Житие Александра Ярославича заставляет нас перейти к одной принципиально важной теме осмысления жизненного подвига князя, не нашедшей должного отражения в отечественной историографии. Речь идет о событии, по значимости своей равному крещению Руси при князе Владимире и на века предопределившему культурно-исторический облик русской цивилизации. Из акта «выбора веры» князем Александром мы можем верно представить истинный масштаб этой личности для отечественной культурно-исторической самобытности и национально-государственной судьбы.

В мае 1240 года в Новгород прибыли с посольством римские кардиналы Гальд и Гемонт, чтобы предъявить окончательный ультиматум о перемене веры князя и его православных подданных. После разговора с папским легатом юный Александр отрезал: «От вас учение не примем!» Несмотря на всю тяжесть испытаний, постигших русскую землю, выбор был сделан.

Надо сказать, что посольство это было хорошо подготовлено и спланировано с учетом всех сложившихся реалий того сложного периода. Послы привезли Александру послание от римского папы. Для нас сейчас крайне важно понять всю ту сложность и невероятность, с человеческой точки зрения, выбора князя Александра, который обусловил ответ папским послам. Что содержали в себе буллы папы римского, адресованные Александру? Что позволяло Римскому престолу надеяться на успех своей миссии у новгородского князя?

Булла папы основана на сведениях, которые Плано Карпини, папский посланник в Орду, привез из своей поездки в Рим. Послы уверяли Александра, что его отец Ярослав Всеволодович не только дал согласие принять помощь Рима в борьбе с Ордой, но и принял перед смертью «латинскую веру». И все это послы рассказывали будто бы со слов очевидца – Плано Карпини.

Приведем текст папского послания: «Отец грядущего века, князь мира, сеятель благочестивых помыслов, искупитель наш Господь Иисус Христос окропил росою своего благоволения дух родителя твоего, светлой памяти Ярослава, и, с дивной щедростью явив ему милость познать Господа, уготовил ему дорогу в пустыне, которая привела его к яслям Господним, подобно овце, долго блуждавшей в пустыне, ибо, как стало нам известно из сообщения возлюбленного сына, брата Иоанна де Плано Карпини из ордена миноритов, протонотария нашего, отправленного к народу татарскому, отец твой страстно вожделел обратиться в нового человека, смиренно и благочестиво отдал себя послушанию Римской церкви, матери своей, через этого брата, с ведома одного военного советника, и вскоре бы о том проведали все люди, если бы смерть столь неожиданно и злосчастно не вырвала его из жизни.

Итак, желая, чтобы ты, будучи законным наследником отца своего, обрел блаженство, как и он, мы, наподобие той женщины из Евангелия, которая зажгла светильник, дабы разыскать утерянную драхму, разведываем путь, прилагая усердие и тщание, чтобы мудро привести тебя к тому же, чтобы ты смог последовать спасительной стезей, по стопам отца своего… Вот о чем светлость твою просим, напоминаем и в чем ревностно увещеваем, дабы ты матерь Римскую церковь признал и папе повиновался, а также со рвением поощрял своих подданных к повиновению апостольскому престолу, чтобы вкусить тебе от неувядаемых плодов вечного блаженства»[101] [101].

Письмо содержало прозрачные намеки на некую помощь в борьбе с татарскими дикарями. Но ничего конкретного более не говорилось. Папские легаты отчаянно льстили Невскому, расписывая известные на Западе его добродетели. Создается впечатление, что весь разговор строился по определенной схеме, видимо достаточно эффективной в глазах папских легатов и приносящей свои плоды, вероятно, не единожды. Александр дал папским послам исчерпывающий ответ: «…от вас учения не приемлем!»[102] [102]

В этом ответе мы без преувеличения можем и должны видеть вторичный выбор веры всем русским народом, который впервые состоялся еще при князе Владимире в конце X века. В этом выборе князь Александр уподобляется своему равноапостольному предку!

Но если выбор князя Владимира был первым шагом на пути к личной вере, то выбор Александра Невского – это выбор православного князя, сделанный в трагический момент христианской истории, когда вселенское православие было на краю гибели. Этот выбор был сделан, когда у растоптанной монгольскими ордами Руси не оставалось в окружающем мире политических союзников, а собственные силы были чрезвычайно ничтожны, чтобы рассчитывать немедленно сбросить иго татар. Этот выбор был сделан тогда, когда пал Царьград, когда Никейские императоры и возможный союзник в борьбе с Западом и Ордой Даниил Галицкий сознательно шли на компромиссную унию с католиками. Этот выбор сделан в тот момент, когда никейские императоры Византии шли на тесный союз с Ордой в своей борьбе с мусульманами.

Верность православию Александра, как представителя особого княжеского рода, выводит нас на еще одну важную тему русской истории и становления русской идеологической константы.

В лице князя Александра мы видим человека, принципом политической деятельности которого стало возрождение домонгольских институтов власти на Руси, связанных с родом Рюриковичей, в контексте становления новых идеократических структур культурной и национальной идентичности православного русского этноса в условиях частичной утраты политического суверенитета и потери ряда территорий древнерусской государственности.

Необходимо сделать и важное уточнение. Оценка личности Александра Невского и его политической деятельности на ниве возрождения русской государственности верифицируются как с позиций светской историографии, так и с точки зрения православной агиографической традиции. На стыке этих двух взаимодополняющих систем осмысления прошлого возникает особый символический текст. Культурология рассматривает исторический процесс именно как текст сопряженных смыслов, которые являются источником формирования культуры и национальных идей. В семиотическом поле исторического текста они обретают свои главные составляющие транспарентные для современников и потомков смысловые элементы и конструкции.

В силу этого особое внимание должно быть уделено вопросу религиозной позиции князя, дана высокая оценка его судьбоносному «выбору веры», совершенному им от лица православного древнерусского этноса народа в сороковых годах тринадцатого столетия. Такая оценка исторического подвига князя в нашей научной, учебной и публицистической литературе до настоящего времени должным образом не отражена.

