категорически запретил Дункан работать во Всеобуче. Почему, не объяснил, но Айседора не противилась. Зато такая вероятность подхлестнула самого наркома просвещения.

К концу августа зачастили дожди, стало грязно, скучно и даже холодно.

Первой начала жаловаться Ирма. Ее тонкая нежная кожа привлекала комаров, как мед мух. Через пару дней бедная девушка была покрыта красными точками и безостановочно чесалась. Айседора подозревала, что красные расчесы не только из-за комариных укусов, но и из-за противных насекомых. Клопы в избытке водились в Европе, почему бы им не жить и в Советской России?

У Жанны покраснели глаза из-за бессонных ночей, она утверждала, что в углу скребутся и пищат крысы. Оставленная на ночь свеча грызунов не испугала, огарок они стащили в первый же день. Айседора храбро заявила, что это не крысы, а мышки, но это бедолагу не успокоило, мышей горничная боялась ничуть не меньше.

Да, в Советской Москве им угрожали не страшные матросы с ножами, даже не голод, а отсутствие привычных удобств. В баню все три иностранки идти попросту отказались, едва заглянув туда. Неужели в этом темном, страшном помещении можно принимать ванну?! Нина Подвойская, смеясь, уверяла, что им понравится. Из открытой двери пахнуло таким жаром, что Айседора даже отшатнулась, а ведь изнутри кто-то прокричал, чтобы не выпускали пар! Не желая испытывать сомнительное удовольствие, Айседора придумала отговорку: ей не стоит париться в критические дни. Нина закивала:

– Конечно. Не беспокойтесь, баня у нас каждую неделю, еще напаритесь вволю.

Ну уж нет! Но не будешь же вечно «болеть»?

– Ладно, что-нибудь придумаем, – махнула рукой Айседора.

Они наносили воды из колодца и помылись, как смогли в избе, основательно намочив все вокруг.

Главное, получилось вымыть голову, это хорошо, потому что на следующий день Дункан пригласили в гости в соседний санаторий. Знакомство с отцом революционера Троцкого, который ничуть своим родством не гордился, скрасило несколько дней «простой жизни на природе». Давид Бронштейн не разделял восторг гостьи от революционных изменений. У Айседоры шевельнулось понимание, что Троцкий-старший, как и Станиславский, видят и знают что-то такое, о чем ей пока не говорят. Но она постаралась отогнать мрачные мысли. Это все из-за возникших трудностей!

В глубине души Айседора уже поняла, насколько привыкла к удобствам и исполнению своих прихотей, которые прихотями вовсе не считала. В детстве она жила в дешевых комнатах, спала на матрасах прямо на полу, питалась хлебом и дешевым кофе, была вынуждена сбегать, не заплатив хозяевам, но давно об этом забыла. Дункан нравилось играть в демократию, называть своих новых знакомых товарищами, делать вид, что отсутствие удобств и хорошего питания ее ничуть не смущает, но игра слишком затянулась. Дискомфорт ощущался все сильней. Еще пара дней и придется идти в эту страшную баню!

Спасение пришло из Москвы – для проживания товарищ Дункан найден подходящий дом.

В записке сообщалось, что Шнейдер в отъезде, а потому придется обратиться к другому чиновнику. Дункан было все равно, скорее бы в свое жилье! Целый дом… это же шикарно!

Айседора вспоминала дом Станиславского с немыслимым количеством комнат, с театральным флигелем и представляла, как станет обустраивать свою школу. Дом на Пречистенке (она понятия не имела что это такое – Пречистенка) представлялся сказочным замком, пусть даже совсем небольшим.

Они не стали ждать возможности вымыться в бане, поспешили в Москву под видом заботы об устройстве школы танца. Нина Подвойская напомнила, что «скоро только сказка сказывается», но Айседора сделала вид, что не поняла.

– Мне просто необходимо быть в Москве, чтобы самой проследить за уборкой и подготовкой классов к занятиям.

Нина Подвойская, да и ее муж не стали переубеждать заезжую знаменитость, хотя явно знали больше, чем говорили. Дункан, Ирма и Жанна поспешили в квартиру Гельцер, чтобы перевезти свои вещи в особняк Ушкова, вернее, как его звали «Балашовский» на Пречистенке. Айседора даже не поинтересовалась состоянием дома.

Как оказалось, зря.

Сам особняк владельца обширных чайных плантаций Ушкова был хорош и в относительном порядке. Дункан некоторое время стояла перед красивым двухэтажным зданием с богатой лепниной над окнами и любовалась его пропорциями. Чиновнику Комиссариата просвещения, сопровождавшему иностранку к новому месту жительства, надоело, он намекнул, что есть дела и поважней. Пришлось поторопиться.

– Жена этого Ушкова была солисткой Московской оперы. Балериной. Там есть большие зеркала, товарищ Луначарский сказал, что пригодятся.

– Прекрасно! Балет словно уступает место новому танцу – это так символично! Мы поселим здесь сотню, нет, тысячу детей и научим их танцевать свои мечты!

Она не обратила внимания на некоторый скепсис во взоре чиновника.

В вестибюле с мраморными колоннами и мраморными скамьями, мраморной же нимфой в одной из ниш чиновник сообщил, что ей выделены две комнаты.

– Как… две? – даже чуть растерялась Дункан. – Мне же обещали…

– Зато большие!

– Но особняк немаленький…

Оказалось, что Подвойская не зря советовала подождать, большинство комнат здания пока занято жильцами, причем, в каждой по семье с детьми. Чтобы расселить эти семьи, нужно время. К тому же в здании находились несколько контор и управлений, которые тоже предстояло куда-то перевезти, а пригодных для жилья помещений в Москве катастрофически не хватало.

Рядом с ними перетаптывался с ноги на ногу странный человек, Айседора не понимала по-русски, но догадалась, что жилплощадью ведает именно он, во всяком случае, ключи были в его карманах. На двери висел большущий замок, такие вешают в амбарах или конюшнях. Пока человек возился, открывая ржавое чудовище, чиновник объяснил:

– Вы пока будете жить в больших комнатах. Правда, там нет мебели, но мы что-нибудь придумаем. Паек будете получать у нас в Наркомпросе.

– Где? – она переспросила скорее от растерянности, какая разница, как называется очередная контора?

– Комиссариате просвещения. Народном. Получите талоны и отоварите. Вот! – чиновник открыл дверь в первую из комнат, судя по огромному балдахину служившую хозяевам спальней.

– Майн гот!.. – невольно ахнула Дункан, переступив порог огромной комнаты. – Здесь жил Гаргантюа?

Действительно, даже невиданных размеров балдахин на возвышении терялся в необъятных просторах. А уж стоявшая вместо кровати раскладушка и вовсе была незаметна.

То ли чиновник не читал Рабле, то ли не нашел нужным поддержать сарказм знаменитости, он спокойно возразил:

– Я же сказал, что Балашова. Она была балериной в театре. Хорошей балериной. Ладно, я пойду, если что-то понадобится… – тут он видно сообразил, что местный управляющий или кем там был человек с ключами не знает никакого другого языка кроме русского, и махнул рукой, – обращайтесь в комиссариат. Или к Илье Ильичу, ему поручено о вас позаботиться.

– Кто есть Иляилич?

– Шнейдер. Илья Ильич его имя-отчество. – И повторил: – Если что нужно, то к нему.

Дункан хотела сказать, что нужно практически все, но тоже махнула рукой.

Дом оказался действительно напичкан жильцами, некоторые залы были поделены на небольшие комнаты фанерными перегородками, из-за которых доносились то детский плач, то чьи-то громкие голоса, смех, ругань…

У огромной комнаты, ставшей спальней Дункан были два преимущества – огромное же зеркало и ванная, единственная действующая на весь особняк. Кроме того, вода имелась в кухне, но заходить туда, где толпилось столько любопытных, Дункан, конечно, не собиралась. Правда пришлось, ведь она жила в одной квартире с теми, кого выселяли ради ее будущей школы.

Ирма отправилась проверять краны сразу же, сначала показалось, что ничего хорошего ждать не стоит – в трубе забулькало, захрипело и потекла ржавая вода, мыться которой никому не пришло бы в голову даже в случае острой необходимости.

– Где же мы будем купаться?

Ответить Айседора не успела. Из крана во все стороны вдруг полетели брызги уже не ржавой, хотя и мутной воды. Ирма отскочила, взвизгнув от неожиданности, на помощь пришла Жанна.

– Мадемуазель, ну кто же так делает? Открывать кран, который долго не работал, нужно осторожно. Сейчас протечет и будет чистая…

Вода действительно очистилась, Дункан с Жанной отправились в кухню выяснять, можно ли там воспользоваться печью.

Началась их жизнь в особняке на Пречистенке.

В углу спальни Айседора обнаружила несколько книг на русском языке и фотографии видно бывшей хозяйки владений. На них красивая молодая женщина в балетной пачке или в вечерних платьях, очень стройная, хотя гораздо ниже самой Дункан. Прекрасно сложена, красивые руки, чуть лукавый взгляд…

Почему-то это возмутило Айседору, словно снимками бывшая хозяйка спальни подчеркивала, что моложе и красивей новой жилицы. Что-то в облике балерины показалось Дункан знакомым…

– Ирма, как называл этот чиновник бывшую владелицу?

– Ушков какой-то.

– Нет, его жену?

– Балашова… да, Балашова.

– Посмотри. – Дункан показала девушке фото женщины в темном платье. – Она мне кого-то напоминает.

– Похоже на русскую, которая приходила смотреть вашу квартиру, но отказалась. Помните, она желала иметь столовую.

– Да, ты права, хотя совпадение невероятное!

Они действительно едва не поменялись местами – Дункан теперь занимала спальню Балашовой, а та едва не арендовала дом самой Айседоры в Париже.

– Ирма, ей не отсутствие столовой не понравилось, а отсутствие всей этой презренной лепнины и мрамора. Как можно, совершив революцию, оставить это безобразие на потолке? – Дункан кивнула на расписной потолок.

Да, в особняке Ушкова на Пречистенке лепных украшений хватало. Как потом выяснилось, все помещения были оформлены в разных стилях. Здесь имелись и темная от дубовых панелей столовая в готическом стиле, и японская комната, и китайская, и в стиле ампир, и огромный бальный зал, в котором когда-то устраивались приемы на сотню человек, а теперь сидели сотрудники нескольких советских учреждений, отчего все рабочее время стоял какой-то особенный гул голосов. Был даже зимний сад, в который вела дверь из комнаты в турецком стиле. Сад заставил Айседору поморщиться, работникам видно не до ухода за растениями и те висели чахлыми плетнями.

Дункан не просто не оценила увиденное, она не пожелала оценить. Сказалось предубеждение против хозяйки, одно воспоминание о том, что той не понравился дом на Рю де ля Помп, заставляло передергивать плечами, словно от прикосновения к чему-то гадкому.

– Дурновкусие!

Айседора не принимала ничего кроме стен, обтянутых синим, занавешенных ламп (чтобы не давали белый свет) и простой мебели. Хотя весьма жаловала разные канапе, прекрасно понимая, что, полулежа в изящной позе в стиле Жозефины Богарне, производит лучшее впечатление, чем сидя на простом стуле.

Шнейдер не мог быть постоянно рядом, у него своя жизнь, потому нередко Айседора и Ирма с Жанной оказывались глухонемыми – они не понимали обращенных к себе слов и не могли объяснить, чего хотят сами. Первой освоила набор необходимых фраз Жанна, ее жизнь заставила, к Жанне не был приставлен переводчик, а покупки требовалось делать постоянно.

Возвращаясь с рынка, где ее немилосердно обманывали, пользуясь незнанием языка, Жанна рассказывала страшные вещи, мол, снова видела трупы, ходить по улицам нужно быстро и постоянно оглядываясь, ведь множество бездомных оборванных детей так и норовят вырвать из рук сумку.

Однажды Жанна вернулась с пустыми руками и в слезах. Подбежавший оборванец сунул ей в сумку мышонка. Увидев ловко взбиравшегося по ручке грызуна, Жанна дико взвизгнула и отшвырнула сумку подальше. У бедной женщины случилась истерика, пока ее утешала какая-то сердобольная старушка, мальчишек и след простыл, сумки, конечно, тоже.

Айседора была шокирована, но постаралась не подавать вида.

– Жанна, вы познакомились с местными Гаврошами. Разве мало было таких в Париже?

– Мадам, в сумке продукты и талоны на паек. И деньги.

Дункан махнула рукой:

– Обойдемся.

Пришедшего Шнейдера она попросила обменять доллары на рубли, тот принес огромную пачку и был удивлен неожиданному смеху Айседоры.

А та просто вспомнила, как незадолго до отъезда ходила в Париже к гадалке, хотя никогда не верила прорицательницам. Гадалка работала серьезно, но сказала такое, отчего Дункан потеряла доверие окончательно: Айседора поедет далеко в страну с серо-голубым небом, будет иметь там миллионы и выйдет замуж за золотоволосого голубоглазого юношу!

Страной с серо-голубым небом можно назвать почти каждую в Европе, ту же Германию, где Дункан много выступала все эти годы. Но теперь сбылось второе пророчество – она держала в руках миллионы, причем, не один-два, а сотни!

– Я миллионерша?

– Ну, да, – развел руками Шнейдер. – Вы только сами нигде не меняйте. Языка не знаете, обманут, подсунув керенки или вообще елизаветинки.

– Что есть керенки?

– Старые деньги, такие сейчас не действуют. И Жанну свою научите сдачу не брать, чтобы не обманули.

Шнейдер стал их ангелом-хранителем на многие месяцы, особенно после того, как его назначили директором несуществующей еще школы. Айседоре самой без знания языка и местных реалий ни за что с бюрократией не справиться.

Итак, миллионершей она стала. Что теперь – замужество? Но она не стала женой ни Бережи, ни Крэга, ни даже Париса Зингера. За кого можно выйти замуж в нынешней Москве?

– Иляилич, вы не знаете какого-нибудь золотоволосого голубоглазого юношу?

– Зачем вам? – насторожился Шнейдер.

– Гадалка сказала, что в стране под серо-голубым небом я стану миллионершей и выйду замуж за такого юношу. Вот, – Айседора показала пачку бумажек со многими нулями.

Вдоволь насмеялись.

Балашовский особняк на Пречистенке был для Москвы осени 1921 года настоящим исключением – он расселялся. Кажется, все остальное наоборот уплотнялось и подселялось. Ставились перегородки, разбивая одну большую комнату на десяток крошечных, больше похожих на увеличенные картонные коробки из-под обуви. Но народ и тому рад – не на улице же!

Дом расселялся медленно, жильцы не изъявляли готовности перебираться куда-то ради иностранки. Сначала даже возмущались, решив, что вернулась бывшая хозяйка особняка. Но Луначарский справился, товарищ Дункан стала полновластной хозяйкой особняка с… полным штатом прислуги!

Да, у страстной сторонницы равноправия были и швейцары, и горничные, и даже поварихи – шесть десятков человек, получавших пайки и ничего с утра до вечера не делавших. Плюс ежедневно заседал организационный комитет школы, тарахтели на своих «Ундервудах» две секретарши, члены комитета пили бесконечный чай и что-то обсуждали…

Комитет каждый день обещал начать подбор талантливых детей, но дело с места не двигалось.

С улицы истошный женский крик:

– Ай! Обокрали! Обчистили проклятые!

Его перебивал протяжный зазывной:

– Примуса починяем! Примуса…

Айседора уже узнала, что примус – это то самое хитрое приспособление, на котором в московских домах варят и жарят пищу, особенно летом, когда топить большие печи жарко. В него заливали керосин, подкачивали и зажигали. Чтобы пламя было ровным, требовалось прочищать горелки проволокой, если из-за плохого керосина забивалось окончательно, примус несли в починку. Керосин, видно, был плохим часто, поскольку мастерские по починке примусов на каждом углу.

Айседору это мало касалось, в кухне особняка готовила не она (Дункан вообще не умела готовить). Поварихи старались на славу, видно не желая потерять место у весьма безалаберной американки. На паек выдавали муку и икру, остальное приходилось добывать самим. Сразу после получения, никогда не умевшая ни считать, ни распределять деньги, Айседора также тратила и полученные продукты. В особняке на Пречистенке устраивали блинный вечер. Айседоре очень понравились русские блины с икрой еще в первый приезд, конечно, теперь и мука, и икра были не те, но за неимением другого, приходилось довольствоваться нынешним.

– Да ведь тута на один раз только и хватит, – разводила руками повариха.

Айседора отмахивалась:

– Мне все равно блины и икру нельзя, пусть хоть гости поедят.