Как мы уже сказали выше, в действительности речь идет о важнейшем религиозно-политическом акте, предопределившем цивилизационный путь Руси, акте, сопоставимом с выбором веры, который был сделан князем Владимиром Святославичем в 988 г. Необходимо отметить и тот принципиальный факт для понимания роли князя Александра Невского в нашей истории и национальном самосознании, что выбор православного вероисповедания, а речь должна идти именно об этом, был сделан князем в условиях, когда его мог сделать только человек, с христианской точки зрения преисполненный благодатных даров и обладающий действительно сверхчеловеческим предвидением. И в таком взгляде на особые харизматические «дары» князя Александра были солидарны как его современники, так и потомки. С точки зрения светской науки речь должна идти о гениальной политической прозорливости, уникальной для средневековой истории.

Однако самым интересным и одновременно малоизученным является вопрос, связанный с зарождением особого воззрения на государство Русь как на последний оплот истинного православия в христианской ойкумене. В какой период времени эта идея стала частью не только официальной духовно-политической доктрины средневековой аристократической верхушки, но и всего православного народа – это вопрос, от ответа на который зависит наше понимание тех механизмов сопротивления, которое оказывалось на Руси ордынскому владычеству на протяжении 250 лет. Вопрос переноса священной христианской империи из Царьграда в северные пределы – это вопрос, который имеет своими корнями политические амбиции крестителя Руси Владимира и его ближайших потомков. Но с особой остротой этот вопрос встал перед русским средневековым сознанием в самом начале XIII столетия. Убеждение о законном наследовании павшей в 1204 г. под ударами латинян империи Ромеев зародилось одновременно в юго-западной Руси при галицко-волынских князьях и на севере, в Ростовской земле. На основании анализа ряда общедоступных исторических источников мы можем утверждать, что князь Александр и его родич Даниил Галицкий должны быть признаны решительными продолжателями той духовно-политической парадигмы русского самосознания, которая впервые нашла отражение в «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона и стала программным манифестом русской идеологии на века, предопределив его духовно-политический идеал, окончательно выговоренный средневековым русским сознанием в период Московского царства, отчеканенный в формулу «Москва – III Рим». Удержав в критический момент истории «хоругвь православной веры», князь Александр, наряду с его родственником и современником князем Даниилом Галицким и с митрополитом Иларионом, должны по праву считаться основоположниками воззрения на Русь как на Новый Израиль, а впоследствии и «Третий Рим». Причем акцент на духовный идеал «Нового Израиля» сделан был князем Александром, а политический аспект наследования Второму Риму просматривается в деяниях князя Даниила.

«В основе каждой самобытной традиционной цивилизации лежит определенная религиозная система, под которой необходимо понимать сложный комплекс догматических, священнодейственных и культурно-бытовых аспектов проявления религиозного чувства этносоциального коллектива. Данный комплекс накладывает неизгладимый отпечаток на всю жизнедеятельность этнической общности, обуславливая и сами границы данной общности в политическом и этнобиологическом смысле. Вера есть высшая функция духовной жизни человеческих коллективов. Это есть высшая ценность любой исторической общности. Все ценное, связанное с вопросами духа, подвергаясь даже малейшему искажению, может дать отрицательные явления. Искажение наивысших проявлений духа дает наиболее тяжелые формы зла», – как писал об этом отечественный философ Н.О. Лосский[103] [103].

Сохранение чистоты православного вероучения нашими предками стало основным фактором становления русской средневековой цивилизации в совокупности составляющих ее институтов: Церкви, государства, общества.

Необходимо подчеркнуть, что в традиционном средневековом социуме нет четкого разделения сферы жизнедеятельности человека на сакральное и профанное. Все бытие в разной степени интенсивности для представителя традиционного общества буквально «пропитано» сакральными энергиями, освящено и структурировано ими. Именно в силу этих причин вера народов накладывает неизгладимый отпечаток на их национально-государственное, культурное и социально-экономическое бытие, формируя его через заданную шкалу ценностей, являясь жизненно определяющим, генетическим кодом цивилизаций, государств, этносов и племенных групп. Вера рассматривает историю как процесс разворачивания во времени и пространстве политической и культурной потенции этноса и помогает уверенно трактовать смыслы исторических событий потомкам и наследникам древних культур при условии сохранения духовной преемственности. «История есть species aeternitatis, подвижный и несовершенный «образ вечности». Память и история есть первое преодоление смерти и времени, пусть несовершенное, но такое, которое может бесконечно приближаться к полноте «вечной» или абсолютной памяти. При этом нужно помнить, что история идет в обе стороны, к началу и к концу, что она всегда «архаична» и телеологична, что смысл изучения истории состоит не в созерцании прошлого, а в предвидении будущего, т. е. в делании истории, отсюда эсхатологический момент «Священной истории»[104] [104].

Именно по этой причине представляется столь необходимым истинное знание о прошлом для ясных целевых установок на будущее. Наша духовная и культурная самоидентификация, вплетенная в ткань национально-исторического бытия, позволяет нам усваивать символы текста отечественной истории. Вне этой ткани нет языка, нет информационного поля, нет системы ключей к ясному пониманию символики значимых исторических событий. В этом понимании кроется принципиальное отличие современной культурологии от подхода прошлых лет, когда основным инструментом изучения исторических дисциплин являлся метод аналитического разложения цельной, живой ткани процессов на достаточно субъективно подобранные элементы, лишенные изначально внутренней онтологической, бытийной связи, с тем чтобы эту связь произвольно, по-новому восстанавливать, используя заранее подобранные методологические схемы и конструкции для навешивания на их каркасы изолированных фактов.

В уже цитируемой выше работе «Святые Древней Руси» Г.П. Федотов высказал глубоко верное суждение о том, что каждый народ имеет особое религиозное призвание и, конечно, всего полнее оно осуществляется его религиозными вождями. Следует отметить, что живым сосредоточением животворной органической национальной идеи, национально-государственного идеала на Руси всегда являлась фигура человека, наделенного верховной властью. «Нравственная особенность русского государственного строя заключается в том, что русский народ есть цельный организм, естественным образом, не посредством более или менее искусственного государственного механизма только, а по глубоко вкорененному народному пониманию сосредоточенный в его государе, который вследствие этого есть живое осуществление политического самосознания и воли народной, так что мысль, чувство и воля его сообщаются всему народу процессом, подобно тому как это совершается в личном самосознательном существе»[105] [105].

Таким сосредоточением национального идеала, центральной фигурой нашего духовного и государственного бытия стал в XIII столетии князь Александр Невский. Общерусская канонизация «святого воина», великого князя Александра Невского, в 1547 году стала причиной для написания нового канона. В некоторых списках текст этого канона именуется творением инока Илии, что дало возможность церковному историку Филарету (Гумилевскому) опознать в иноке известного гимнографа того времени Василия Тучкова, принявшего монашество с именем Илии.

«В огромном летописном массиве XVI века встречается несколько редакций службы Александру Невскому. Обратимся к той из них, что с наибольшей вероятностью может быть названа Тучковской.

Радостью всеобщего праздника и триумфа веет со стихословий этого произведения: Веселия днесь вся исполнися Руская земля // в нарочитый день праздника // преславного чюдотворца, Александра блаженного…// соблюдает бо отечество свое выну ненаветно.// Радуйся, столпе пресветлый, просвещая нас чюдес светлостьми! // Радуйся, всехвального краля победивый пособием Божиим! // Радуйся, свободивый град Псков от неверных! // Радуйся, римская учения презревый и прелесть их ни во чтоже вменив! // Радуйся, Руской земли заступниче! // Радуйся, благоверному царю помощниче!»[106][106]

Мы видим, что для агиографии времен царя Иоанна Грозного святость князя неразрывно была связана с его воинскими подвигами и загробным молитвенным стоянием пред престолом Всевышнего за землю Русскую.

Небезынтересным будет в том же ракурсе рассмотреть и отношение к князю русской историографии в ее самом раннем младенческом состоянии для оценки того, насколько могли меняться оценки князя в зависимости от времени и исторических событий, связанных с эпохальным переломным периодом, когда Московское царствие становилось империей. В этом отношении особенно важно рассмотреть памятник, на долгие годы выпавший из поля зрения историков. Книги, подобно и людям, имеют свою сложную судьбу. Иные из них вдруг выпадают из культурного фонда нации и незаслуженно забываются потомками. «Именно такое забвение ожидало “Известие о житии в действах державствующих великих князей российских” (Юрьевскую степенную книгу) – первый завершенный опыт создания общедоступного сочинения по русской истории с древнейших времен до середины XVI в. Составленная без малого триста лет назад, незамедлительно побывавшая в руках Петра I…»[107] [107].

В Юрьевской Степенной книге мы находим следующие оценки жизни и подвигу князя Александра в «8 степени от князя Владимера, а от князя Рюрика 11, в главе: «О великом князе Александре Ярославиче, нарицаемом Невском, который во иноцех преименован Алексеем, при нем был в России митрополит один Кирил». Сей великий князь Александр, сын великого князя Ярослава Всеволодовича, воспитан от родителей своих во всяком добром обучении и страсе Божии, пребывал во многом воздержании и добродетелех и любил правосудие, в чем и бояр своих, ыных напоминанием, а прочих и страхом (дабы суд чинили народу праведной) содерживал. Возрастом оной был зело велик, силен и мужествен и лицем доброзрачен. Когда же безбожный Батый в 6745 году был в Российской земле и пленил и разорял оную, то в то время великий князь Александр (с отцем своим великим князем Ярославом и з братьями, как о сем выше в житии оного изображено) пребыл в Новегороде безвредно. И по неисходительным своим добродетелем и милости к людям много издержал золота и сребра, посылая во Орду к Батыю на искупление пленных от него россиян, и тем избавлял оных от ига татарского»[108] [108].

Совершенно в том же ключе описывает князя Латухинская Степенная книга. Этот исторический свод был назван по имени балахнинского купца Латухина, передавшего манускрипт в дар Н.М. Карамзину. Для последнего она стала одним из важных источников для написания истории Смутного времени в России. Однако историкам известно, что уже В.Н. Татищев приводит в своем труде цитату, заимствованную из другого списка Латухинской Степенной книги. Труд этот был создан архимандритом Тихоном во второй половине XVII века и построен по образцу Степенной книги митрополита Московского Макария. Приведем цитату из 24 главы книги «О благоверном князе Александре Ярославиче». «Сей убо бысть благоверный и христолюбивый князь великий Александръ сын Ярославль, внукъ великому князю Всеволоду сыну Владимирову, просветившаго Российскую землю святымъ крещениемъ Измлада же благочестивый князь Александр, Христа возлюбивъ и Пречистую Богородицу и вся святыя, повелику же убо чтяше и иерейский чинъ яко слуги Божия, и иноковъ зело любляше, такоже и нищя миловаше, и от всякия неправды отгребаяся, сиротамъ и вдовицамъ заступникъ и беспомощнымъ помо//щникъ, не изыде бо из дому его никто же тощь и тщама недрома…И тако ему живущу въ Великомъ Новеграде и отъ Бога порученную ему власть добре правящу, по сем же приидоша отъ западныхъ странъ человецы нецыи, иже нарицаютъ себе слуги Божии, видети возраст блаженного Александра. Видевше же святаго возрасть и красоту лица его, и велми почюдившеся и шедшее поведашя кралю своему Римския Нестору Валгелу о красоте его и о возрасте. Слышав же краль отъ нихъ мужество святаго князя Александра, и подивися»[109] [109].