На следующий день после блинного загула начиналась картофельная жизнь. Впрочем, Дункан и Ирма не жаловались, поварихи показали, что способны приготовить из картошки десятки блюд.

– Картош? – догадливо поинтересовалась Айседора, когда умелица внесла в столовую блюдо.

– Ага. Нынче с соленым огурчиком. Вот! – она водрузила на стол блюдо с исходящей паром горячей картошкой и миску с огурцами.

– Еда товарищей! – объявила Айседора Ирме и решительно выхватила из горячей горки одну картофелину. Здесь едят с кожурой? Конечно, картофелина вымыта, но неужели нельзя почистить?

Видно поняв ее сомнения, повариха со смехом показала, что чистить нужно самой:

– Енто же в мундире. Понимаете, шкуру снимать и солить. Вот так…

Айседора, обжигая пальцы, попробовала и пришла в восторг:

– Штур снимат… сол… Кусно.

– А то!

Айседоре всегда легко давались языки. Французский освоила словно между делом, и сама не заметив как, пока выступала в Мюнхене, быстро выучила немецкий, но вот русский давался с огромным трудом. Вернее, не давался вовсе. Как может одно и тоже слово иметь столько значений или вариантов? Конечно, немыслимое богатство форм делало язык выразительным и мелодичным, но изучение не облегчало. Но она все равно старалась, и как большинство иностранцев неимоверно коверкала слова, выхватывая корни и заменяя одни согласные на другие. Окружающие давно махнули рукой, главное, что она не вредная и не требовательная. Наоборот, считает, что простота и непритязательность главное. Вон как рада картошке, а дома в своих Америках, небось, рябчиков ела и ананасы в шампанском.

Общий вердикт прислуги был прост: не жадная, не капризная, хотя и странная, эти богачи тоже разными бывают. Ничего, служить у балерины можно. Правда, горничная рассказывала, что балерины не такие. Девушка служила у одной танцорки, так та вся была бриллиантами, как коростой обвешана, и танцевала по-другому – всякий день подолгу стояла перед большим зеркалом, вцепившись рукой в поручень, и задирала ноги. И в обувке была странной – сами туфельки атласные, а в носок словно бы набито что-то, тяжелый и жесткий.

– Туфли эти словно горели на ней, всякий день новые, а прежние мешками выбрасывали!

Слушавшие рассказы швейцары особняка пришли к выводу:

– Видать, и у нашей все истрепались, потому босоногой танцует. Вот до чего жизнь людей доводит, обувки путной добыть не могут.

– А может экономит? Тоже хорошо, что экономная-то.

– А простые туфли ей видно не подойдут… И лапоточки тоже.

Сначала казалось, что проблема в расселении, потом в приведении в порядок освобожденных комнат, ведь те оказались основательно ободраны жильцами и сотрудниками, полы затоптаны множеством ног, ковры либо затерты, либо вынесены, панели поцарапаны. Дункан терпеть не могла простого белого света ламп, а потому затянула все их разноцветными шалями и платками, это сильно затемнило и без того местами неяркие помещения, но не смутило танцовщицу.

Она требовала одного: тысячу детей для обучения.

Луначарский не знал, как объяснить, что это совершенно нереальная цифра. На помощь пришел Станиславский, он спокойно и вежливо рассказал Айседоре, что в Москве не хватает еды и дров, что взять на содержание такое количество учеников невозможно, нужно подождать до лучших времен.

– Пройдет пара лет, и нынешняя небольшая школа превратится в тысячную, но пока…

– Сколько? – мрачно поинтересовалась Дункан.

Станиславский ответил не сразу.

– Сколько? – уже жестко повторила вопрос Айседора.

– Сорок.

– Что?! Четыре десятка детей и шесть десятков обслуживающих их взрослых?! Я готова есть черный хлеб и черную кашу, пить простую воду и танцевать босиком даже в мороз, но мне нужно много учеников.

Вмешался Луначарский, показав, что при всем уважении к иностранной диве и ее творческому порыву вынужден смотреть на вещи реально.

– Товарищ Дункан, для нас сейчас гораздо важней накормить и обогреть бездомных детей, придет время и их обучения. Имейте терпение. К тому же, кто будет заниматься с тысячей детей?

– Мы с Ирмой! – запальчиво воскликнула Дункан.

– Вдвоем? На каждую по полтысячи учеников, к тому же через переводчика?

Да, этот Луначарский не так-то прост и дружелюбен, как кажется. А еще прав. Пребывая буквально в экстазе от самой возможности открыть школу для обездоленных детей, Айседора совершенно не задумывалась, кто же будет преподавать.

– Мы могли бы вести занятия с группами по очереди, сначала с одной, потом с другой, потом с третьей. Ради этого я готова не спать! Соберите всех бездомных детей Москвы, и я научу их танцу. Свободных детей свободному танцу.

Как же он не понимал?! Кого учить, как не бездомных?

– А что будут делать группы, пока вы с ними не занимаетесь?

– Самосовершенствоваться, – не сдавалась Айседора. – Читать, петь песни, разучивать и декламировать стихи.

Во взгляде Луначарского появилась даже не насмешка, а издевка. Он не стал объяснять, что это наивная глупость, что предоставленные сами себе вчерашние бездомные в большинстве просто уйдут, чтобы явиться к обеду вовсе не ради занятий, а ради еды. Поднялся, коротко и жестко произнес, словно отдал команду:

– Сорок! И не бездомных, хотя детей рабочих. Больше не потянем.

Вечером Дункан сокрушалась:

– Ирма, он прав, нам двоим не справиться с большим количеством учеников. Придется начать с малого.

– Может, пригласить кого-то из местных балерин?

– Балерин?! Чтобы они учили бедных деток стоять на пуантах? Ни за что!

Желающих привести своих детей в новую танцевальную школу оказалось очень много, в несколько раз больше, чем было решено принять. В основном девочки, почти не было мальчиков.

– Почему? Родители считают, что мальчикам не стоит учиться красивому движению и свободным танцам?

Оказалось, что и матери девочек тоже думают не о свободном танце, а о будущем дочерей, вернее, о том, что профессия даст их девочкам возможность зарабатывать не на фабрике или прислугой, а «почище». К счастью, Жанна не понимала по-русски, иначе могла бы рассказать хозяйке, что мамаши обсуждают, насколько изменились порядки и смогут ли их девочки зарабатывать также хорошо, как известные балерины недавнего прошлого. Конечно, среди пришедших были и желающие научить своих детей свободному танцу в надежде на ближайшее свободное будущее, но большинство хотело попросту обеспечить им сытную жизнь.

Иностранка открывала свою школу танца. Платить за нее не нужно, большевики странную особу поддерживают, значит, дрова в школе зимой будут, а это уже что-то. Правда, ходили слухи, что она танцует в тряпье и босиком. Женщины шептались:

– Неужто обуться не во что?

– Да нет, видела я ее – одета прилично, хотя странно.

Третья уверенно сообщала:

– Это мода теперь в Европах такая – босыми танцевать.

– И наши будут? Холодно ведь?

– Не бойся, – успокаивала всезнающая, – у нее ковры на полу. Барские…

– А ты откуда знаешь?

– Ее повариха рассказывала.

– У этой балерины прислуга есть? А говорят, что большевичка.

– Не то большевики без прислуги обходятся? Вот насмешила!

– Конечно, они же против угнетения.

Всезнайка усмехнулась:

– Может и против, да только прислуги полно.

Договорить им не дали, девочек пригласили на беседу с Айседорой.

Это были дети, которых врачи и сама Айседора с Ирмой отобрали для занятий. Дети должны быть физически выносливы и обладать чувством ритма.

Девочки жались друг к другу, не рискуя ступить на толстый пушистый ковер. Их пока еще не переодели в туники, к тому же было прохладно, за окнами осень, а дров выделено не так много, чтобы жарко топить печи, дети кутались в большие платки и шали.

Айседора широко улыбнулась:

– Проходите, только снимите ваши туфли. Вот так! – она первой сбросила туфли и ступила на ковер.

Одна девочка прошептала другой:

– И впрямь босая и в тряпках.

Подружка дернула плечиком:

– Нам пошто, кормили бы…

– Дети, я не буду учить танцевать. Я научу вас летать, как птицы, двигаться также гибко, как кошечки, скакать кузнечиками, стелиться, как мягкая трава или клониться, как тоненькие деревца под сильным ветром…

Дети стояли, напряженно глядя на странную даму. Дункан чуть растерянно оглянулась и вдруг осознала, что бедолаги просто не понимают! Сделала знак, чтобы перевели.

Приставленный переводчик не стал заморачиваться с дословным изложением английской речи, он высказался просто:

– Товарищ Дункан не будет учить вас танцу, вы будете скакать как кузнечики и мяукать как кошки. – И добавил уже от себя: – Кто не будет слушаться, вышибем в два счета. Поняли?

Девочки дружно закивали, но их взгляды стали еще более напряженными. Отказавшись от переводчика, Айседора принялась попросту вовлекать детей в игру. Ирма бросилась помогать, вспоминая свой опыт общения с детьми в России.

Постепенно лед был почти растоплен, не будь угрозы переводчика о возможности быть вышибленными за нарушения, дети вели бы себя гораздо свободней. Айседора с Ирмой показывали движения, девочки повторяли под музыку. Несколько мальчиков, оказавшихся в этой компании, вели себя скованно и включились в игру не сразу. Но понравилось всем, пианисту даже пришлось напомнить, что время занятия закончилось давным-давно.

Забирая своих дочек после первого занятия, матери интересовались, чему же тех учили.

– Скакать и вот так ногой делать…

Показанное было мало похоже на балет, но откуда матерям, далеким от театральной сцены знать, как именно учат танцу? Одна девочка заметила своей родительнице:

– Чудная она. Ненормальная.

– Ты учись, чтоб не выгнали! – опасливо оглянувшись, мать отвесила дочери подзатыльник.

Айседора настояла, чтобы всех девочек постригли, косички и даже косы казались ей анахронизмом. Подчинились не сразу, но вскоре среди амурчиков в туниках с одинаковыми похожими прическами трудно было кого-то выделить. Однако цепкий взгляд Дункан выхватывал: вот эта будет танцевать свободно, а та так и останется угловатой, если ее не расшевелить, у вон той склонность к полноте, значит, всю жизнь придется бороться с весом, как самой наставнице, у той девочки тяжеловаты ноги, зато эти три малышки великолепны, откликаются на музыку душой, потому и движения легкие.

Она пыталась объяснить детям, как и в Париже:

– Не показывайте мне музыку, я и сама слышу, что здесь сильный такт, покажите то, что вы чувствуете, слушая эту музыку.

Понимали не все, но те, кто понимал, танцевали с каждым днем все лучше. Ирма радовалась не меньше наставницы. Еще немного, и «дунканята», как их прозвали, смогут выйти на сцену. Айседора считала, что приучать детей к сцене нужно как можно раньше, пусть учатся не выступать, а выражать себя на сцене.

Выражать себя… Это так «по-Станиславски».

Но старого приятеля рядом не было. Между ними разлад, хотя оба такого не желали.

Поводов несколько, причина одна – Айседоре казалось, что Станиславский остался в старом мире и упорно не желает обновляться. Константин не спорил, но смотрел так, что Айседора понимала – он знает что-то, чего не знает она. Знает, но говорить не желает. Станиславский словно отстранился от всего происходящего вне сцены, оставил себе жизнь в театре и все.

– Над чем вы сейчас работаете?

Почему он как-то смутился, словно не желал говорить на эту тему? Но Айседора настойчива, добилась своего – признался:

– Мне предложили поработать с оперной труппой Большого театра. В оперных спектаклях важен не только голос, но и игра актеров, их пластика…

Последнее слово почти примирило Айседору с первой фразой, в опере она признавала только Вагнера. Но Станиславский продолжил и все испортил. Вернее, так посчитала Дункан.

– А теперь мы репетируем «Евгения Онегина». Представляете, «Евгений Онегин» под фортепиано? Но в моей квартире не поместится оркестр, к тому же интересно экспериментировать. Скоро приглашу послушать.

Лучше бы не приглашал!

«Евгений Онегин»… Айседора не слышала эту оперу, впрочем, как и другие русские. Она с удовольствием исполняла многие произведения Чайковского, особенно «Славянский марш», но оперные произведения не понимала совсем, признавая разве что Вагнера. И все-таки не это было главным. Айседора не понимала, как такой передовой мастер может жить старым, когда жизнь вокруг обновляется?

«Евгений Онегин»… фи! Как можно в революционные времена, в новой Советской России ставить то, что написано сто лет назад?

На мгновение Дункан показалось, что Станиславский просто сделал кому-то уступку, пошел на поводу. Айседора не была знакома с русской культурой совершенно, танцевала некоторые произведения Чайковского, видела балеты Дягилевских сезонов, пару спектаклей с Анной Павловой во время прежних приездов, но Пушкина не читала совсем…

Она высказала все, что думала, потребовала от старого приятеля либо признать жизнь оконченной и пустить пулю в лоб, либо опомниться и стать коммунистом.

Даже через много лет Станиславский никак не отозвался на эти слова в своих воспоминаниях. Посчитал наивной глупостью, ведь он-то уже знал жизнь с другой ее стороны. Дружба как-то сама собой сошла на нет.

А незадолго до своей смерти Станиславский в беседе дал Дункан уничижительную характеристику:

– Американская авантюристка!

Словно и не было взаимной симпатии и общих планов…

Но это через много лет, а тогда Айседоре предстояло на собственном опыте убедиться, что идеалы не всегда соответствуют действительности, а перегибы могут быть такими, что угробят любую идею, даже самую лучшую.

Удивительно, но она очень мало танцевала в Москве, гораздо меньше, чем обычно. Никаких турне или концертов, в холодной, голодной Москве у людей не было денег на билеты, а у устроителей, чтобы отопить залы. И все же бывали праздники, когда ей выделяли целое отделение, например, в Большом на торжественном вечере в честь годовщины революции. В зале присутствовали члены правительства, приехал Ленин. Айседора танцевала, забыв обо всех неурядицах, вот когда пригодились ее революционные номера!

Но бывали совсем иные вечера…

Однажды пригласили на закрытый вечер «для своих» в один из комиссариатов, намекнув, что хорошо бы потанцевать. Она чуть опоздала, поскольку не смогла сразу поймать пролетку, встретившая сотрудница успокоила, мол, ничего страшного, до ужина еще успеете выступить. В холодном закутке, выделенном под гримерку, Айседора быстро переоделась и в сопровождении все той же сотрудницы отправилась в зал.

Особняк был совсем не в таком состоянии, как Балашовский. Здесь жарко натоплены печи, по коридорам разносился запах еды, каких-то духов, доносились звуки рояля… Показалось, что попала в Москву своих предыдущих посещений.

Звук рояля стал громче, он явно доносился из-за большой белой двери, но Айседора смотрела не на нее, а на расставленные столы, ломившиеся от яств самых разных. И это не бутафория, изумительно пахло пирогами, грибным соусом, ванилью и еще много чем.

– Проходите, – пригласила девушка, открывая дверь.

Рояль замолк и раздались аплодисменты. Приветствовали ее.

Айседора в изумлении оглянулась. Ее окружала обстановка великосветского салона – резные ножки и спинки обтянутой прекрасным шелком мебели, роскошный беккеровский рояль, занавеси на окнах, толстый пушистый ковер на полу, потрескивающие дрова в мраморном камине и доносившийся из столовой умопомрачительный запах еды. Пианист бросился навстречу:

– Мадам, наслышан, готов играть, что скажете.

Товарищи и их разодетые в шелка и меха супруги принялись аплодировать.

Перед глазами Айседоры встали мальчишки-оборванцы, которых она видела на улице, худенькие от недоедания девочки ее школы, которые спали на деревянных грубо сколоченных полатях, паек, который приносила Жанна – его хватало на пару десятков блинов, не больше… А здесь все по-прежнему – тепло, светло и сытно.

И ее прорвало:

– Господи! Для чего совершалась великая кровавая революция? Для чего гибли люди? Ничего не изменилось. Вы просто захватили их дворцы и сели сами! Вы не революционеры, а буржуа в масках. Узурпаторы власти и всех благ!

Она бы выговаривала еще что-то, но первым опомнившийся толстяк потянул Дункан за руку обратно в коридор:

– Мадам, успокойтесь. Мадам, вам следует отдохнуть…

Ему помогли, да и сама Айседора вдруг почувствовала такую страшную усталость, словно долго бежала в гору, чтобы убедиться, что там ничего нет, только обрыв в черную страшную пропасть. Она позволила себя увести и даже усадить в пролетку, а оскорбленные таким выпадом товарищи отправились в столовую – заедать обиду.