Благоговение автора перед Александром, удивление наших предков по поводу роста князя, его мужества и красоты переданы автором с тем же восторгом, который читается на страницах Жития князя, и извиняет его ошибку, когда он приписывает крещение Руси прадеду Александра – Владимиру Мономаху. Определенный интерес представляет также глава 3 степени осьмой Латухинской Степенной книги «Пришествие великаго князя Александра Невскаго на княжение во градъ Владимиръ». Приведем эту главу полностью: «Великий князь Александръ Ярославичь прииде изъ Орды отъ кановичь во отечество свое во градъ Владимиръ и церкви многи воздвиже, и христианъ распуженыхъ во отечечство свое Собра. Бысть тогда славно и грозно шествие его, пойде весть о нем даже и до усть реки Волги, его же грозою жены моавитския страшащее детей своихъ сице: «Молчите, молчите//се грядетъ великий князь Александръ Киевский и всея России». И тако промчеся о немъ слава его повсюду, тако убо Богу прславляющу угодника своего, сего богоснабдимаго скифетродержателя, великаго врагомъ преборителя, святаго, по христианскомъ законе ревнителя блаженнаго князя Александра Ярославича»[110] [110].

Нас не должен удивлять гиперболический испуг «жен моавитских» по поводу возвращения Александра из Каракорума. Вероятно, его миссия имела тот успех, что в глазах Сарая он становился политически значимой фигурой, заручившейся поддержкой в столице империи монголов. Но нам интересней та оценка князя, которая пережила века – поборник закона христианского и собиратель русского народа, пребывавшего в состоянии рассеяния после страшного поражения и погрома, приключившегося от татарских орд. Вся остальная деятельность Александра, в том числе и жесткие меры по отношению к Новгороду и новгородцам с их нежеланием подчиниться татарской переписи населения, рассматривается автором Степенной книги в соответствии с традиционной и, безусловно, верной точки зрения, что в тот момент любые средства были хороши для предотвращения нового карательного нашествия, которое, вне всякого сомнения, положило бы конец самой Русской государственности как таковой.

Насколько верна оценка средневековых книжников роли князя Александра в спасении государственности и веры на Руси в период величайшего исторического кризиса, связанного с ордынским нашествием? Для нашей современной оценки необходимо еще раз взглянуть на события 1246 г., ставшего переломным в судьбе русской государственности, разгромленной и попавшей в политическую зависимость от Золотой орды. Фактологический материал, позволяющий сделать важные выводы, нам предоставляет отчет папского посланца в Орду Плано Карпини.

Судьбе угодно было свести с этим посланцем католического мира в Орде главных героев Русской исторической драмы XIII века. Плано Карпини видел в Орде Даниила Галицкого, Василька, его брата и, нельзя этого исключить, что и самого Ярослава Всеволодовича. В Орду в этот же момент отправился Михаил Черниговский, имея союзнические отношения с венграми и виды на Киев. Сын Михаила Ростислав стал зятем венгерского короля Белы IV, заклятого врага Батыя. Это означает, что князь Михаил ехал в Орду далеко не безусловным сторонником татар, которому они могли доверять.

Итак, в 1246 г. в Сарае на Волге собираются все главные политические фигуры Руси, за исключением князя Александра Невского. В Сарай же прибыл Плано Карпини, папский посланник. Эта встреча в Орде русских князей и католического посла действительно стала моментом истины всей Русской истории.

Общение с папским посланником для Даниила Галицкого в итоге закончилось принятием им папской короны в 1253 г. в расчете на помощь со стороны Запада, и эта же корона стала началом конца политического бытия всей Галицкой Руси. Не дождавшись реальной военной помощи против татар, Даниил всю свою жизнь вынужден был вести сложную дипломатическую игру с целью не допустить вторичного разгрома своей земли Ордой. Ему удавалось сдерживать монгольского полководца Куремсу и даже наносить войскам последнего чувствительные удары, но при его же жизни католические соседи, поляки и венгры, недвусмысленно стали предъявлять свои претензии на земли некогда могучего Галицко-Волынского княжества. Разгром 1245 г. не подорвал их сил, не умерил их политические аппетиты. На внуках Даниила династия Галицких Мономашичей прекратилась. Русь Карпатская пала жертвой католических соседей, пала, чтобы утратить само русское имя, саму память о своих корнях. Юго-Западная Русь утратила свое подлинное историческое будущее, свою национально-культурную идентичность.

Как мы уже упоминали выше, посланник римского папы Плано Карпини, более чем вероятно, виделся с Ярославом Всеволодовичем в Орде.

Папский престол уверял впоследствии через своих легатов князя Александра и, вероятно, влиятельных европейских государей, что князь Ярослав дал положительный ответ на предложение начать переговоры с папской курией о переходе в католичество посланнику-францисканцу. Но после анализа имеющихся в нашем распоряжении источников этот вопрос не может решаться однозначно. После смерти Ярослава великим князем по русской традиции стал брат погибшего в Орде Святослав Всеволодович, также прославленный в лике святых Русской православной церковью и чьи мощи почивают в соборе Юрьева-Польского.

Святослав утвердил сыновей Ярослава на тех же столах: Александр получил Новгород, Переяславль, Нерехту. Тверь он утратил. Там сел Ярослав Ярославич. Дмитров тоже отошел к Галицко-Дмитровскому княжеству. Александр сохранил отцовскую вотчину – Переяславль.

Вскоре Александра затребуют в столицу монголов – Каракорум. В это время князь потерял мать.

Именно в этот период происходит важнейшее событие в истории и самого Александра, и Русского государства в целом.

В Новгород прибывают папские легаты от Иннокентия IV. Они прибыли в Новгород из Лиона через Прагу и Краков и привезли папское послание, датированное 22 января 1248 г. Легаты добрались до Новгорода только к лету. Скупые данные Новгородской летописи доносят до нас интересные сведения, которые необходимо отметить. Летописец пишет, что мотивом прибытия послов из Рима стало их желание посмотреть «возраст» Александра, то есть его рост. Видимо, и для самого летописца эта характерная особенность князя казалась достойной удивления.

Суть папского послания князю и ответ, данный на него Александром, – тема особая, требующая самого внимательного рассмотрения. Необходимо учитывать, что кризис древнерусской государственности, ордынский разгром происходили на фоне эсхатологических ожиданий.

Эсхатологические настроения, царившие в то время на Руси, верно передают строчки из книги Владимира Пашуто «Александр Невский»: «Среди князей – современников Калки и Сити – царил разброд: распространилось “недоумение в людях”: одни, готовые было на отчаянный риск, теперь смирились, другие и вовсе не хотели рисковать – жили сегодняшним днем, грабили ближних, пировали, топя горе в чаре. Все – и князья, и бояре, и люди духовные – вдруг стали ссылаться на давно известное на Руси в переводах “Откровение”, приписываемое епископу из Ликии Мефодию Патарскому (умер в 311 году), который-де предвидел “конец света”, пророча гибель Византии под острием меча “семени Измаилова”, некогда загнанного библейским Гедеоном в пустыню Ефривскую. Византия пала от меча других – латинских рыцарей, а вот Руси так было уготовано пасть под саблей татар – новых измаильтян. Мрачной рисовал Мефодий судьбу поверженных. “И не потому отдаст Бог всю землю измаильтянам, что любит их, но за беззаконие христиан. И никогда не было и не будет такой скорби, как во время их господства. И вознесется сердце губителем; будут под ярмом их люди, и скот, и птицы; спросят они дани себе и у мертвых, как у живы; не помилуют они нищего и убогого, обесчестят всякого старика и оскорбят, посмеются они сияющим в премудрости… И будет путь их от моря до моря, от востока до запада и от севера до пустыни Ефривской; и пойдут по тому пути в оковах старцы и старицы, богатые и убогие, алча и жаждая, мертвых называя счастливыми. Запустеют тогда города, истребится красота гор, земля наполнится кровью и удержит свой плод”. Неужели нет надежды на конечную победу над Ордой? Ведь не могли христиане не одолеть варваров. Но как? На кого надеяться?»[111] [111]

На этом фоне разворачивается духовный и политический подвиг князя Александра Невского, чья деятельность предопределила выход из кризиса и обрисовала новые контуры национально-государственного единения на базе идеологической парадигмы о предопределении Руси стать последним «царством» – хранителем истинной веры. Трудами Александра Невского, его политическим гением Новгород и Владимир, Верхняя Русь и Русь Низовских земель объединились в Великороссию. И отцом этой Великороссии, отцом великорусской ветви русского народа мы вправе почитать именно его – князя Александра Ярославича Невского. Но мы будем далеки от истины, если представим Александра как основоположника «модернистского» государственного проекта под названием «Великороссия». Не может быть никаких сомнений в том, что князь руководствовался идеалами собирания, по возможности, всех русских земель, которые были в державе его предков – Владимира Крестителя Руси и Владимира Мономаха. Его политика была направлена на объединение в едином государственном организме, под единой властью исконной Руси от Карпат до Урала, может быть, со столицей в Киеве, может быть, и во Владимире, но восстановление Руси единой, не разделенной на Великороссию, Малороссию и Белоруссию. И верным залогом такого видения становится инициатива князя Александра по официальной канонизации его славного предка, крестителя Руси Владимира. Известно, что культ князя Владимира сложился далеко не сразу. Об этом, в частности, свидетельствует «Память и похвала князю Владимиру и бабке его Ольге», написанная в конце XI века монахом Иаковом и представляющая собой «первый опыт церковного сочинения о святом Владимире… Всячески прославляя Крестителя Руси, автор “Памяти” вместе с тем сетует на то, что народ русский “по странной случайности” не воздает Владимиру, этому “Второму Моисею” и “Новому Константину”, должной чести, каковую непременно следовало бы воздать по его “великим заслугам”. Упрек, брошенный Иаковом, был услышан.

По-видимому, в конце того же XI – начале XII столетия появляется древнейшая Служба Владимиру; составление канона ее приписывается Киево-Печерскому иноку “Григорию, творцу канонов”. Однако широкое почитание святого началось только с 1240 года, когда день памяти его смерти (15 июля) стал днем славной победы в Невской битве. Вскоре после этого знаменательного события, вероятно, по прямой инициативе новгородского князя Александра Ярославича происходит канонизация Владимира, создается новая Служба ему»[112] [112].

Так протянулась нить преемственности от крестителя всей Русской государственности Владимира до спасителя главного духовного стержня этого государственного организма – православия – князя Александра, символизирующая собой неразрывность и преемственность Руси Киевской, Владимирской и Московской. И это, несомненно, важнейшее политическое наследие князя Александра Невского. В этой связи важно рассмотреть и отношение русских князей ордынского времени к древней столице династии – Киеву. Киев оставался русской митрополией и символом единства всех русских земель. Совершенно не правы те историки, которые считают, что, получив ярлык на великое киевское княжение, вместо ожидаемого ярлыка на владимирский стол, который достался брату Андрею, Александр был обескуражен. Этот посыл не во всем верен. Владение Киевом – важнейшая страница жизни Александра и его политической стратегии, заложившей основы возрождения русской государственности.

Безусловно, судьба Северной Руси и превращение ее в единое, монолитное православное царство, а затем и в империю связано с историческим выбором князя Александра, который и его современникам не казался простым и однозначным. Отбивая натиск с Запада, найдя приемлемый вариант взаимоотношений с Ордой, князь до конца был верен православию и первым прозрел в униженной и разграбленной Руси первые ростки того царства, которому при его правнуках суждено стать действительно Третьим Римом.

Оценку его деятельности и его жизненного подвига современниками князя мы находим в его Житии, которое выходит за обычные рамки агиографического произведения. «Житие Александра Невского – “Повесть о житии и храбрости благоверного и великаго князя Александра” – находится в самой сердцевине русского мифологического комплекса, лежащего в основе национального самосознания»[113] [113]. Уже при жизни князь сам становится знаковой символической фигурой в центре того комплекса идей, которые сформировали парадигму «последнего царства».

В своем гениальном труде «Россия и Европа» Н.Я. Данилевский приводит важнейшую мысль, которая, по сути, описывает судьбы всего православного мира в эпоху противостояния внешней агрессии. Речь идет о Византии, в частности. И вот что Данилевский замечает: «Как сатана-соблазнитель, говорил Рим одряхлевшей Византии: видишь ли царство сие? Пади и поклонися мне, и все будет твое. Ввиду грозы Магомета собирает он Флорентийский собор и соглашается протянуть руку помощи погибавшему не иначе как под условием отречения от православия. Дряхлая Византия показала миру невиданный пример духовного героизма. Она предпочла политическую смерть и все ужасы варварского ига измене вере, ценой которой предлагалось спасение»[114] [114]. Но справедливости ради скажем, что прежде этого духовного подвига были в Византии колебания.