Намазывая икрой французскую булочку, хорошенькая дама капризно жаловалась соседу:

– Ишь какая! Что же нам теперь голодать?

– Конечно, нет, дорогая! – уговаривал ее муж. – Давай я добавлю тебе икорки и грузди попробуй, хороши. И ветчина неплоха. Да расстегайчики так и тают во рту.

Москва жила совсем разной жизнью.

Понимая, что дети не смогут хорошо танцевать, если не получат нормального питания, Айседора пыталась добиться обещанной помощи от Луначарского, но довольно быстро поняла, что ни Ливадийского дворца, который Красин обещал ради красного словца, ни реальной помощи в Москве не будет. Правительство вовсе не собиралось помогать танцевальной школе, у него были проблемы поважней. Хотелось потребовать отчета, почему Луначарский не сказал о реальном положении дел сразу, пока она еще не набрала детей, но Айседора не требовала. Она видела, что Луначарский хочет как лучше, старается, но мало что может.

Оставалась надежда на НЭП – новую экономическую политику, которую ввели в стране большевики.

Илья Ильич объяснял:

– Это чтобы вытащили все запасы из закромов.

Айседора ничего не понимала в этой политике, но и она заметила, что в Москве уже к зиме стали появляться новые кондитерские, парикмахерские, рестораны и прочие приметы сытой жизни. Все чаще из ресторанов доносилась веселая музыка, швейцары вытащили из сундуков свои ливреи, расчесали усы, возницы почистили пролетки для богато разодетых барынь…

А Луначарский в это время занимался отловом беспризорных детей… Он вовсе не был ни идеалом, ни Донкихотом, но у Айседоры не повернулся язык просить помощи еще и себе. Справимся! – решила она. – Дожить бы только до весны, а летом уедем к Подвойскому на Воробьевы горы, там выжить можно.

Школе ничем не помогали, зато потребовали производственный план!

Айседора не могла поверить собственным ушам: как можно искусство приравнивать к производству? Ей объясняли снова: написание стихов и изготовление гвоздей равнозначно, их создатели трудятся, потому должен быть производственный план.

– А в танце?

– А танец, товарищ Дункан, тоже искусство и вполне себе революционное! Вон «Яблочко» матросское как дух бойцам поднимало.

Айседора не сдавалась:

– А картины? Музыка? Разве можно спланировать творческое вдохновение?

– Вдохновение вдохновением, но план даже в картинках выдавать можно. Наши художники рисуют много и толково, не голых баб, а конструктивизм.

Он продолжал бы и дальше, но Шнейдер не успевал переводить, радуясь, что Дункан не знает русского. Переводить приходилось с основательной редактурой выдаваемого бреда. Впрочем, бредом это никто в тогдашней Москве не считал. Действительно, товарищества художников, писателей и даже поэтов работали согласно производственному плану. Вот тут-то и выявилось наличие или отсутствие таланта, потому что Маяковский сумел и в революционном марше найти свое, Есенин писать лирические стихи, а бесталанные однодневки мелькнули на плакатах и канули в небытие.

Рядом с Айседорой не было верной Мэри Дести, Элизабет далеко, да и отношения с сестрой стали почти натянутыми, та ревновала к Мэри и больше не надеялась на воссоединение семьи. Окружающие, если и знали какой-то из трех доступных для Дункан языков, то не так хорошо, чтобы с ними говорить обо всем и откровенно, а мучить Шнейдера переводами философских сентенций не хотелось, да и впечатления рождались мгновенно, пока переведет, смысл потеряется. И Айседора беседовала с Ирмой. Конечно, девушке не все скажешь, но она сама из того мира, что и Дункан, а потому лучше понимала удивление или недоумение наставницы.

Ирма стала настоящей наперсницей, только вот новое увлечение своей приемной матери и наставницы не одобряла совсем.

Это увлечение, а вернее, любовь с первого взгляда и какая! звалось русским поэтом Сергеем Есениным, было золотоволосым и имело пронзительные голубые глаза. Красивый, безумно талантливый и многими любимый поэт имел только одну слабость – неспособность остановиться после первой рюмки, а напившись, устраивал безобразные сцены. Потом приходил в себя, каялся, просил прощенья, писал прекрасные стихи, снова выглядел добрым русским парнем… до следующей первой рюмки.

Айседора этого то ли не знала, то ли не желала знать.

Возможно, она бросила бы все и уехала, но состоялось знакомство, перевернувшее всю жизнь – с золотоволосым голубоглазым русским поэтом Сергеем Есениным.

На вечеринке, каких в Москве в те дни были сотни, Айседора полулежала на софе, принимая знаки внимания. Московская культурная богема спешила выразить восхищение.

Когда в комнату вошел и упал перед ней на колени незнакомый юноша, что-то горячо твердя по-русски, сердце дало сбой. У юноши были отливавшие золотом кудри и пронзительные голубые глаза.

– Иляилич, – Айседора растерянно подняла взгляд на Шнейдера, – залатая галава?..

Шнейдер знал о предсказании.

А уж когда задремавший на облучке извозчик позволил пролетке трижды обогнуть какой-то собор по кругу, Илья Ильич рассмеялся:

– Венчаешь, братец, что ли?

Айседора пришла в восторг:

– Свадьба?

Предсказание сбылось. Ей бы еще знать окончание, тогда ведь не дослушала.

Есенин переехал на Пречистенку, глаза Айседоры светились счастьем, да и его тоже. Но следом за Есениным в особняк потащились приятели – любители выпить и погорланить. Поэту не простили связи с чужестранкой:

– Нас на бабу променял?!

Будь она простой работницей ближайшей фабрики или машинисткой какой-нибудь газеты, слова против не сказали, но Айседора царила, она была недоступна и непонятна, а непонятное не любят.

Приятели-имажинисты в один голос твердили Есенину, что тот сделал негодный выбор. При этом, ругая, они и вечера не давали побыть спокойно, а в обществе довольно буйных друзей Есенин сам становился беспокойным.

– Дура твоя Изадура, ей Богу! – внушал Мариенгоф, с которым Есенин раньше жил в одной комнате. – Ты меня, Сергей, слушай, меня, а не ее. То, что она тебе говорит, мещанские глупости.

Есенин смеялся:

– Даже если глупости говорит, я же все равно не понимаю. Только она не мещанка, кто угодно, но не мещанка.

Сам поэт жаловался Илье Ильичу:

– Как она меня мучает!

Шнейдер, прекрасно знавший состояние дел, изумился:

– Чем, Сергей Александрович?

– Вот этим своим пониманием. Смотрит, как побитая собака, когда я пьяный ругаюсь. Хоть бы ударила, что ли! Или выгнала вон. Нет, все прощает, все готова терпеть.

– Айседора вас любит…

– Любит! Нужна мне ее это собачья преданность! Не понимает, что мужик ни за что любить ту бабу не будет, которая все прощает. Я Зинку никогда не забуду и любить не перестану почему? Она мне пощечину врезала такую, что чуть зуб не вылетел, неделю синяк со щеки не сходил. И уехала, дите забрав. А эта… проща-ает…

Слово «прощает» протянул насмешливо.

Шнейдер усмехнулся:

– Не советую выводить Айседору из себя, у нее рука потяжелей, чем у Райх будет, можно не только зуба лишиться.

– Куда ей. Послушная женка. Прикажу – танцевать на столе голой перед моими приятелями будет.

Шнейдер едва сдержался, чтобы самому не ударить наотмашь.

– Не любите, так уйдите. К чему же мучить?

Глаза Есенина весело заблестели.

– А ей нравится страдать. Ей богу, Илья Ильич, нравится! Я сначала думал, что обидится, но потом вижу, что любит она это дело.

– Какое?

– Страдать.

– Дурак ты, ей богу! – разозлился Шнейдер и поспешил прочь потому, что глаза Есенина стали темнеть. Это плохой признак, мог последовать очередной приступ бешеной ярости – безумной и бессмысленной.

Айседора не раз размышляла о том, почему все так сложилось с Есениным. Нет, она никогда не жалела о сделанном, о потерянных деньгах или совершенных поступках, кроме разве одного – того, что отпустила детей в машине одних. И с Есениным была счастлива. Он гениальный, куда гениальней Крэга. Не понимая ни слова есенинских стихов, Айседора чувствовала ритм и мелодичность.

Они были словно два раба, связанные одной цепью – любили друг друга и мучались. Есенин гордился своей Изадорой и ненавидел ее. Ненавидел за собственную привязанность и зависимость. Он мог уйти в любую минуту, Айседора не держала, уходил, грохнув входной дверью, пропадал где-то дня по три, иногда Дункан его разыскивала, иногда просто ждала. Есенин приходил трезвый, просил прощенья, клялся больше не брать в рот, потом встречал кого-то из приятелей, приводил в дом, хвастал любовницей, закатывал пир горой до утра, снова уходил…

Айседора прощала, она видела, что Сергей мучается сам куда сильней, чем даже мучает ее. И унижая ее, страдает от этого унижения безмерно.

В минуты, когда алкоголь захватывал сознание совсем, Есенин становился страшен и безжалостен. Он бил все, что попадало под руку, дрался с кем-нибудь, неважно кем и почему, входил в раж и успокаивался, только свалившись почти без сознания. Водка, проклятая…

– Зачем ты бьешь? – Могло послышаться «пьешь», но жест Айседоры, показывающий, как Есенин запускает что-то в зеркало, сделал ее корявый русский вполне понятным.

Айседора уже многое понимала, хотя говорила плохо, особенно на людях.

Сергей, не задумываясь поймет ли (не поймет – ей же хуже!), стал горячо объяснять:

– Неужели ты не видишь разницу между тем, что есть и что кажется? Говорят одно – делают другое. Призывают, но сами призывов не выполняют. Ни там, – его поднятый палец покачался перед носом Айседоры из стороны в сторону, – ни здесь!

Она скорее догадалась, чем поняла. Чуть помолчала, глядя на его спину у окна, и тихо произнесла:

– Но зачем рушить?

Есенин резко обернулся, наклонился к ее лицу, серые глаза смотрели дико.

– Тебе никогда не хотелось уничтожить этот мир? Разнести на осколки к чертовой матери? – Откинулся назад, усмехнулся: – Не-е-ет… ты же у нас добрая… все понимающая и все прощающая.

Айседора слишком хорошо знала это выражение глаз Сергея, оно предвещало новый взрыв ярости, и все равно переспросила:

– Зачем разнести?

– А посмотреть на руины! – дикое выражение серых глазах сменилось искрами веселья в них.

– Что потом?

На миг Есенин замер, потом крепко растер лицо ладонями, вздохнул:

– Ты права, он склеится сам по себе обратно, как волшебное зеркало. Только станет еще кривее, чем был…

Странная беседа между супругами. Айседора не все поняла из его речи, осознала только, что ему плохо от несовершенства этого мира, очень плохо. Только почему из-за этого нужно крушить все вокруг или напиваться?

В пьянстве Есенина Айседора винила себя, хотя знала, что Сергей пил и раньше, и первую жену бил, и всех женщин, что с ним жили и детей рожали.

И вдруг в январе 1922 года сообщение: умерла Дора Дункан. В дома своего сына, в окружении родных… Но рядом не было Дульси – самой младшей из детей. Дора даже не пожелала попрощаться, когда дочь уезжала в Россию, считая это не просто глупостью, а настоящим предательством их мечты. Никакие заверения дочери, что та едет создавать новую школу в новом мире, не помогали. Дора, как и Раймонд, знала только одно место для исполнения мечты – Древнюю Элладу, а поскольку та не существовала, все остальное выглядело для нее предательством.

– Мама… мамочка…

А она далеко в заснеженной, холодной и голодной стране жила рядом с синеглазым пьяницей и ломала голову, как прокормить сорок девочек, чтобы те могли когда-нибудь станцевать самый лучший танец в мире.

Заработать в Москве Айседора не могла, танцевать перед рабочими можно лишь бесплатно, у них все равно нет денег на билеты, а распахивать душу перед товарищами на вечерах, подобных тому, который она сорвала, не желала. Да теперь и не приглашали, кому интересно выслушивать правду о себе?

Весной Айседора решила ехать в турне по Америке. Импресарио был готов организовать выступления по пути во многих городах Европы.

– Прекрасно, я расскажу, что в действительности происходит в России.

Айседора не заметила слишком внимательный и напряженный взгляд Шнейдера. Фразу можно было истолковать как угодно…

Но ее в тот момент заботило другое: то делать с Есениным?

– Иляилич, Есенину нужно посмотреть мир.

– Да пустят ли его?

Айседора вдруг лукаво сверкнула глазами:

– Как моего мужа пустят. Спросите, выйдет ли товарищ Есенин замуж за товарищ Дункан.

– Женится ли?

– Он муж, значит, замуж?

Пришлось объяснять, что это у других свадьба и свадьба, а в русском языке брать себе жену, значит, жениться. Айседора подумала и махнула рукой:

– Ладно, я женьюсь за Езенин. Так?

Теперь махнул рукой Шнейдер:

– Свадьба!

– Да, свадьба. Гадалка же сказала про мужа с голубыми глазами. Придется соответствовать.

Первомай в Москве всегда праздничный, а уж как Праздник труда тем более. По всему городу гуляния, на улице звонкая весна, а Айседора грустна. Есенин нахмурился:

– Илья Ильич, чего это она? Спросите.

Шнейдер осторожно поинтересовался. Айседора показала фотографию, на которой она с двумя детьми – девочкой постарше и маленьким очаровательным мальчиком.

– Это мои дети. Они погибли.

– Я знаю. Соболезную, горе матери не знает срока.

Айседора вскинула на него полные слез глаза:

– Патрик родился 1 мая 1910 года. Сегодня ему было бы двенадцать… прекрасный возраст для мальчика, правда?

Шнейдер только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Верно говорят: полсвета скачет, полсвета плачет.

Есенин, услышав объяснение, опустился перед Айседорой на колени:

– Сидора, выходи за меня?

– Что? – Дункан не понимала и вынуждена обратиться к Шнейдеру. Тот рассмеялся:

– Он вам предложение делает. Предлагает стать его женой. Вы согласны?

Айседора глянула в голубые глаза, запустила пальцы в золотые кудри Есенина:

– Да.

2 мая 1922 года Хамовнический загс Москвы неожиданно расцветился – для скромной регистрации брака туда пришла необычная пара – знаменитая танцовщица и всеми любимый поэт. Невеста ни слова не понимала по-русски, жених не говорил ни на английском, ни на немецком, ни на французском (это была принципиальная позиция Есенина, он утверждал, что если начнет учить чужой язык, то непременно что-то потеряет в своем).

В предыдущий вечер по просьбе смущенной Айседоры Шнейдер собственноручно поправил год рождения в ее французском паспорте, омолодив на десяток лет.

В загсе пришедшие сделать запись о смерти своего сына и мужа женщины косились на яркую, свежую Айседору, старшая пробурчала:

– Ишь, отхватила молоденького. Видать, богачка. И ничего им не деется, что с революцией, что без…

Айседора не понимала, Есенин не обратил внимания. Выйдя из загса, он закричал на всю улицу:

– Я теперь Дункан!

– А я Есенина! – вторила ему Айседора.

На следующий день они уезжали, вернее, улетали.

Норд-Экспресс еще не ходил, а добираться на перекладных казалось утомительным, как и ехать, а потом плыть. Айседора решила:

– Летим до Кенигсберга, а там машиной.

Когда Шнейдер перевел, Есенин даже побледнел. Поезд, извозчик, даже автомобиль куда ни шло, но аэроплан?! Нет, он не Икар!

Но не мог же он упираться руками и ногами в попытке спасения от самолета. Пришлось лететь.

Они уже были на летном поле в сопровождении всей школы – девочкам хотелось и наставницу проводить, и на аэропланы посмотреть, – когда Айседора вдруг вспомнила, что не составила завещание.

– Мало ли что!

У Шнейдера нашелся блокнот и карандаш, Айседора собственноручно записала свою волю: наследник ее супруг Сергей Есенин. Илья Илич вдруг сообразил:

– Да ведь вы вместе летите. Если один упадет, так и другой тоже.

Айседора приписала, что в случае гибели обоих все наследует Август. Шнейдер и Ирма поставили свои подписи.

– Я тоже должен расписаться? – настороженно поинтересовался Есенин.

Лучше бы не спрашивал, поскольку пришлось объяснить, что он заинтересованное лицо и почему это так. Хорошее средство успокоить и без того трясущегося Есенина!