И во время Флорентийского собора далеко не все православные архиереи были единодушны в своем стремлении до конца стоять в истине. Был момент, когда знаменем непоколебимой верности остался один Марк Ефесский. Совсем иного рода пример являет нам Русь времен Александра Ярославича. Страна, действительно стоявшая на краю гибели, страна, понесшая невиданные утраты и колоссальные людские потери, единодушно, до последнего смерда оставалась нерушимо предана православной вере. Знаменосцем этой нерушимой верности выступил князь Александр. Принципиально важно отметить, что при жизни великого князя Александра Ярославича Невского на Руси начинают складываться те фундаментальные основы и институты, которые через несколько поколений создадут феномен единодержавного Русского Царствия, законного преемника власти Первого и Второго Рима.

Осмысляя тему перехода царского титула христианским государям после падения Константинополя и «раздробления» некогда единой и универсальной имперской власти византийских императоров, нельзя не упомянуть и тот несомненный факт, что после восстановления власти византийских императоров в Константинополе в 1261 г. при Палеологах византийские светские и церковные власти прикладывали определенные усилия, чтобы восстановить авторитет власти императора, вернув в политический оборот воззрение на его власть в Константинополе как единственную, универсальную и легитимную императорскую власть. В этой связи очень показательно послание цареградского патриарха московскому великому князю Василию Дмитриевичу с разъяснением роли императора Царьграда как высшего светского сюзерена всех православных государей. Но время безропотного восприятия этой идеологии прошло. Православный мир вступил в эпоху раздробления этой власти, ее «передела» в пользу иных могущественных государей православного мира. Но и этот этап можно рассматривать как подготовительный, промежуточный между безусловным признанием императора Второго Рима в качестве высшего светского владыки всех православных народов если не де-факто, то де-юре, с определенными оговорками и осознанием московскими великими князьями того неоспоримого и исторически обусловленного факта, что Москва является единственным легитимным преемником императоров Византии именно в смысле наследия верховной власти над православным миром в силу тех трагических причин, по которым только Великороссия оставалась единственным независимым православным царством и по высшей исторической необходимости последним оплотом истинной веры – Православия.

В многочисленных фактах, приведенных выше, мы видим осознанные политические шаги древнерусских князей в закреплении статуса «последнего истинного православного царства» за Русскими землями. И вдохновителем этих первых шагов на пути осознания себя Третьим Римом мы можем назвать митрополита Кирилла, соратника Даниила Галицкого, на начальном этапе своей политической и пастырской деятельности и князя Александра Невского в момент своего пастырского служения в качестве первоиерарха Русской церкви. Именно фигура Кирилла позволяет нам увидеть, что взаимовлияние и обмен политическими идеями между Галицкой и Суздальской ветвями потомков Мономаха в действительности имели место, и их непосредственным участником, а может быть, и инициатором был сам митрополит Кирилл, чью роль в становлении новой государственной парадигмы русской государственности нам предстоит оценить по достоинству. Апостолу Иоанну на острове Патмос около 90 г. был открыт Апокалипсис. Предсказания Спасителя касаются в основном трех эпох, символически обозначенных церквями Асийскими: Ефесской, Смирнской (мученической) и последней – Лаодикийской. Четвертая эпоха символизирована Фиатирской церковью. «Фиатирская эпоха вызывает высокие похвалы Божии. “Знаю, – сказано ей, – твои дела, и любовь, и служение, и веру, и терпение твое, и то, что последние дела твои больше первых (Откр. 2:19)… В Фиатирскую эпоху явилась и Россия как христианская страна, принявши очень деятельное участие в пасении язычников “жезлом железным”»[115] [115].

И в этой связи совершенно невозможно обойти вниманием и еще одно деяние Александра, которое не нашло отражения в его Житии, которое не упоминается в летописных сводах, но от этого не становится маловажным. Одним из первых на этот факт биографии Невского, который реконструируется из сопоставления археологического материала и анализа политического противостояния Немецкого ордена и Новгорода, обратил в свое время внимание известный отечественный историк и археолог Е.А. Рябинин.

В середине XIII века средневековое финское племя водь, населявшее Новгородско-Ливонское пограничье на правом берегу реки Наровы, ранее рассыпавшее кремированные останки усопших на поверхности земли, переходит довольно резко к захоронению несожженных трупов в могильных ямах. Ранее могилы води отличались незначительной глубиной и слегка присыпались грунтом. Столь резкая перемена погребального обряда никак не могла возникнуть из внутренних причин. Здесь явно просматривается внешнее воздействие. При исследовании курганных кладбищ, сопоставляя найденные материалы с данными письменных источников, посвященных более поздним сведениям о погостах и христианских кладбищах, Рябинин четко определил время ускоренной христианизации води в 30–40-х гг. XIII века. Напомним, что, когда Александр Ярославич в 1241 г. отбил у немцев крепость Копорье, он повесил «переветников» вожан и чудцю. Речь может идти не только о политическом предательстве подданных, но и об отпадении части крещеных угро-финнов из православия в латинство. Из ливонских хроник нам хорошо известно, что крестоносная экспансия в Прибалтике сопровождалась насильственным крещением финнов и балтов в католическую веру. Этому процессу надо было дать «симметричный» ответ, особенно когда обрисовалась новая тенденция в рядах финской и балтской аристократии – по своей воле, без внешнего понуждения креститься у латинян и переходить под юрисдикцию рижского епископа в ожидании политических и экономических дивидендов.