Когда маленький аэроплан скрылся вдали, Шнейдер тихонько заметил Ирме:

– Если не долетят, завещание перепишем на тебя.

– Что вы такое говорите?! Почему это они не долетят? – ужаснулась Ирма.

Шнейдер понял, что перегнул палку и миролюбиво объяснил:

– Дункан сама завещание написала, я ее не просил.

Это случилось почти сразу, Есенин, и без того сидевший страшно напряженным, окончательно обмер, когда мотор вдруг несколько раз чихнул и…

Айседора крепко сжала руку мужа. Не стоило писать завещание… Русские говорят, что это дурная примета. Она страшно ругала себя за решение лететь, которое теперь могло погубить и Есенина тоже.

– Держитесь крепче, попробуем сесть на поле! – крикнул пилот.

Только его ловкость и хладнокровие позволили, планируя, посадить самолет посреди поля, приведя в изумление деревенских.

Механик бросился осматривать мотор. Айседора услышала, как он сокрушенно говорил пилоту:

– Черт его знает! Гайка открутилась… Я же вчера проверял, все было затянуто крепко. Словно кто нарочно открутил…

Тот возразил:

– Не болтай. Сам, наверное, не затянул.

Хорошо, что Айседора не понимала по-русски, а Есенин был в таком состоянии, что не услышал.

Самолет с помощью деревенских парней вытолкали на дорогу, снова усадили несчастных пассажиров и взлетели. Никто не придал значения происшествию, аэропланы были еще слишком несовершенны. Айседора лишь поежилась: вот и не верь в приметы, ведь говорят, что перед дальней дорогой ничего завещать нельзя.

Есенин чувствовал себя отвратительно не только из-за перелета. Не понимая по-немецки, он был глух и нем. В Берлине полегчало, там было много русских. Там же встретили семью Алексея Толстого и Горького.

Жену Толстого Наталью Крандиевскую Есенин знал давно, встрече на улице был рад, а вот Айседора…

– Чего это с ней? Сидора, ты чего?

Дункан вела себя странно – она охнула и вдруг опустилась на колени прямо в пыль перед Никитой – маленьким сыном Крандиевской. Мальчишка с перепугу заревел и схватился за материнскую юбку.

Айседора что-то шептала, протягивая к ребенку руки.

Есенин ужаснулся, с ума сдвинулась, что ли? А она поднялась и, не прощаясь, быстро пошла по улице в другую сторону. Есенин за ней:

– Сидора, ты куда? Сидора, что случилось?

Словно понял бы ее объяснение.

А поняла все только Наталья Крандиевская. Ей всегда говорили, что Никита очень похож на малыша с рекламы английского мыла, рекламы, которую когда-то нарисовали с Патрика Дункан! Рядом с Натальей Крандиевской Айседора увидела словно своего ожившего сына! Большего удара для матери не придумаешь.

Пару дней она сидела, не выходя из номера гостиницы боясь снова столкнуться с малышом на улице. Но когда Толстой по просьбе Максима Горького пригласил Есенина и Дункан к себе на вечер, посмотрела на Сергея и… согласилась. Слишком тому хотелось встретиться с Горьким, познакомиться, почитать свои стихи.

Она переживет, вытерпит. А для того, чтобы не сойти с ума есть прекрасное средство – стакан водки, Есенин твердил ей это ежедневно.

Помогло, стало гораздо легче.

Но Наталья предприняла все меры, чтобы сынишка не попался на глаза Дункан, бедный Никита весь вечер просидел взаперти в другой комнате. А Алексей Толстой принялся угощать Айседору вином. Вино после водки сыграло с ней злую шутку, а постоянное напряжение из опасений встречи с маленьким Никитой добавило нервозности. Дункан была сама не своя, понимала ее состояние разве что Крандиевская.

Горькому Айседора не понравилась совсем, впрочем, взаимно. Он не видел выступления Дункан, не захотел понять талант, заметив только возраст и легкое опьянение…

Айседора оставила свое мнение при себе, а вот Горький написал, надолго закрепив у советских граждан именно такое впечатление о Дункан.

Айседора часто задумывалась, как будет писать воспоминания о турне по Америке и Европе. Описывать все скандалы, которые произошли из-за несдержанности Есенина? Его просто спаивали сначала многочисленные «приятели», потом в Америке нарочно ради скандала, ведь битые витрины или поломанная русским поэтом мебель неплохая сенсация. Вот каковы эти русские, посмотрите! И ведь нарочно поили какой-то гадостью, чтобы буйствовал, чтобы ничего не помнил. В Америке времен сухого закона алкоголь можно было купить везде, а вот проверить его или хотя бы надеяться на качество, нет.

Но самым трудным для Есенина было не это. Его, одного из лучших русских поэтов, которого в Москве ставили рядом с Пушкиным, в Америке именовали не иначе как мужем великой Айседоры. В Берлине у Есенина были деньги, полученные за издание «Пугачева», а позже уже нет. Сидел на шее у жены, которая и сама жила в долг, не понимал языка, на котором говорили все вокруг, беседовать было не с кем, из-за их с Айседорой выступлений относились как к агентам Советов, то есть, плохо… Но у нее хотя бы было дело, выступления, а у него что?

Все турне превратилось в настоящий кошмар, но писать об этом – унижать Есенина, память о нем.

А как напишешь о том, что его выставили из Франции, жил в Берлине без денег и ежедневно бомбардировал ее, лежавшую в горячке, телеграммами с мольбой приехать?

Или о том, как вынуждена была пристроить его в клинику для душевнобольных, чтобы не попал в полицию и не натворил там дел? Клиника частная и очень дорогая, продержали недолго, полечив от алкогольной зависимости, но даже сам Есенин не простил:

– Упекла меня в дурдом!

Она плакала от несправедливых обвинений, но Мэри Дести плохо говорить о муже не позволила.

Мэри с Есениным терпеть друг друга не могли, это была не ревность, просто каждый чувствовал, что другой губит Айседору. С обоих сторон это называлось «я Айседору люблю!».

Айседора понимала, что вторая книга будет трудной не из-за рассказа о трудностях жизни в России или неприятия их в Америке, не из-за споров с полицией по всей Европе из-за пьяного буйства мужа, а из-за необходимости так обойти подводные камни, чтобы никто не догадался об их существовании.

В Берлине Есенин от жены попросту удрал! Это было привычно в Москве, ведь сколько уходил с маленьким сверточком подмышкой, дня три где-то гулял, потом возвращался, просил прощенья или как ни в чем ни бывало – зависело от настроения. Она прощала, оставляла, снова терпела пьяные выходки.

– Настоящая русская баба! – хвастал Есенин перед приятелями. – Все стерпит, даже если в глаз дам!

И такое бывало…

Но это Москва, где его все знали и многие могли приютить и накормить, а тут Берлин. Языка не знает, полиция хамства не простит.

Потом оказалось, что исчез и Кусиков – берлинский приятель-выпивоха, к тому же одолживший у Крандиевской деньги.

Значит, они где-то вместе, только где?

Айседора нашла приятелей в столовой одного из частных пансионов, совершенно трезвый Есенин играл с таким же трезвым Кусиковым в шашки. Между ними стояла начатая бутылка вина, тихо тикали часы, пламя свечей поблескивало на боках начищенных кофейников, гранях хрустальных графинов и бокалов, отражалось в многочисленных вазочках и пивных кружках. Было тихо и мирно.

В первое мгновение у Айседоры едва не подкосились ноги, но нервы сдали, и ее захватил приступ дикой ярости. За трое суток несчастная женщина обошла все больницы, морги, вокзалы, бордели и кабаки, пытаясь найти и спасти своего не знающего иностранных языков мужа. Потом, смирив гордость, принялась искать в отелях и пансионатах. Завтра утром была готова обратиться в полицию, прекрасно понимая, во что превратят всю историю газетчики и с какой грязью смешают. А Есенин все это время мирно наслаждался ароматом кофе и хорошими сигаретами в компании приятеля!

Кусиков едва успел пригнуться – над его головой пролетела и грохнула в стекло шкафа большая тарелка! Во все стороны полетели осколки. Есенин метнулся в коридор, чтобы не попасть под горячую руку супруги. Столько времени державшая себя в руках, Айседора дала волю накопившейся ярости, просто не могла не дать, иначе это чувство разнесло бы ее саму. Наверное, Есенин прав – этот мир стоит разрушить. Может, не весь, но вот этот мещанский рай точно!

Со своих мест полетели дорогие вазы и вазочки, с полок сервизы, в стены тарелки и блюда, в ни в чем не повинную хрустальную люстру угодила пивная кружка, по столовой с жалобным звоном посыпались подвески. Дункан разбила все, что можно было разбить, не обращая внимания на прибежавшую хозяйку, которая застыла в немом ужасе, при каждом следующем ударе лишь вздрагивая:

– О, майн гот!

Когда бить стало нечего, Айседора резко бросила хозяйке:

– Счет пришлете мне в гостиницу!

Есенина она нашла сидевшим на полу за шкафом коридора, также резко приказала:

– Покиньте немедленно этот бордель и следуйте за мной!

Он не понял немецких слов, но понял смысл, поднялся и послушно поплелся за разгневанной супругой.

Кусикова, который попытался скрыться следом, пришедшая в себя хозяйка успела остановить:

– Вы будете сидеть, пока не оплатят счет.

– А если вовсе не оплатят? – ужаснулся тот, но опомнился и попытался наорать на владелицу разгромленного рая: – Да вы знаете кто это был? Это же Дункан!

– Мне все равно за чей счет будет восстановлено, но пока этого не сделают, вы будете заперты! – отрезала дама. За ее спиной маячили двое рослых постояльцев, готовых скрутить растерянного русского. Кусиков горько усмехнулся: небось, против разгневанной Айседоры не пикнули, прятались, как Есенин, в темном коридоре. Интересно, что Изадора сделает с Сергеем?

Счет был выставлен огромный, Айседора понимала, что не набила посуды и на половину суммы, но в случае отказа оплатить, история наверняка попала бы в прессу. Быть уверенной, что и после самой щедрой подачки не попадет, нельзя, но выбирать не приходилось.

Дольше такое продолжаться не могло, Айседора решила возвращаться в Москву. Есенин не возражал. После его побега и ее погрома супруги почти не разговаривали. Через переводчика выяснять у мужа, почему он сбежал, унизительно, да и зачем? Если сбежал вот так позорно, значит, ему слишком плохо рядом с ней.

Она сумела только сказать:

– В Москву!

Есенин коротко кивнул. Он молчал потому, что увидел другую Айседору, ту, что была согласна разрушать мир вместе с ним. Эту женщину нельзя унижать и оскорблять, чтобы отвести душу, она не простит.

Мэри заявила, что по ходатайству Есенина ей не выдают визу в Россию. Айседора промолчала, прекрасно зная, что такой возможности – запретить Дести въезд в Россию – у Сергея нет и быть не может. В Европе верили любым сказкам про страшных большевиков и их дикие нравы. Но Айседора и сама не хотела, чтобы подруга ехала в Москву, представляя сколько это создаст проблем. Проблем ей вполне хватало с Есениным.

– Что ты будешь делать, где жить?

– Отправлюсь в Америку и буду там, пока ты не вернешься.

Айседора рассмеялась:

– А если я совсем не вернусь?

Мэри смотрела на подругу как-то странно – с сожалением и легкой насмешкой:

– А на что ты собираешься в Москве жить? Твои товарищи тебе ведь не платят?

Она была права, эта жестокая Мэри Дести. Айседоре стало обидно именно из-за правоты.

– Я не пыталась заработать в России. В конце концов, гастролировать можно и там. Знаешь, я, пожалуй, попробую, когда вернусь в Москву. Многие гастролируют, Иляилич что-то говорил об этом. Да и девочек моих пора вывозить в люди.

Жанна тоже отказалась возвращаться в Москву:

– Я останусь в Париже. Мать старая уже, надо помочь.

Айседора понимала, что не в матери дело, просто Жанна устала от безалаберной жизни хозяйки, она и в турне не поехала, и в Америку не поплыла:

– Ой, я на корабле боюсь.

Словно не плыла год назад в Ревель на куда более утлом суденышке, чем океанское.

Но Айседора не спорила, каждому свое. Жанны ей будет очень не хватать, ведь девушка была и переводчицей, она выучила необходимый объем русских слов быстро, даже научилась мастерски ругаться, чем приводила в восторг московских извозчиков.

В Москву возвращались с Есениным вдвоем. Из Берлина до границы снова ходил Норд-Экспресс, а дальше условия похуже, но тоже терпимо. Сергей всю дорогу пил, объяснял, что от счастья. Айседора уже не боролась с этим, кажется, в России талант неразделим с трагедией. Не обязательно с пьянством, но с трагедией непременно. В глубине души она давно поняла, что надо расстаться, но понять одно, а сделать другое. Не было сил даже думать об этом, хотя самый жестокий поступок Есенин уже совершил.

Айседора сидела, уставившись в книгу и не видя текст, перед глазами встала безобразная сцена в отеле.

Есенин тогда был привычно пьян – напоил очередной новый приятель, пожелавший «на брудершафт» с великим русским поэтом. Айседора сидела у камина с тоской рассматривая фотографии детей. Столько лет прошло, а сердце по-прежнему невыносимо болело при одной мысли о них. Мать и через сотню лет не сможет забыть своих детей.

Наверное, она плохая мать, если не почувствовала беду, не оказалась рядом в тот страшный миг, когда Дирдре и Патрик задыхались под водой.

Айседора застонала, гладя изображение тонкими красивыми пальцами.

– Мальчик мой… девочка моя…

Есенину не понравилось, метнулся к ней, уставился на альбом, лицо перекосило.

– Опять это?

Айседора подняла на него полные слез глаза, зная, что Есенин терпеть не мог вот этот ее понимающий материнский взгляд. Однажды он сказал:

– Лучше бы обругала, ударила, чем так смотреть!

Но в тот момент Айседора думала не о золотоволосом поэте, а о своей трагедии. Он разозлился еще сильней, резкое движение и… Даже целясь, не швырнешь альбом в огонь так точно – чтобы не накрыл собой пламя, не потушил.

– Нет! – Айседора метнулась следом за мгновенно занявшимися фотографиями. Она бросилась бы в огонь следом за снимками детей и сгорела сама, не удержи Есенин. Сначала вцепился просто из злости, потом испугался. Ему с трудом удалось справиться с сильной женщиной.

Когда от альбома остались лишь обугленные страницы, Айседора лежала на ковре ничком. Внезапно протрезвевший Есенин присел рядом, коснулся рукой волос:

– Сидора… что ты, Сидора?..

Она прохрипела:

– Weg!

Есенин вышел, а через три дня безумных поисков Айседора нашла их с Кусиковым играющими в шашки…

Зачем все это? – такой вопрос Айседора задавала себя тысячу раз, ответ на него знала, и выход тоже знала, но поделать с собой ничего не могла. Знала и то, что муж по-прежнему любит и всегда будет любить свою первую жену, и что когда-нибудь бросит ее саму.

Есенин бравировал своей беспутностью, нарочно мучил Айседору, унижал, потом просил прощенья, снова унижал, ненавидя за то, что она прощает. Дункан знала, что должна делать, понимала даже, что и Есенину от их расставания будет лучше, ему нужно идти своей дорогой, а ей – своей. И чем скорее, тем обоим лучше. Все понимала, но жила словно во сне, ничего не предпринимая. Он пьет? Может, вернувшись в Россию, перестанет? Обманывала себя и его тоже.

Жизнь была какой-то беспутной и беспросветной. Денег не привезли совсем, напротив, пришлось одолжить у Зингера, тот требовать возврата долга не станет, но на что жить в Москве? Если у Есенина будут издаваться большими тиражами книги, то он все снова спустит на приятелей, просить на школу эти средства она никогда не станет.

Действительность стала тягучей, все крутилось в вязком сером круге, вырваться из которого, как из дурного сна, никак не получалось. А ведь надо…

– Мы в России, Дунька!

Со счастливым воплем Есенин запустил кружкой в стекло, раздался жалобный звон и в разбитое окно хлынул прохладный воздух снаружи. Вместе с ним ворвались капли дождя. Айседора только вздохнула, прикидывая, сколько будет стоить очередное разбитое окно.

– Чуешь, какой воздух? А? Как Россией пахнет! Это не твоя поганая Америка с бензином. Здесь русский дух, здесь Русью пахнет.