Безусловно, и это важно отметить, мирное крещение корел отцом Александра Невского, князем Ярославом, незамедлительно принесло свои положительные плоды. Корелы оставались верными русской государственности и Церкви на протяжении всей своей истории. Неслучайно именно этот путь был избран Александром Ярославичем Невским на землях финских племен ижора и водь. Необходимо отметить, что крещение Ярославом корел в 1227 году остановило крестоносную экспансию шведов на западной границе этого племени. «Князь Ярослав Всеволодовичь пославъ крести множество корелъ, мало не все люди», – сообщает русская летопись. Крещение води и ижоры при Александре Невском на века определило границу Руси с Ливонией и Эстляндией. Конечно, православие не могло сразу и коренным образом изменить языческое мировоззрение финнов. Но определенные успехи христианизации, причем мирной, видны из смены погребального обряда, подчеркнем – важнейшего обряда, в религиозной жизни и религиозных взглядах народов. Роль Александра в крещении Северо-Западного края еще ждет своего исследования. Однако сам акт крещения и возведения из тьмы язычества к свету христианской веры финских народов есть с религиозной точки зрения деяние, сопоставимое с равноапостольской просветительской деятельностью, и достаточно странно, почему этот факт не нашел должного отражения в Житии князя Александра. Первое, что приходит на ум для оправдания нашего древнего агиографа, – это мысль, что для конца XIII века этот акт крещения, возможно, еще не выглядел необратимым, тем более что финские народы показали свою малую восприимчивость к христианской проповеди и демонстрировали свою стойкую приверженность примитивной магии и язычеству. Однако время показало, что и это деяние князя Александра Ярославича осталось незыблемым памятником его политической воли и очертило границы «Русского мира», не изменившиеся с того времени. Учитывая этот поразительный факт биографии князя, мы не можем не сказать здесь и о той уникальной роли рода Рюриковичей в крещении Руси, из которого происходит святой князь Александр Ярославич. Эту роль князей Рюриковичей невозможно переоценить. Именно инициатива князей, их последовательная политика в этом направлении в кратчайший срок сделали огромное Русское государство христианским.

Безусловно, нельзя говорить о единовременном крещении всей Руси. Процесс этот растянулся в некоторых местах до XII столетия. Но факт остается фактом: уже в XI веке Русь стала достойной наследницей Византии и самым культурным государством Европы после своей крестной матери – Ромейской империи греков.

Наверное, уместно отметить и еще один важный момент, который ускользает от внимания современников. Дело в том, что христианство на Руси изначально было по своей социальной составляющей «аристократическим» явлением. Своеобразный «аристократизм» православия связан и с его первыми носителями, коими были князья и их дружинники. Именно аристократия Древней Руси дала нам первых монахов и летописцев, первых строителей храмов и проповедников. И долго, но поступательно христианство спускалось в «народную толщу», в итоге поглотив и ее. Важно, что Былинный эпос, явно находящийся вне сферы церковного или государственного контроля, являет пример полной христианизации народного самосознания уже в домонгольский период времени. Мы не должны забывать того важнейшего факта нашей истории, что вхождение Руси в Церковь состоялось всецело государственно. Иными словами, государство целиком, как институт власти в лице великого князя, его дружины вошли в Церковь, сделав само государство на Руси церковным. Так родился феномен Святой Руси, где четкие границы между Церковью, социумом и государством невозможно определить.

Рюриковичи со времен князя Владимира стали не только политическим стержнем Древнерусского государства, но и, что не менее важно, духовным стержнем Святой Руси. Рядом с князьями, их духовными собеседниками и наставниками встают святые монахи-подвижники: Антоний и Феодосий Печерские, Сергий Радонежский – украшение Русской и Вселенской церквей.

Оценив «механизм» воздействия верховной княжеской власти на племена, которые в реторте истории переплавляются в народ, мы поймем поистине выдающуюся роль Александра в этногенезе великорусского племени. Мы отдадим должное его заслугам, которые заложили нерушимый фундамент нашей этнической консолидации как великоруссов. Его верность православию укрепила и обновила верность народу династии Рюрика и Мономаха, которая еще со времен Владимира Крестителя воспринималась как главный проводник разрозненных славянских племен не только к истинному Богу, но и к национальному единству, которому династия Рюрика была верным гарантом. Династия оказалась навечно сопряжена с духовным и этническим лицом древнерусского этноса, вывела его из кризиса после ордынского нашествия и политической зависимости и дала народу новый духовный импульс, предопределенный деяниями и выбором духовного и политического пути князем Александром. «…Потомки Рюрика в глазах населения имели некоторые сакральные свойства. Во всяком случае, мысли выбрать князя из среды своих собратьев у простых вечников никогда не возникало. (Единственное исключение имело место в Галиче, но “узурпировавший” княжеские права боярин Владислав не смог долго удержать власть.)»[116] [116]. Христианизация Руси князьями Рюриковичами заложила основы ее самобытного «цивилизационного кода». «Христианизация эффективно способствовала распаду родовых общин и образованию на их месте древнерусской народности. Сразу после крещения страны, когда появилась здесь письменность со свитой искусств и пошло связанное с этим изменение “надсознания”… инициатор христианизации страны, княжеский род, принадлежность к которому давала право на власть, в наибольшей мере сумел связать культ Вечности со своим языческим родовым культом. Процесс слияния родов и племен в один народ не коснулся этого рода, княжеского, правящего, – того самого, от которого исходила инициатива христианизации и принадлежность к которому давала право на власть. Подвластность этому роду была тем началом, по отношению к которому христианская вера оказалась дополнительным принципом этнической интеграции. Признать власть рода русских князей и верить в Христа-Бога и означало теперь быть “русьским”.

Так что отданным Владимиром учиться грамоте молодым людям было гораздо труднее, нежели князьям, оставаться членами своего рода-племени, становясь богоспасаемыми индивидуумами. Для рода-племени они умирали, потому матери и оплакивали их как покойников. Но умирали племена – рождался народ.