Иногда ей казалось, что он не столько пьян, сколько играет, и сам себя доводит до срыва. Поежившись, Айседора села подальше от окна и открыла книгу. Спорить с выпившим Есениным бесполезно, потом проспится, будет добрым мальчиком, станет руки целовать и прощенья неизвестно за что просить.

– Дыши русским воздухом! Слышишь? Дыши!

– Просто открыть окно нельзя? – поморщилась Айседора.

– Ты не Изадора, а Изадура, поняла? Дура. – И тихо добавил: – Что меня терпишь.

Айседора последние слова не услышала или не поняла, а от первой фразы снова поморщилась. Есенин уже не раз это повторял, однажды она спросила у Шнейдера, что это значит. Тот замялся, но под требовательным взглядом Дункан вынужден перевести.

Илья Ильич и Ирма поженились, они прислали сначала телеграмму об этом, потом Ирма подробное письмо, мол, Шнейдер замечательный, у них одна мечта на двоих, будут счастливы, да уже счастливы. Что-то в последнем утверждении Айседоре не понравилось. Счастливая жена не пишет, что будет счастлива с мужем и не пытается в этом убедить кого-то, а верней, себя саму. Оставалось надеяться, что так и будет.

Сама Айседора не меньше Есенина рвалась в Москву – к школе, к девочкам, которые наверняка подросли за эти месяцы. Сколько прошло месяцев? Посчитала, вышло пятнадцать.

– Так долго я дома не отсутствовала.

И вдруг сама с собой рассмеялась: где это «дома»? У нее всегда дом был там, где находилась, только однажды, когда Зингер купил большой дом, целый замок для школы, она почувствовала, что дом появился. Но все разрушила война.

Есенин принял ее смех на свой счет, взъярился:

– Чего смеешься? Чего ты смеешься?!

Айседора молча показала раскрытую книгу, мол, вот над чем. Текст на английском, который Есенин не учил принципиально, если спросит, что там, придется пересказать какой-нибудь анекдот с бородой.

Не спросил, отвернулся к окну. Мокрый ветер трепал золотые кудри, дождь на лице смешивался со слезами. Подойти бы, обнять, прижать эту умную и дурную одновременно золотую голову к себе, гладить волосы, успокаивая, радуясь вместе с ним, что почти в Москве, что вернулись… Но нельзя, отшвырнет руку, снова начнет ругаться. Айседора понимала его боль – первый поэт России там был просто мужем знаменитой танцовщицы. А еще эта разница в возрасте…. Разве она виновата, что родилась много раньше? И что в Америке не понимают и не признают русского поэта?

Шнейдер нахмурился, увидев выходящих из вагона Дункан и Есенина. Уставшие, задерганные, Сергей под хмельком… Айседора пыталась делать вид, что все в порядке, но это плохо получалось. Есенин, несмотря на августовское тепло, разодет словно денди, возбужден, на грани срыва.

– Мы вернулись! – объявила Айседора и тут же попросила: – Поехали домой.

Никто не возражал. Быстро распорядились огромным багажом, состоявшим из десятка роскошных кожаных чемоданов и множества кофров и коробок, и покатили на Пречистенку.

Через полчаса Есенин как был в костюме счастливо спал в обнимку со своей тросточкой на диване, а Айседора вполголоса пересказывала историю их злоключений за последний год с четвертью. Не все же напишешь в письмах, а в газетах столько вранья!

Она старалась щадить репутацию мужа, сетуя на то, что ему подсовывали некачественный алкоголь и старались довести до взрыва, спровоцировать очередной скандал.

– Как только почувствовали, что на этом можно сделать сенсацию, так отбоя от «помощников» не стало. Каждый норовил напоить и разозлить.

Ирма, косясь на дрыхнувшего Сергея, морщилась:

– Все равно не понимаю, пусть он после первой же рюмки не может остановиться, но ее-то пьет в полном сознании? Не пей первую, если знаешь, что будет десятая и скандал.

Айседора пыталась объяснить, что Есенину было трудней, чем ей:

– Есенин должен быть первым всегда и во всем. Он и в Москве страдал, если кто-то сочинял лучше или пользовался большей популярностью, и там первое время, пока слушали и аплодировали, радовался, словно ребенок. Но это в Европе по пути туда, а в Америке его сразу поставили на второе место: муж Айседоры. Потом поняли, что он пьяным может скандал устроить, поили и провоцировали.

Теперь возразил Шнейдер:

– А как же сухой закон? Откуда алкоголь?

– Сухой закон только формально. В магазинах и барах на полках ничего нет, все подпольно, а потому часто гадость. То-то сообразил, что если Есенина гадостью напоить, то эффект получается особенный. Там его как поэта никто не знал и признавать не хотел, а быть вечно пьяным мужем Дункан…

Есенин что-то забормотал во сне, Айседора замолчала, прислушиваясь.

– Зину зовет… – заметила Ирма. – Это кто?

Айседора чуть побледнела, но тряхнула головой, словно отгоняя тяжелые мысли, потом усмехнулась:

– Его первая жена. Зинаида Райх.

– И… часто он так зовет? – прошептала Ирма, косясь теперь уже на Шнейдера, словно муж мог быть виновным в поведении Есенина.

Айседора не ответила, Есенин замолчал, и она перевела разговор на дела:

– Мы вернулись без денег. Совсем, даже в долг взять пришлось.

– Но ведь выступления были успешными? И Есенина издали в Берлине?

– Да, но битые витрины, мебель, штрафы, лечение… все обошлось очень дорого.

– Значит, лечили все-таки… – сокрушенно пробормотал Шнейдер. – Мы думали врут.

– У меня не было другого выхода. Или в полицию и депортация со скандалом, или туда. Это хорошая частная клиника, там лежат те, у кого депрессия, а не сумасшествие. А я тоже однажды устроила погром! – вдруг рассмеялась Айседора. – Да, настоящий. Перебила кучу посуды и стекла в чужом доме.

Она старалась отвлечь друзей от Есенина, но не получилось, Ирма кивнула на спящего супруга своей наставницы:

– Из-за него?

– Хочу к детям, я так соскучилась по ним… Выросли, небось? – снова увела разговор от Есенина Айседора.

Улучив момент, Шнейдер прошептал жене:

– Ирма, тебе не кажется, что конец их отношений близок?

– Хорошо бы! – мрачно фыркнула Ирма. – Жанна и та не выдержала. Я тоже скоро не вынесу. И чего Айседора с ним носится?

Ирма знала ответ – любит, но не желала признавать за златоглавым русским поэтом право быть любимым великой Дункан. Есенин гениальный поэт? Как же! Он гениальный пьяница, и нечего оправдывать пьянство плохим отношением американцев или тоской по родине. Ирма разузнала, почему Есенин развелся с первой женой, которую теперь во сне зовет. Он пил и ее бил. И про детей своих не вспоминает. Никакими стихами такое оправдать нельзя.

Ирма была права, окончание несчастливого брака было близко.

Они все вместе поехали в деревню, где проводили лето воспитанницы школы, но заскучав без приятелей, Есенин через день удрал в Москву. Айседора за ним. Тогда он сбежал и из особняка на Пречистенке.

Мариенгоф смеялся:

– Тебя твоя толстуха ищет. Дунька-плясунья.

Есенин помотал головой:

– Не надо, чтобы нашла. Она крута на руку, посуду бьет не хуже меня. Правда, потом сама и платит. – И устало махнул рукой: – Пусть ищет. Я в Москве хозяин, а не она, я!

Немного погодя он жаловался многолетнему приятелю:

– Она баба хорошая, умная и талантливая…

– Но старая? – ехидно интересовался Мариенгоф.

– Не… не старая. Сидора добрая, такая добрая, что… аж противно! Нянчится со мной, как мамаша, прилипла, словно банный лист. Заботится… А я не хочу, чтобы обо мне заботились! Я сам хочу, понимаешь ты это? Сам!

– Аты и живи сам, – советовал друг. – К чему тебе эта американская старуха? Дунька-танцовщица.

– Как?

– Дунька-плясунья.

Есенин, пьянея, хохотал.

– Я все сам могу, все. Даже деньги заработать. Знаешь, сколько я мог заработать в Берлине? У-y… А ей все на месте не сиделось, по Европам скакала.

– Пустили Дуньку в Европу, – поддерживал Есенина Мариенгоф.

– И в Америку! А я все сам! Вот возьму и уйду от нее.

– И уйди.

– И уйду. Только надо бюст забрать.

– Чей? – изумился уже основательно пьяный Мариенгоф.

– Мой.

– А ты где?

– Я здесь, а бюст мой у Сидоры, – пытался втолковать ему Есенин. – Какой ты непонятливый. Мой бюст.

Мариенгофу надоело слушать, он махнул рукой:

– Заберешь, никуда не денется.

– Точно, он на шкафу стоит.

До приятеля, наконец, дошло, что Есенин говорит о прекрасной работе скульптора Коненкова, которая действительно стояла на шкафу в доме на Пречистенке.

Айседора стояла на площади и смотрела на Николаевский вокзал напротив. Несколько дней назад Есенин бил стекла в вагоне, радуясь, что в купе вторгается родной воздух России. Тогда казалось, что весь кошмар позади, что стоит вернуться в Москву, и начнется новая жизнь. Нет, она не обманывала себя, понимая, что Есенин пить не бросит, всегда найдутся друзья, которые нальют и поддержат, но надеялась, что поэта отвлечет работа. У Есенина столько черновиков, которые надо превратить в произведения.

Но ничего этого не произошло, он почти сразу сбежал и не появлялся дома четвертый день. Бегать по Москве, как бегала по Берлину или Парижу в поисках непутевого супруга она не будет. Устала, поняла, что все бесполезно.

Глубоко вздохнув, Айседора отправилась покупать билет.

На Казанском вокзале привычная толкотня пассажиров с тюками, узлами, старыми чемоданами. У кассы очередь, ругались какие-то две бабы, каждая считала, что покупать должна она, пока их разнимали, стоявший за Айседорой старичок пролез к окошку, в результате ссора вспыхнула вновь, но теперь женщины объединились против ушлого старика… Кассирша засвистела, прибежал милиционер, окошко закрыли совсем, зато открыли соседнее, рядом с Дункан. Из-за него толстуха с тройным подбородком окликнула непонятливую Айседору:

– Че стоишь, билет нужен?

– Да, конечно! – опомнилась та. – В Кисловодск. – И вдруг добавила: – Два.

Еще через несколько минут она снова стояла на площади трех вокзалов и пыталась понять на что надеется, купив два билета. Есенин вернется? Нет, а даже если придет домой, словно побитая собака или как хозяин, то продолжать отношения не стоит, они ни к чему не приведут. И брать с собой в Кисловодск тоже нельзя, там будут новые попойки и новый позор.

А второй билет?.. Есть Ирма, которой тоже не мешает отдохнуть. Илья Ильич отпустит жену.

Айседора была рада их браку, Шнейдер казался ей хотя и не самым лучшим мужчиной на свете, но весьма достойным супругом для воспитанницы. Правда, большой любви между ними не заметно, скорее, приязнь и дружба, но может так лучше? Яркая страсть заканчивается расставанием…

Когда они с Ирмой собирали вещи, в Балашовском особняке все же появился Есенин. Он был удивлен спокойствием Айседоры, даже задет тем, что его не ищут, и не поверил, когда Дункан сказала, что уезжает нынче вечером.

– Сидора!

Этот голос она разобрала бы в любой громкоголосой толпе и узнала среди тысяч других.

– Есенин.

Ирма с досадой отвернулась. Не хватало еще, чтобы Айседора передумала ехать из-за этого пьяницы или, что еще хуже – взяла его с собой. Так и есть:

– Есенин, поехали с нами. Тебе нужно отвлечься от Москвы, от друзей. Поехали.

В этот момент Ирма твердо решила: если поедет Есенин, то она сама останется. Пусть Айседора нянчится со своим мужем сама. Ущерба не будет, Есенин поедет по билету самой Ирмы.

Но поэт на уговоры жены не поддался, правда, обещал приехать позже.

– Я всякие курорты не люблю. Езжай сама, лечись, тебе надо. А я приеду… в Крым! Потом.

Они прощались нежно, словно предчувствуя, что насовсем.

Дождь лил уже третий день, не переставая ни на минуту. Эта стена воды напрочь отделяла место, где отдыхали Айседора с Ирмой, от остального мира. Они оказались в своеобразной западне благодаря гостеприимству местных властей. На Кавказе любят и умеют принимать гостей, но не всегда взгляды на отдых совпадают. Айседора откровенно маялась от вынужденного безделья. У нее и в Кисловодске долго наслаждаться нарзаном не получилось, через неделю затосковала настолько, что пришлось организовывать выступления. Дальше пошло-поехало – город за городом, и вот теперь Батум.

Места сказочные, вилла тоже, если бы не дождь…

Они сидели на самом краю, Ирма с тревогой наблюдала за своей наставницей, камни скользкие, а Айседора словно не замечала близости обрыва.

– Почему на краю бездны человека непременно тянет сделать шаг вперед? – вдруг тихо проговорила Айседора.

Ирма с трудом разобрала слова сквозь шум дождя. Она не знала, что отвечать, да ответ и не требовался.

– Есенин не отвечает на письма и телеграммы. Может, шагнуть?

Ирма ответила жестко:

– Не лучше ли понять, что все кончено? Вы же умеете рвать с теми, кто в прошлом.

Верней не скажешь, она столько раз рвала отношения, вернее, делала хорошую мину, будучи брошенной…

– Он сжег альбом с фотографиями моих детей…

– Тем более, – пробурчала Ирма, прикидывая, сумеет ли вцепиться в Айседору, если та вдруг сделает движение вперед, и, главное – удержится ли после этого с ней вместе на скользких камнях.

Не пришлось, Айседора выбралась на надежное место и как ни в чем ни бывало объявила, что решила добираться в Ялту, надеясь выманить туда Есенина. Ирма с трудом сдержалась, чтобы не закричать:

– Зачем?!

Какой же должна быть любовь, чтобы вот так унижаться? Ирма честно призналась в письме к мужу, что у нее осталось одно желание: при встрече задушить золотоволосого поэта! Тот ответил коротко: «Помогу!».

В Ялте в октябре делать нечего, а на вопросительную телеграмму Айседоры (уже которую по счету!) из Москвы пришел ответ:

«Не шлите больше писем и телеграмм Есенину. Он со мной. Галина Бениславская».

– Ирма, кто такая Бениславская?

– Не знаю. Наверное, очередная любовница.

– Надо срочно в Москву!

– Зачем?

– Есенин не мог сам так написать, это она ответила от его имени. Я точно знаю, – буквально застонала Айседора.

Ирма не выдержала, фыркнула, словно рассерженная кошка, метнулась к столу, за которым сидела Айседора, наклонилась к ней:

– Тогда лучше отправить ответную телеграмму.

Текст был хорош. Айседора просила Есенина срочно выслать новый адрес, поскольку его прислуга (о, как Ирме понравился такой словесный выверт!) сообщила о смене места жительства поэта.

Зря старалась, во-первых, это сам Есенин, прикрывшись именем своей любовницы Гали Бениславской, отправил телеграмму жене, во-вторых, получив еще более уничижительный ответ («Люблю другую. Женат. Счастлив»), Айседора ни минуты не оставалась в Ялте.

– Я не знаю, что с ней делать, – жаловалась Ирма Шнейдеру. – Найди хоть ты его, чтобы сам сказал, что разлюбил и женат на другой.

Айседора твердила, что Есенин не может быть женат на другой:

– Мы не разведены!

И вдруг…

«Вы помните,

Вы все, конечно, помните…».

«Письмо женщине». Текст не оставил сомнений ни у кого – это Зине Райх, бывшей жене Есенина, которая теперь вышла замуж за Мейерхольда.

Девочки вернулись к занятиям, но работа не спасла Айседору от тоски, вернее, она не могла работать. Такого не бывало никогда, танец всегда возвращал ее к жизни. Уроки теперь проводила Ирма, поскольку наставница делать этого не могла, не было сил ни на что.

– Бродит по комнатам, словно привидение.

Заметно повзрослевшие воспитанницы с любопытством глазели на несчастную наставницу, шептались в углах, хихикали. Ирме пришлось даже прикрикнуть. Но разве их угомонишь?

После их возвращения из Ялты Есенин все же появился на Пречистенке, объявил, что желает забрать тот самый бюст работы Коненкова. Сам тащил его со шкафа на виду у гостей Айседоры, упал, поскольку был привычно пьян, ушел со своей копией подмышкой. Где-то этот бюст потерял, обвинил Айседору, потом узнал, что сам же подарил его в кабаке.

Это был последний раз, когда Айседора видела своего золотоволосого поэта, стоившего столько ей столько сил.

Но не о нем думала Дункан, бродя по холодным комнатам особняка. Перед ней снова стоял призрак голода, причем, детского. О чем думал Красин, обещая Айседоре Ливадийский дворец и тысячу учеников в школе? Наверняка, верил, что Луначарский найдет способ такое организовать. С дворцом проблем не было – все, что реквизировано, можно использовать как угодно. А вот с содержанием школы…

Сам Луначарский тоже сплоховал, увлеченный идеей Айседоры об обучении детей рабочего класса, ее теорией свободного танца, поддержанный Лениным, он не отказал сразу. Но и сделать ничего не мог. Да, были объективные причины – в России разруха, голод, Ленин после ранения все чаще и серьезней болел, беспризорных детей требовалось собрать с улиц Москвы и попросту накормить, прежде чем учить танцевать. Вынуждены заменить политику военного коммунизма на новую – НЭП, разрешив выползти из углов многочисленным спекулянтам, но зато отодвинув призрак голода от Москвы. Но совсем этот призрак не исчез.

Айседора приехала в Москву в самое неподходящее время, когда денег не было ни на что. Она не просила оплату своего труда, но и содержать детей ее школы было не на что. Теперь Луначарский жалел только о том, что не отказал сразу не только в Ливадийской задумке Красина, но и вообще в школе. Ну, покричала бы, мало разве на Советскую Россию грязи льют? Покричала и уехала, но он, как и Подвойский, поддался ее обаянию, ей пылу, поверил, согласился. Луначарский не разуверился даже после того, как Дункан надолго исчезла из России, уехав гастролировать в Европу и Америку, да еще и прихватила с собой скандалиста Есенина. Нарком верил в ее начинание, только вот помочь ничем не мог. Особняк под школу нашли, организации и семьи оттуда выселили, но тем помощь была исчерпана. Ответ один: нет денег!

Сколько раз этот проклятый вопрос стоял перед Айседорой и еще встанет?!

Но одно дело, когда нет денег на жизнь семьи, способной сбежать с квартиры или гостиницы, голодать по несколько дней и ходить в дырявых ботинках или сандалиях. Совсем иное, когда на тебя с надеждой смотрит сотня детских глаз. И потом, сдаться означало бы полный крах всех жизненных надежд.

Требовалось срочно найти деньги, однако в России не было миллионеров вроде Зингера, нэпманы средства на содержание школы не дадут. Что если отправиться в тот дворец в Батуме на свой страх и риск? Загоралась этой идеей и тут же признавала, что этого делать нельзя. Ее собственные выступления еще воспринимали, но вот детские… Воспитанницы уже выступали платно, иного выхода просто не было, но сборы минимальны.

Заработать могла только она сама, Айседора и заработала, но все потратила. Нет, она не жалела денег, израсходованных на вызволение из французской полиции беспутного поэта или оплату штрафов в Берлине и Нью-Йорке. Она вообще никогда не жалела потраченных долларов, франков, марок, фунтов, рублей. Заработает новые.

Теперь, бродя по комнатам Балашовского особняка на Пречистенке, Айседора размышляла о том, где и как это сделать. В Европу или Америку нельзя, там она большевичка, почти враг. Должно пройти время, чтобы успокоились и стали аплодировать снова. Оставалась Россия. Голодная, еще не справившаяся с последствиями Гражданской войны страна… Нужны ли ей танцы Айседоры Дункан?

В январе умер Ленин, и в стране объявили траур. Уже обговоренные гастроли на Украине пришлось перенести на весну. Чувствуя всеобщую боль, Айседора за это время создала несколько трагических поистине шедевров, которые потом много раз повторяла на сцене.

Гастроли в Харькове и Киеве проходили с полнейшим аншлагом. Битком забитые театры подолгу аплодировали, стоя, Дункан были готовы носить на руках, и носили при любой возможности.

Вот она – настоящая жизнь! Она всюду обещала привезти выступать своих детей, щедро угощала безумное количество новоявленных приятелей, щедро раздавала милостыню, уверенная, что деньги всегда будут течь такой широкой рекой.

Потом был Ленинград – Петроград переименованный в честь умершего Ильича. Здесь ее танец в память Ленина был воспринят с безумным восторгом, причем, разные люди видели в этом танце разное. Потом была авария на дороге (Айседора не пожелала тащиться поездом без удобств, предпочтя автомобиль, который из-за устроенной бешеной гонки попросту развалился на две части), после которой на лице появились несколько синяков и кровоподтеков, а в бюджете образовалась настоящая дыра…

Чтобы залатать прореху, Айседора решила вывезти на гастроли в Киев воспитанниц школы.

– Решено, девочки покажут то, чему научились за эти годы, а я сопровожу выступление лекцией о танце и пояснениями. Так когда-то делали мы с братом, я танцевала, а Раймонд читал лекции.

Через десяток дней она сидела в своем номере в гостинице Киева, схватившись за голову, и патетически вопрошала:

– Не понимаю, что пошло не так?! Почему те, кто три месяца назад безумствовали на моих концертах, ничего не поняли в этот раз? Или это другие люди? Из другого мира?

Шнейдера или еще кого-то, чтобы объяснить происходившее, рядом не было, а ее импресарио и сам ничего не понимал. А ведь все просто. Зрители, готовые с удовольствием смотреть первое отделение, состоявшее из танцев самой Айседоры, вовсе не желали мучиться еще одно, слушая лекцию на немецком с не самым лучшим переводом, и наблюдать не самые эффектные танцы девочек. Сначала зал откровенно пустел ко второй половине выступления, потом, когда они поменяли местами выступление Айседоры и воспитанниц, и вовсе перестал заполняться.

– Куда уходят деньги? Мы же должны много получить от выступлений?! – возмущалась никогда не умевшая считать Айседора.

Импресарио Зиновьев разводил руками и предоставлял полный отчет:

– Оплата оркестра… проживание ваше и детей… аренда помещения…

Айседора снова хваталась за голову. Оказалось, что вывозить на гастроли воспитанниц слишком дорого. Но она не сдавалась, Айседора не сдавалась никогда!

– Мы еще попробуем, – это в ответ на предложение поскорей вернуться в Москву, пока есть на что возвращаться.

Попробовали, возвращаться пришлось на деньги, взятые в долг у ГПУ! Айседора воспользовалась своим знакомством с местным начальником и доходчиво объяснила, что будет, если полтора десятка девочек не смогут вернуться в столицу.

Ирма с воспитанницами уехала, а Дункан в сопровождении все того же Зиновьева и пианиста Мейчика направилась в другую сторону – в турне по России.

– Поволжье, Туркестан, Урал, Сибирь, возможно, даже Китай! Не везти же с собой оркестр. Я и раньше танцевала под аккомпанемент рояля.

Она упорно не желала замечать разницу между прежней жизнью и нынешней.

– Проходите, – голос работника ГПУ тих, он очень устал, этот труженик внутренней разведки. – Где там наша американка? Мне доложили, что она раздавала милостыню в Киеве и кормила бездомных за свой счет? И при этом требует содержать ее школу. Ее танцорок вернули в Москву, но чтоб это было в последний раз.

Он подошел к окну, открыл форточку, вздохнул:

– Жарко сегодня… Где она сама?

– Отправилась по Волге и дальше. Уже побывала в Самаре, потом в Оренбурге, теперь в Ташкент, – посетитель с завистью смотрел, как в стакан льется вода из графина.

– В Ташкент? Кому она там нужна?

– В Ташкенте гастролирует Гельцер. Принимают прекрасно.

– Так то Гельцер – балерина с именем, а ваша Дункан кто?

– Она не моя…

– Как ее-то принимают?

– Плохо, очень плохо.

– Может, свернет себе шею…

В голосе товарища из ГПУ прозвучала откровенная надежда. Проблем хватало и без беспокойной американки, способной нажаловаться на ГПУ прямо со сцены переполненного зала, а все из-за того, что бдительные сотрудники запретили оркестру играть «Славянский марш» Чайковского, спутав тот с «Боже, царя храни!».

Айседора с ее спутниками действительно проехала несколько волжских городов и добралась до Ташкента. Весь Ташкент оказался оклеенным афишами Гельцер, свободных залов нет, мест в гостинице тоже. Как, впрочем, и денег. Багаж затерялся где-то по дороге или снова отправился не в тот город. Гельцер в то время много гастролировала по всей России, делала это с успехом и конкурировать с ней трудно.

– Может, по старой памяти вы бы сходили к Гельцер? – осторожно предложил пианист.

– Зачем? – не выдержал Зиновьев.

– Хотя бы затем, чтобы поселиться в ее гостинице и столоваться с ее оркестром. Мы с вами давно и чая-то не пили, не то чтобы нормально обедать.

– На жаре кушать вредно, а чай вам предлагали, – возразил неунывающий импресарио.

– Это разве чай?! Это чай?! – возмутился Мейчик. – Зеленый… Разве может чай быть зеленым? Вода, а не чай, никакого вкуса! И сахара не дают. – Выпустив пар, он уже спокойно поинтересовался: – Так пойдете к Гельцер?

– По старой памяти? Я в ее квартире три года назад дорогущую китайскую вазу разбила.

– Как это?

Айседора усмехнулась, вспоминая первые дни пребывания в Москве:

– Поселили на несколько дней, а там повернуться от этих безделушек негде.

Мейчик сокрушенно вздохнул (настоящий Пьеро – подумала Айседора):

– Тогда не стоит. Надо уехать куда-нибудь на время ее гастролей.

– Куда и на что? – фыркнул Зиновьев.

– А это, дорогой, уже ваша забота, вы же импресарио, – ехидно отозвался музыкант.

Он был прав, контракт на турне только на бумаге и в мечтах выглядел привлекательно, он был совершенно не подготовлен и не продуман. Приехать в Ташкент, когда там Гельцер, значило заведомо провалить все выступления. Ни гостиниц, ни билетов на поезда, ни договоренностей с местными театрами… Так могли поехать только отчаянные безумцы. Или безумные романтики.

Но романтикам тоже нужно кушать и где-то жить. В Ташкенте тепло и очень дешевы фрукты, но не будешь же спать на скамейке и питаться выброшенными абрикосами.

Зиновьев подхватил свой чемодан и, буркнув, чтобы ждали, куда-то отправился.

– Не вернется! – меланхолически констатировал Мейчик.

Айседора не ответила. Не хотелось думать о плохом. Ташкент ее очень понравился – весь в зелени, дарящей прохладу и защиту от жаркого солнца, с журчащей водой в небольших канавках, которые местные называли смешным словом «арыки», умопомрачительном запахе цветов и полосатых дынь, которые продавали разрезанными на две половины без семечек. Много странно одетых людей, женщины в полосатых штанах, узких в щиколотке, с накинутыми прямо на голову цветастыми халатами, ноги босые или в странных туфлях со слегка загнутыми носами. На каждом шагу семенящие ослики, впряженные в возы несколько раз больше них самих. А еще верблюды!

– Что это? Разве у верблюдов два горба?

Мейчик, с которым они остались сидеть на лавочке в ожидании Зиновьева, все также меланхолически поинтересовался:

– Где это вы видели верблюдов раньше? Они в Москве не водятся.

– В Египте. Мы плавали по Нилу с Зингером.

– А…

Проявив непривычную для него заинтересованность в предыдущей фразе, пианист уже потух. Бедолага плохо переносил жару и голод, а еще укусы насекомых, которых было в избытке. И куда тяжелей телеграммы от своей жены, в которых та сообщала, что просто умирает от голода и просила прислать хлеба, словно муж мог сделать это, находясь в Ташкенте.

– Неужели в Киеве такой голод? – удивилась Айседора. Не могла же ситуация так резко измениться за месяц?

– Она не в Киеве, – все также грустно сообщил Мейчик и замолк.

Айседора телеграмм с криками о помощи от Ирмы не получала, наоборот, просила сама. Она отправилась в турне в надежде заработать и поправить дела школы, но теперь не просто сидела без денег, а умоляла прислать их из Москвы.

Ни в Самаре, ни в Оренбурге, ни в одном из городов по пути гастролеры не были нужны. Здесь не понимали ее танцы, не интересовались философией свободного движения. А уж о лекциях по теории танца и говорить не стоило. Местное начальство помогать не желало – мало ли кто приедет и что будет говорить. Мейчик ныл, что скоро совсем разучится играть из-за отсутствия каждодневных репетиций.

– Музыкант должен играть по несколько часов каждый день, вы об этом знаете? Я не играл уже четыре дня. Четыре!

Если рояли и находились, то обычно бывали так расстроены, что пианист опасался потерять слух.

– Боже мой, зачем я согласился на это турне?! Зачем, я вас спрашиваю.

Айседора, услышав очередную порцию тоскливой риторики, только поморщилась:

– Можете отказаться в любой момент.

– Хорошо! Прекрасно! Выплатите мне все, что должны и дайте денег на билет до Москвы! Больше вы меня не увидите и обо мне не услышите. – И вдруг его осенило: – Я не стану больше играть, пока не получу за каждый концерт вперед. Ни единой ноты не возьму!

Айседора промолчала, она понимала отчаянье музыканта, но не понимала его требований. Говорит так, словно это они с Зиновьевым виноваты в неудачах.

Продолжить жалобы Мейчик не успел, к ним приближался довольно долго отсутствовавший импресарио уже без чемодана. Дункан вспомнила, что в чемодане были два костюма самого Зиновьева, которые тот нарочно привез для Ташкента и очень берег.

– Где костюмы?

Тот махнул рукой:

– Заложил. Пойдемте кушать, а потом на вокзал.

Вскочивший с места Мейчик радостно завопил:

– В Москву?!

– Нет, в Самарканд. До Москвы денег не хватит.

– Почему туда?

Зиновьев недоуменно пожал плечами, рассуждают как дети, ей богу!

– Надо же где-то пересидеть, пока Гельцер в Ташкенте. Потом сюда вернемся и дальше поедем.

– Только не в Сибирь!

– Да успокойтесь вы! – прикрикнула на пианиста Айседора и заметила уже импресарио: – Он прав, лучше добираться домой.

Денег, вырученных Зиновьевым за два отличных летних костюма, хватило лишь на три билета до Самарканда бог знает в каком поезде и скромный обед из одного блюда каждому и все того же зеленого чая.

В Самарканде новое потрясение от всего – прикосновения к истории (Тамерлан!), старинной архитектуры, закутанных в летнюю жару женщин, обилия фруктов… И снова провал в выступлениях, жителей Самарканда вовсе не интересовали танцы Айседоры и Лист в исполнении Марка Мейчика, а ее короткая туника и вовсе едва не вызвала скандал. Директор клуба посоветовал в таком виде не появляться на улице, опасаясь, что клуб просто разгромят возмущенные греческой туникой Айседоры, он сделал все, чтобы зрителей пришло как можно меньше.

В Ташкент вернулись снова без гроша и уже без надежды. Гельцер в городе уже не было, Зиновьев вздыхал, что его костюмы уехали вместе с чемоданом.

– А причем здесь Гельтцер? – удивилась Айседора. Перегрелся, что ли?

– Я ее менеджеру заложил…

Мейчик возмутился:

– Надо было и на постой к ним попроситься!

– Вот сам пошел бы и попросился!

Обратно возвращались, снова заняв деньги у ГПУ (до чего же щедрая организация!), но не сразу в Москву, а с концертами на обратном пути. Их занесло в Екатеринбург…

Выступлений было мало, зато неприятных впечатлений хоть отбавляй. За двенадцать дней Айседора умудрилась сунуть нос всюду, в том числе в тот страшный подвал Ипатьевского дома. Конечно, в сам подвал не пустили, но порассказали такое… Письмо Ирме из Екатеринбурга получилось мрачным.

ГПУ давало деньги на проезд не только по просьбе, но и принудительно. Зиновьева вызвали в местный отдел и доходчиво объяснили, что если мадам будет совать нос повсюду, то они поедут из Екатеринбурга не на запад, а на восток. А вероятней всего, вообще никуда не поедут.

– Забирайте свою танцорку и выкатывайтесь в Москву!

Зиновьев не стал объяснять причины внезапного отъезда, только посоветовал в Москве держать язык за зубами.

– Как?

– Крепко! – разозлился импресарио. – Просто забудьте о том, что вы здесь были!

У Айседоры появилось ощущение, что они прикоснулись к чему-то страшному…

В Москву вернулись голодные, отощавшие, загорелые. Но невольная худоба хорошо сказалась на внешности Дункан.

– Боже мой, Айседора, как вы хорошо выглядите! Просто прекрасно. Загорели, помолодели… Хотя куда еще?

Комплименты от знакомых и не очень сыпались как из рога изобилия. Причем, были они совершенно искренними.

– Еще немного, и я поверю, что голодать все лето лучший способ помолодеть и похорошеть, – с горькой усмешкой посетовала Айседора Ирме. – Может, предложить съездить в Ташкент? И без денег.

Шнейдер тоже посоветовал поменьше рассказывать об увиденном в поездке, причем, не только о Екатеринбурге, но и голоде в Поволжье, нищете и недовольстве. Он был страшно недоволен этой поездкой и твердил, что ни за что не отпустил бы Айседору, не отправься та в турне прямо из Киева.

Денег не добыли, гастролировать по России Айседора больше не пыталась, понимая, что пока рано, людям не до Листа или Девятой симфонии в ее исполнении, в Екатеринбурге местный партийный чиновник даже «Интернационал» не понял, возмущенно восклицая:

– Чего она по сцене мечется? Встала бы и пела!

Те зрители, что на выступления попадали, аплодировали с восторгом, но их было так мало… Людям не до танца, даже революционного.

В Москве отношение несколько иное, здесь была поддержка Луначарского, но странная поддержка. Нарком не давал денег на школу, у самого не было (хотя, Айседора, вспоминая однажды увиденные роскошно накрытые столы и бриллианты на дамах, понимала, что денег нет лишь на детей), оставалось попытаться заработать в новом турне по Европе.

Из Америки ее выставили, лишив гражданства, туда больше не пустят, но в Берлине-то и Париже иное дело. Договорились о турне и подписали договора Ирма и Шнейдер, Дункан вернулась к уже готовым бумагам. Возражать невозможно, ведь она все турне вместо заработка клянчила деньги у Ирмы из Москвы. Импресарио они не видели в глаза, договор заключили заочно. Радовало то, что в Берлине – первом городе турне – импресарио был русским.

– Надеюсь, он более везучий и оборотистый, чем Зиновьев, – мрачно шутила Айседора.

Знала бы, каким оборотистым окажется этот и два следующих импресарио!

Буквально перед самым отъездом она вместе с Ирмой и воспитанницами дала концерт, на котором присутствовала жена Калинина. Супруга Всесоюзного старосты пришла в восторг, поинтересовавшись, чем может помочь школе. Это не замотанный делами Луначарский, Калинина могла многое. Айседоре показалось, что могла.

Дункан не стала рассказывать о нуждах школы, попросила только о возможности выступить перед членами правительства, чтобы те сами убедились в талантах детей, в их стремлении танцевать, с необходимости школы, ее полезности.

– Но это невозможно, послезавтра я уезжаю в турне по Европе, чтобы заработать деньги, без них нам не выжить…

Ей бы почувствовать момент, остаться и привлечь Калинину каким-нибудь почетным директором, но Айседора никогда не была практичной.

А Калинина сделала невозможное – на следующий день после их разговора в Большом отменили воскресный спектакль ради выступления Школы Дункан. И чиновники оказались вынуждены в свой выходной вести супруг на этот концерт. Те самые товарищи, которых она оскорбила тогда на закрытом выступлении, должны были решать судьбу ее детища. Конечно, не они одни, но кто сказал, что другие лучше?

И все же сила искусства победила силу косности, овации были нескончаемы, восторг бурный, обещаний дана масса. Айседора радовалась: теперь она может уезжать спокойно, товарищ Калинина обещала всестороннюю помощь, а члены правительства поддержат, ведь они буквально отбили ладони, аплодируя девочкам, и все вместе пели Интернационал.

– Правительство осознало полезность и необходимость нашей школы! Три года стараний не прошли даром, моя мечта осуществилась!

Шнейдер и даже Ирма вовсе не были столь уверены, но Айседора не позволяла усомниться:

– Вы должны завтра же побывать у товарища Калининой, изложить ей подробно все вопросы…

Айседора уехала в полной уверенности, что теперь школу не оставят, возьмут на содержание. Они же ждали многого, не надо икры или расстегаев, но хоть хлеба и дров должно быть вдоволь.

Письма, отправленные из поездки, были полны вопросов к Ирме: была ли у Калининой, как дела, помогли ли? Через месяц все то же, и через два, и через полгода… Неизвестно, что предприняла супруга Всесоюзного старосты, но для школы ничего не изменилось. А позже, когда Калинину отправляли на много лет в лагерь (только заступничество мужа перед Сталиным спасло ей жизнь), ей припомнили помощь «иностранной агентке». Интересно, кто числился под «агенткой», Айседора, принявшая российское гражданство, или Ирма, так и оставшаяся с французским.

Неприятности начались в Берлине. Зря Айседора думала, что можно отделить танец, искусство от политики. Та самая публика. Что еще пару лет назад с восторгом рукоплескала даже «Интернационалу» в ее исполнении, а пять лет назад была готова носить танцовщицу на руках и заваливать цветами, теперь кричала «Большевичка!» и топала ногами вместо аплодисментов.

И все же успех был и большой, вот только… импресарио, собрав деньги, исчез с ними в неизвестном направлении. Искать русского импресарио немецкая полиция не стала.

Так повторилось трижды – все три контракта закончились полным безденежьем. Айседора осталась в Берлине буквально без единой марки! Они могла умолять Ирму прислать червонец на еду из Москвы в Самарканд или Вятку, но не в Берлин же! Тем более, у Ирмы и Шнейдера денег не было, правительство, поаплодировав, посчитало свою миссию в отношении Школы Дункан выполненной.

Ситуация оказалась патовой, денег не было даже на еду, Айседора по-настоящему голодала. Целую неделю ее выручали два студента-американца, приехавшие в Берлин изучать немецкий язык. Молодые люди приносили великой танцовщице по куску ростбифа!

Не так далеко в Париже у нее сдан в аренду дом, но арендную плату ни разу не прислали, нужно было приехать и получить (или хотя бы попытаться это сделать), но как, если французскую визу не выдавали?! Айседора сполна вкусила последствия своей непрактичности, раньше всем занимался импресарио, даже в несчастном турне по России она была не одна, Зиновьев заложил свои костюмы, чтобы они могли покушать, а здесь никого, кроме двух полунищих студентов не было.

Нет, были еще родственники: в Нью-Йорке – Август, в Париже – Раймонд, в Берлине – Элизабет. Но ни Раймонд, ни Элизабет не пожелали помогать сестре, те, кто столько лет пользовался и даже сорил ее деньгами, не дали ни франка, ни марки голодающей Айседоре! Родственники и старые друзья отвернулись от «большевички», но и новые тоже не спешили на выручку. Никакие мольбы в советском торгпредстве не помогали, советские представители словно устранились, наблюдая, как бьется, словно рыба, вытащенная из воды, великая актриса.

А объяснялось все просто.

Дункан была настолько же талантлива, насколько наивна. Не возбраняется верить в идеалы, но не всегда можно доверять людям, этими идеалами прикрывающимся. Она считала, что если скажет правду, то все сразу прозреют и встанут на ее сторону.

В январе 1924 года в «Вашингтон Пост» появилось вот такое ее письмо:

«Советское правительство совершенно забросило школу через год после ее открытия, не посылая денег на ее содержание (условие, которое было оговорено) и не давая никакой помощи вообще.

Американская ассоциация помощи безработным (АРА), от которой мы получали хоть какую-то поддержку тоже через год уехала из Москвы. Мы вынуждены самостоятельно оплачивать электричество, топливо и даже воду. Деньги, нужные для оплаты еды, одежды и вообще всего необходимого для школы, учителю, музыкантов, поступают теперь только от наших концертов.

Однако, как вы понимаете сами, экономическое положение Москвы таково, что в настоящее время выступления крайне редки. Например, за одно выступление мы получаем 50 червонцев, или 250 долларов. На эти деньги я могу купить дрова на зиму а на деньги, вырученные от следующего выступления, – муку картофель и т. д.

Сейчас у детей отличное здоровье, и они работают с энтузиазмом. Большинство из них очень талантливы, и будет крайне жалко, если двухлетняя работа, все наши усилия и жертвы окажутся напрасными.

Для меня сейчас единственной надеждой является получение помощи от наших друзей из Америки. Если наша школа на ближайшие несколько лет получит помощь, я уверена, потом она будет содержать себя сама».

И после этого наивная женщина ожидала помощи от советского представительства?

А ее выступления, которые Айседора заканчивала, например, такими фразами:

– Вы спрашиваете, почему большевики мне запрещали танцевать «Славянский марш»? Чайковский вставил фрагменты царского гимна «Боже, царя храни!» Царя, которого они расстреляли в подвалах Екатеринбурга, расстреляли всю семью.

Я видела этот подвал. Как в стране Свободы (Америке) нет больше свободы так в большевистской стране нет больше ни свободы, ни большевиков. Там много прекрасных «товарищей», которые спокойно сидят рядом и наблюдают, как мы голодаем. Думаю, они вполне созрели, чтобы быть сосланными в Нарымский край.

– Меня называют «красной». Обо мне пишут, что я «большевичка». Раз я из Москвы, где я тщетно разыскивала большевиков. Я их встречала в Париже, Нью-Йорке. Но в Москве я не встретила ни единого большевика. Но я увидела много маленьких детей, умирающих с голоду.

Она вдруг стала персоной нон-грата для всех – и для Советской России из-за своих слов, и для Европы как «большевичка».

Когда все же удалось добраться до Парижа, денег за аренду дома Айседора не получила. Снова безденежье, жизнь впроголодь и… борьба за оставшуюся в Москве школу. Айседора не могла помочь им деньгами, но отчаянно пыталась добиться приезда части воспитанниц в Париж, твердила:

– Я уверена, что здесь их ждет огромный успех!

Наивная женщина полагала, что кто-то выпустит воспитанниц ее школы заграницу.

Через год после гибели Айседоры Ирме удалось вывезти девочек на гастроли даже в Америку, она уговаривала воспитанниц остаться, но у многих были родственники в России, и девочки не рискнули. Ирма, которая к тому времени уже развелась со Шнейдером, он предпочел ей одну из воспитанниц, в Россию не вернулась.

А Айседору ждал еще один удар.

В Ленинграде в гостиничном номере на трубе отопления повесился Сергей Есенин!

Они так и не удосужились развестись, причина была до смешного простой – большую часть года после возвращения из их совместной поездки по Европе Айседора в Москве отсутствовала, а когда приехала, любители подольше поспать утром попросту опаздывали в загс, работавший до обеда. В Советской России двадцать четвертого года это ничего не значило, тем не менее, Есенин женился на Софье Толстой (внучке Льва Николаевича), не будучи разведенным с Дункан.

Айседора ни на минуту не поверила в самоубийство. Есенин легко впадал в ярость, мог подраться, влипнуть в какую-то историю, но чтоб повеситься!..

Конечно, была мысль: я бы смогла уберечь! Только вот от чего уберечь? Чем и кому там в России не угодил золотоволосый поэт, чтобы его довести до гибели?

Ее осаждали репортеры, тем ведь все равно горе или радость, лишь бы скандал.

Тогда возникла мысль о книге, вернее, об издании полученных писем. Но важные письма остались в Москве, не таскать же их с собой на гастроли, уезжала на небольшой срок, только ради выступления и получения денег за аренду большого дома. Вернуться так и не получилось…

– Ирма, ты не могла бы прислать корзинку с письмами и газетными вырезками? Я намерена их опубликовать.

Здесь детектив.

Прислала ли Ирма письма и, если да, то какие? Письма Айседоры к ней самой Ирма опубликовала через много лет в собственной книге о Дункан, книге о годах Айседоры в России. У Айседоры вышла только первая книга, в которой никаких писем нет. Вторую она, якобы, не написала, не успела.

Ирма побывала в Париже в 1927 году, когда было ясно, что Айседоре едва ли удастся вернуться, а воспитанниц вывезти из Москвы.

Зато в Париже побывал Шнейдер (он упоминал об этом в своей книге, правда, не называя даты). Почему Айседора не вернулась с ним в Москву? Что такого сказал ей «Иляилич», что Дункан вдруг взялась за мемуары?

Почему-то исследователи жизни Дункан не задаются такими вопросами, а ведь в них может быть разгадка и ее гибели в том числе.

Очередной поход в советское полпредство на улицу Грендель к Христиану Раковскому. Обаятельнейший человек, больше похожий на оперного певца, чем даже на дипломата, Раковский никогда не отвечал отказом, но при этом ухитрялся ничего не обещать. К Айседоре у него было странное отношение – не гнал, но и не помогал. Совсем не помогал, даже когда мог что-то сделать. И Айседора не понимала, то ли не может простить ей Есенина, к которому относился по-отечески заботливо, то ли чего-то опасается.

– Мадам Дункан…

– Товарищ Дункан, – почти привычно поправила она, намереваясь на сей раз окончательно припереть Раковского к стенке. Пусть твердо обещает, что сделает все для приезда воспитанниц школы во Францию. Айседора исхитрилась оплатить аренду студии еще за месяц, сообщила об этом Ирме и решила не отставать от советского полпреда.

Но все пошло не так, как задумано…

– В Париже театр Всеволода Мейрхольда. Вы с ним знакомы, кажется.

О, да! Они знакомы. Главный идейный противник, доказывающий, что в движении важней всего физкультурная составляющая, а не эмоции и душевность.

– Да, мы знакомы со Всеволодом Эмильевичем…

– А с его супругой Зинаидой Райх?

Потолок может обрушиться на одного человека совершенно незаметно для остальных? Оказывается, может. Айседора не успела пролепетать, что нет, Раковский уже пригласил в боковую комнату:

– Они как раз здесь. Пойдемте, познакомлю.

Они замерли, забыв об остальных – Зинаида Райх, которую беспокойными ночами звал Есенин, которой посвятил свое «Письмо к женщине», мать его детей, и Айседора Дункан, официальная вдова поэта. Раковский пробормотал, что сами разберутся, у него дела, и исчез. Мейерхольд рядом бестолково переминался с ноги на ногу, пока две женщины пытались проникнуть в тайну друг друга.

Большеглазая красавица Зинаида всегда словно магнит притягивала, подчиняла себе всех вокруг, но на сей раз смутилась. Айседора уже успокоилась, не пытаясь понять, чем эта другая лучше нее, почему так властно держала душу поэта. Это прошлое, а к прошлому не ревнуют.

Первым опомнился все же Мейрхольд, принялся хвалить Айседору, мол, хорошо выглядит, слышал о ее выступлениях… А Зинаида вдруг тихо-тихо произнесла:

– Мы видели его… после всего видели…

Айседора лишь кивнула, не стоило объяснять, о ком речь.

Потом они долго сидели в маленьком кафе, Мейерхольд и Райх рассказывали о последнем пути Есенина, о том, что поэт вовсе не был похож на повесившегося, о лиловом рубце на лбу, вытекшем глазе, опухшем лице… Все трое прекрасно понимали, что говорить об этом нельзя, смертельно опасно, но не говорить не могли.

Мейерхольд хмуро заметил:

– Слышал, вы хотите письма опубликовать? Не стоит этого делать…

Айседора горько усмехнулась:

– Там нет ничего страшного.

– Все равно не стоит.

В Ниццу Айседора вернулась совершенно больной. Помогавшая ей по дому русская женщина Нина Давыдова даже поинтересовалась, не заболела ли.

– Нет, знакомых встретила московских. Мейерхольда с Зинаидой Райх. И даже к себе пригласить не смогла, да они бы и не поехали, я для России словно зачумленная. – И вдруг рассмеялась неожиданно даже для себя: – А я поеду. Вот напишу книгу, получу деньги из Америки, чтобы Ирме дать, и поеду! А до того Ирма девочек сюда привезет. Я договорилась с Раковским, что они выступят в «Трокадеро», здесь в Ницце в моей студии, еще много где. Но это до сентября надо, чтобы успеть в сезон.

Нина молча положила на стол две газеты.

– Что? – напряглась Айседора. Только бы не случилось чего-то с Ирмой или родными! Сколько же можно испытывать ее на прочность?! Судьба не может быть столь жестокой от рождения до конца жизни.

Нет, газеты сообщали не о трагедии, наоборот – об очень успешных гастролях московской школы Дункан в… революционном Китае!

Айседора плюхнулась на стул.

– Как… в Китае? Откуда они там взялись?!

И вдруг все поняла, сообразила, почему письма Ирмы в последние месяцы были такими странными. Названная дочь не отвечала на заданные вопросы, а писала свое и разные мелочи, мол, хорошо спим, танцуем, учим танцевать других… Было ощущение, что это словно заготовки, сделанные заранее. Айседора рассказывала о Ницце и о том, как преобразила к их приезду студию, как ждет, договаривается о выступлениях, сколько стоят продукты, что можно купить в Ницце летом, как они все, даже если приедут 16 воспитанниц и Ирма со Шнейдером, разместятся в ее крошечном домике…

Друзья не просто побудут тут, покажут девочек и отдохнут сами, но помогут кое-что вспомнить для второй части книги, которая будет о пребывании в России.

Она все продумала и почти все приготовила. А Ирма и Илья Ильич с девочками все это время были далеко в Китае?! И письма приходили из Москвы, написанные заранее и отправляемые кем-то другим?

Вдруг полыхнуло: откуда деньги?! На какие средства школа ездила в этот революционный Китай через всю Россию? Ирме и Шнейдеру взять негде, революционному Китаю тоже, значит… Пока Раковский морочил ей голову, не говоря ни «да», ни «нет» в ответ на требования и даже мольбы, правительство давным-давно выделило средства на очень опасное турне, которое стоит много дороже.

Но ведь и Луначарский, и многие другие знали, как Дункан старается организовать выступления детей во Франции. А Ирма с Ильей Ильичом? Предатели! Это показало, как к ней относятся в России. С первого дня так относились – Красин для красного словца обещал Ливадийский дворец, Луначарский уже не дворец, но поддержку школе. Но никто пальцем о палец не стукнул, расселили особняк на Пречистенке и успокоились. А когда она попыталась зарабатывать деньги или просить поддержки у других, принялись вставлять палки в колеса. Школа выжила не с помощью, а вопреки правительству. Но признаваться в этом на весь мир нельзя, а потому школу никогда не пустят во Францию, скорее угробят в Китае или на российских просторах.

Айседора чувствовала себя загнанной в угол. Выступать «большевичке» не давали, небольшие концерты не в счет, это не турне по странам. Новую школу организовать невозможно, нет денег. В России Дункан оказалась не нужна, школа только называется ее именем, но по сути это школа Ирмы. Родные отвернулись, многочисленные подруги вроде Мэри рядом только путаются под ногами.

Подводило собственное тело, она больше не была не только стройной и изящной, но даже просто стройной. Сказывался возраст, отяжелела, стала даже грузной. Какие уж тут короткие туники и легкие движения!

Однажды она долго стояла перед большим зеркалом, разглядывая свое отражение. Мышцам нужна тренировка каждый день, иначе они становятся дряблыми, это не украшает никого, а уж для танцовщицы катастрофа. Вспомнилась встреча с Анной Павловой. Балерина не вернулась в Россию, предпочтя выступать по всему миру, а дом иметь в Англии. Говорили, что это все ради любовника, которого Анна попросту выкупила из тюрьмы, где тот сидел за растрату, и увезла из Петербурга в Лондон.

Как схожи и несхожи их судьбы!

Айседора вспомнила недавнюю встречу с Анной. Они сверстницы, разница в несколько лет. Когда Айседора приезжала в Петербург впервые, ей свой урок демонстрировала начинающая Павлова. Сама Дункан была известной, поистине звездой… Прошло двадцать лет, и как эти годы изменили и внешность, и положение обеих! Павлова ни на день не прекращала выступления, она подтянута, мышцы словно каменные (Айседора вспомнила это ощущение стального тела у очаровательной балерины). Неудивительно, ведь Анна до сих пор по несколько часов стоит у станка, занимаясь упражнениями. И популярность у нее тоже есть, аншлаги по всему миру.

У Павловой нет своей школы, при постоянных гастролях это невозможно, при встрече она смеясь говорила, что, когда исполнится пятьдесят, уйдет на покой и будет преподавать всерьез.

Так поступила Кшесинская, у Матильды школа в Вене, вполне успешная, совсем не такая, о какой мечтала Айседора, но ведь есть! Матильда учит уже состоявшихся балерин, помогая им отточить свое мастерство.

Наверное, это правильно – всю жизнь ежедневно репетировать до изнеможения, сидеть на диете, отказывая себе во многом ради стройности, чтобы блистать на сцене, а когда это станет невозможным, с полным правом учить других.

Айседора открывала школы не раз. Первый еще девчонкой в Сан-Франциско, потом с девочками занималась Элизабет, позже в Нью-Йорке, и снова эстафету приняла сестра. Потом они открыли большую школу в Берлине, эту тоже возглавила Элизабет. Она не простила младшей сестре роман с Зингером и уход от дел, не простила рождения детей. У самой Элизабет ни семьи, ни детей не было.

Потом была школа в Париже на деньги Париса, в ее развале оказалась виновата война. Но и в Нью-Йорке, куда вывезли девочек подальше от войны, их опекала Элизабет. Сестра все делала спокойно и основательно – она учила, как умела, как считала нужным. Айседора считала, что неправильно, слишком много муштры вместо воспитания души. Элизабет возражала, что одной душой танцевать не будешь, нужно сильное тело, а это достигается только тренировкой, муштрой, если придется.

Ирма, воспитанная Дункан в Париже, подражала наставнице, она даже танцы ставила такие, чтобы детям пришлось поменьше напрягаться физически. Это оправдано, девочки плохо питались, как их можно заставить физически трудиться? Но Ирму за танцы много ругали, мол, не танец, а простые перебежки-перестроения на сцене, которые непонятны из зала. А еще подскоки и размахивание руками. Наверное, это справедливо, ведь детям трудно гармонично выразить свои чувства, со стороны их движения выглядят хаотично. Девочкам просто нужно дать время подрасти и понять самих себя.

Но вот в том, что учить нужно с детства и вовсе без муштры, Айседора была убеждена совершенно.

Пока ты жив, жизнь не кончена! Она жива, значит, должны быть планы на будущее. Значит, создаст новую школу в Ницце, будет учить тех, кто не может оплатить свои уроки за счет тех, кто может. Выступать на сцене больше не позволяет отяжелевшее с годами тело, значит, пришло время не просто основывать очередную школу, но заниматься детьми самой. Больше не будет турне, даже просто концертов, она станет только наставницей и воспитает десятки новых Павловых, только не в балете, а в танце Дункан. Это и будет ее осуществлением мечты о древней Элладе!

Современный человек не может жить как эллин, но может помнить о юности человечества – прекрасной Элладе. А напоминать будет танец «дунканят» – воспитанников ее новой школы.

Жизнь продолжается.

Но для открытия школы в Ницце мало аренды студии, нужны куда большие средства. Продажа невезучего дома в Париже принесет немного, турне больше невозможны, надежда только на книгу и публикацию писем.

И Айседора засела за написание книги всерьез.

Теперь мешало только одно – слишком активная подруга рядом. Мэри Дести примчалась из Нью-Йорка незваной, объяснила дурным предчувствием и желанием помочь. Дурное предчувствие Дести не обмануло, Айседора действительно едва не утопилась, когда, написав воспоминание о гибели детей, снова пошла за их призраками в морские волны. Вытащил Петер Моргани.

В помощи от Мэри не было никакой, она лезла во все дела, организовывала вечеринки, развлечения, потребовала переселиться в приличный отель, выбрав самый лучший. Айседоре нужен был покой и сосредоточенность, а выходила суета. Работать из-за бесконечных посиделок, болтовни, танцев некогда, хотя сами же подруги (к Мэри то и дело кто-то присоединялся) требовали писать побольше, а того не понимали, что в суете не пишется.

А еще Мэри заявила, что им нужно сделать вид, что имеют блестящих любовников.

– Зачем?!

Айседора никогда не могла жить без влюбленности, это составляло ее сущность, один роман сменялся другим, но то время прошло. Для книги нужно спокойствие, роман только помеха.

Но Мэри уверенно возразила:

– Ты хочешь, чтобы все считали нас ни на что неспособными старухами? Или хуже того – старыми лесбиянками, больше не нужными мужчинам?

Глупости, конечно, но Дести из тех, кому возражать Айседора не умела никогда. Рядом стал ошиваться молодой русский музыкант Витя Серов. Он хорошо играл, был полезен во время выступлений и при создании новых танцев, но в качестве любовника… увольте! После Есенина Айседоре никто не нужен. Не потому, что до сих пор любила, все уже прошло, но прошли и те времена, когда сердце требовало влюбленности постоянно.

К тому же присутствие нового любовника сильно мешало бы попытке объективно писать о прежних.

Широкая жизнь рядом с Мэри сильно подкосила и без того хромающий бюджет. С Ниной Давыдовой Айседора могла сидеть впроголодь, а с Дести шиковала в долг. Если так дальше пойдет, то доход от книги будет потрачен раньше, чем получен…

Бархатный сезон в Ницце великолепен, состоятельная публика валом валит к морю.

Но с 1927 году к концу сентября было уже прохладно, особенно по вечерам. Когда Айседора решила прокатиться в открытом автомобиле, ей советовали надеть пальто, но Дункан отказалась:

– Я в своей шали, не замерзну.

Автомобиль был спортивный, быстрый и легкий, всего на два места – водителя и справа чуть позади пассажира. Айседору это устраивало, не хотелось ни с кем делить восторг от быстрой езды.

Когда она уселась, подошел Петр Моргани, намотал на шею знаменитый красный шарф, не так давно специально для нее расписанный русским художником:

– Вот так!

Словно шелковый шарф мог серьезно защитить от холодного ветра.

Айседора рассмеялась.

Последней мыслью было: а ведь я и впрямь могу простыть…

Последней, потому что мир вдруг прекратил существовать – что-то рвануло назад и стало темно. Совсем темно.

Врачи сказали, что она умерла мгновенно – конец шарфа намотался на спицы колеса автомобиля, дернул назад и шея Айседоры оказалась сломана! Машину остановили, что-то пытались сделать, но это было бесполезно, смерть наступила в первую секунду.

Мэри Дести потом рассказывала, что заметила тот самый злосчастный конец шарфа, закричала:

– Айседора, твой шарф!

Но Дункан, якобы, махнула рукой:

– Прощайте, друзья! Я еду к славе!

Нелепый выкрик, если учесть, что ехала всего лишь на прогулку.

Еще Мэри утверждала, что шарф был мгновенно разорван толпой на сувениры, в полиции утверждали обратное. И никакой толпы вокруг не было, никто позже не утверждал, что видел трагедию, хотя на воспоминаниях можно было неплохо заработать, ведь автомобиль, погубивший Айседору, продали за двести тысяч франков. Да и просто сказать, мол, я видела этот ужас, заманчиво. Но никто не сказал, значит, не видели?

Не видел никто, кроме самой Мэри, Моргани (намотавшему шарф на шею Айседоры) и водителя, который, впрочем, сидел спиной.

Мэр Ниццы отказал в праве похоронить Дункан в городе, хотя никто и не собирался этого делать. Ее тело увезли в Париж, где во время погребения было произнесено много фарисейских речей от тех, кто мог помочь танцовщице, но не сделал этого, а вот теперь с пафосом объявлял ее великой.

Как просто объявлять человека великим тогда, когда его уже нет в живых.

Но и это восхваление продолжалось недолго. Вышла ее книга, популярности которой весьма поспособствовала страшная гибель автора. Попытались заработать на своих воспоминаниях участники трагедии, прежде всего, Мэри Дести, но не больше. После Айседоры осталось имя, воспоминания о ее необыкновенном танце, всего несколько записей отрывков ее выступлений, ее книга и просто людская память.

И в Европе, и в Америке память о Дункан постарались если не выкорчевать, то основательно притушить, слишком многим она стала неудобна в конце своей жизни. И ее судьба в последние годы, и ее страшная и странная смерть вызывают много вопросов, на которые, скорее всего, никогда не будут даны ответы.

После гибели Айседоры Мэри Дести зачем-то отправилась в Россию. Некоторое время она жила в школе, мотивируя это желанием увидеть и запомнить обстановку, в которой страдала подруга.

Мэри принялась подробно расспрашивать Шнейдера о жизни Айседоры в Москве. Тот смеялся:

– Да она здесь почти не бывала, все время по гастролям.

Действительно, с конца июля 1921 года, когда Айседора приехала в Москву, по сентябрь 1924-го, когда в последний раз выступала с воспитанницами в Большом перед Калининой, она больше двух лет провела в турне по Европе, Америке и Советскому Союзу.

Дести ахала и просила Шнейдера подробней рассказать все, что тот знал об Айседоре. Он знал многое, но как оказалось, не все. И настырной американке рассказал тоже не все. А то, что поведал, потом с изумлением прочитал в книге о Дункан, написанной Дести по возвращении из Москвы. Вот только вранья там оказалось куда больше, чем правды.

Мэри Дести вернулась из Москвы тяжело больной (а ведь уезжала, обладая завидным здоровьем), но успела надиктовать свои мемуары секретарю, уже будучи прикованной к постели. Особенно подробно описала… пребывание Айседоры в России, о чем знала лишь понаслышке.

Ирма тоже написала свою книгу об Айседоре, подробно поведав о жизни в России и отношениях с Есениным, опубликовав немало писем Дункан. Она имела на это право, ведь была рядом с Айседорой или переписывалась с ней. Но в главах о последних трех годах жизни Дункан и ее гибели Ирма Дункан повторила рассказ Мэри Дести, хотя тоже привела немало писем своей приемной матери. И Ирме было что скрывать.

И Илья Ильич Шнейдер написал, правда, не о Дункан, а о Есенине, но Айседоре там посвящена половина текста. Это «Встречи с Есениным».

Именно Шнейдеру Айседора рассказала о Дуайене и его страшной мести, рассказ сильно отличается от приведенного в ее книге. Только вот ее ли?

Почитайте ее книгу «Моя жизнь». Описание материнских чувств после трагедии по стилю и силе заметно отличаются от сумбурного изложения остальных событий того страшного дня, словно написаны разными людьми. Если даже весь текст принадлежит самой Айседоре, то она явно старалась замести следы и не обвинить Париса Зингера. А Шнейдеру рассказала правду, которую была просто не в состоянии дальше хранить в сердце.

Пережить гибель детей – это одно, а знать, что их убили, и за что убили…

А потом гибель Есенина и рассказ Мейерхольда и Райх о том, что они увидели…

Именно после встречи с режиссером и бывшей женой Есенина Айседора вдруг заторопилась с написанием книги.

И вот тут начинается самое непонятное…

Вернемся в последний год жизни Айседоры в Ницце.

Из Москвы ненадолго приехала Ирма. Привезла те самые записи, которые просила Айседора, или не привезла? В Ницце не осталась, вернулась в Россию, хотя отношения со Шнейдером разладились окончательно, тот предпочел ей молоденькую воспитанницу их школы. Ирма и Шнейдер развелись, и с гастролей в 1928 году из Америки в Москву она уже не вернулась.

Из Нью-Йорка в Ниццу примчалась Мэри Дести, которую Айседора не видела с 1923 года и которую вовсе не звала. Мотивировала свой приезд подруга «душевной тягой» и «дурным предчувствием». Жить было не на что, но она, прекрасно зная о бедственном положении Дункан, прочно села той на шею, подстрекая к новым и новым тратам. В своих мемуарах Дести уверяла, что Айседора пожелала жить в самой богатой гостинице. Это неправда, до приезда подруги Дункан жила в скромном домике на окраине Ниццы с русской помощницей по хозяйству «впроголодь, чем бог пошлет», как вспоминала эта помощница Нина Давыдова.

Вокруг Айседоры вдруг появились несколько странных личностей – Петр Моргани и Витя Серов, один секретарь, другой пианист. Еще был какой-то фотограф-оператор, тоже русский, снимавший Дункан в последние дни ее жизни, и тоже исчезнувший вместе с пленками. Пленки потом загадочным образом появились в Москве.

И на одной из соседних вилл жил… Парис Зингер. Он уже не был миллионером, но богатым все равно был. Айседора с ним не общалась, а вот Мэри Дести почему-то ходила просить денег. Зингер денег не дал, только оплатил долги бывшей любовницы. Это со слов Дести, как было в действительности, неизвестно.

Когда разрозненные факты складываешь воедино, создается впечатление сжимающейся вокруг Дункан удавки, которая из виртуальной превратилась в материальную.

Ее мечтой было создание школы свободного танца и исполнение тысячей детей сразу Девятой симфонии. При жизни мечта не осуществилась. Но через сто лет в России и по всему миру существуют школы танца Дункан. Если собрать их все вместе, наберется куда больше тысячи счастливых танцующих детей.

Почему никому в голову не пришла идея устроить флеш-моб по всей планете, при котором тысячи детей и взрослых станцевали бы один из танцев Айседоры Дункан?