Как писал апостол Петр принявшим христианство людям о них самих: “Некогда не народ, а ныне народ Божий, некогда непомилованные, а ныне помилованы” (1 Петр., 2:10). Начавшееся с христианизацией чудо этногенеза – в истории очень нечастое (как, впрочем, и христианизация целой страны)! – было прекрасно видно его современникам, в том числе пишущим, – и митрополиту Илариону, вознесшему около середины XI в. “молитву къ Богу от всея земля нашеа”, подразумевая под “землей” народ, “стадо, еже ново начать пасти”, и киевскому летописцу, задавшемуся вопросом: “Откуду есть пошла Руская земля… и откуду Руская земля стала есть”. Будучи утверждено в многоплеменной стране, христианство воздвигло здесь новое, вертикальное, как мачта, общественное духовное измерение – вектор, указывающий на непреходящее Царствие Небесное, вводящее ум “въ обновление пакибытия, въ жизнь вечную”. Если прежде человек был здесь, на земле будущей Руси, продолжателем рода, крови предков, Прошлым-в-настоящем, то теперь он обретал новое качество, становясь, следом за Богочеловеком Христом, также Вечностью-в-настоящем, земным гражданином Царствия Небесного. Именно “вечностная” культура в рамках одной княжеской власти, как в котле, сварила множество племен и родов в русский народ. Вполне уверенно можно сказать, что русские – народ, порожденный “Новым Договором” – Новым Заветом с Богом, подобно тому как евреи – народ, порожденный “Старым Договором” с Богом – Ветхим Заветом»[117] [117].

Подтверждение этого договора русского народа в верности Истине главного представителя той династии, которой он оставался исторически верен, Александра Ярославича Невского, позволило этому народу пережить ордынский разгром и вступить в новую фазу своей исторической миссии – народа Божия, в фазу великорусской политической истории, ставшей островком и одновременно очагом нового расцвета единой русской православной государственности, вновь объединившей под одной династической и государственной «крышей» три ветви русского народа: великорусской, малорусской и белорусской.

«Конечно, это обозначает богоизбранность русских, но – в отличие от евреев – не исключительную, не по крови, потому что точно таким же, в принципе, был, насколько мы можем себе представить, этногенез англичан, французов, болгар, поляков, – всех народов, родившихся вследствие христианизации их стран. Здесь опять можно воспользоваться словами митрополита Илариона: “Христианыихъ же спасение благо и щедро, простираяся на вся края земленыа (…) Вера бо благодетъная по всей земли простреся и до нашего языка рукааго доиде. (…) И уже не идолослужителе зовемся, нъ христиании, не еще безнадежници, нъ уповающее въ жизнь вечную”. Войдя в духовный мир страны как ориентир культуры, Вечность и в этом случае, как и во всех ему подобных, принялась сплавлять пестрейший конгломерат “неслиянных” племен воедино. В таких случаях, несомненно, происходит то, что Л.Н. Гумилев назвал пассионарным толчком – энергетическим импульсом, “приводящим к возникновению новых этнических систем”»[118][118].

«Сутью содержания всех богослужебных книг и находящихся в них произведений при всем их жанровом разнообразии всегда является Вечность-в-настоящем. Но что заслуживает внимания в богослужебных произведениях, написанных на Руси в XI–XII вв., это хорошо различимая в них “прошлостная” составляющая: наряду с культивируемой Вечностью там присутствует, хотя и на втором плане, культивируемое Прошлое. Это мы видим и в первой известной нам русской церковной проповеди – в уже цитированном “Слове о законе и благодати” митрополита Илариона: наряду с историософией – разъяснением того, что иудейский Закон и славянское язычество уступили на Руси место христианской благодати, – особое внимание Иларион сосредоточивает на ипостаси-личности Иисуса Христа, показывая, что в ней – как и доказывал, борясь с монофелитством, преп. Максим Исповедник, – сочетаются “Божество и человечество”, Вечность и настоящее: “…яко человекъ възлеже въ яслехъ, и яко Богъ от вълхвъ дары и поклонение приятъ; яко человекъ бежааша въ Египетъ, и яко Богу рукотворениа египетъскаа поклонишася; (…) яко человекъ по Лазари прослезися, и яко Богъ въскреси и от мертвыихъ; (…) яко человекъ распятъ бысть и яко Богъ своею властию съпропятааго с Нимъ въпусти въ рай…” Историософия и богословие, “горизонтальная” и “вертикальная” оси проповеди мудрого Илариона, типичны и общи для христианской мысли всех стран и Церквей. Типологически общим представляется и прославление равноапостольного инициатора крещения страны, князя Владимира, обращаясь к которому Иларион называет его: “Подобниче великааго Коньстантина, равноумне, равнохристолюбче”. А вот теперь обратим внимание на особенную, русскую, “составляющую” мышления Илариона – на объяснение того, почему князь Владимир смог совершить такое великое дело: “Похвалимъ же и мы по силе нашей малыими похвалами велика и дивнаа сътворшааго нашего учителя и наставника, великааго кагана нашеа земли Володимера, вънука старааго Игоря, сына же славнааго Святослава, иже въ своа лета владычествующее, мужествомъ же и храборъством прослуша въ странахъ многах, и победами и крепостию поминаются ныне и словут. Не в худе бо и неведомее земли владычьствоваша, нъ въ Руське, яже ведома и слышима есть всеми четырьми конци земли. Сий славный от славныихъ рожься, благороденъ от благородныих, каганъ нашь Влодимер…” Это – объясняющая величие Владимира похвала его роду, роду княжескому. В церковной проповеди, какой является “Слово” митр. Илариона, она занимает относительно небольшое место, но хорошо заметна и очень важна. К вертикальной доминанте, направленной на Вечность, мы должны мысленно добавить вектор второго порядка, направленный на Прошлое; и равнодействующая стрелка Сознание окажется слегка отклонившейся в его сторону»[119] [119].

«Смелый нарушитель родовых норм, монах Феодосий, говорит князю как о законе о необходимости подчинения младшего брата старшему как отцу! В том же духе была сделана запись об этом событии в летописи: “А Святославъ седее в Киеве, прогнавъ брата своего, преступивъ заповедь отьню, паче же Божию”. Так сама “растворительница родов”, Церковь, стала, как видим, прилагать усилия, чтобы оградить правящий род от общей эрозии родовых устоев. Канонизацией в качестве святых мучеников князей-братьев Бориса и Глеба, отказавшихся от сопротивления их старшему брату и убийце Святополку (1015 г.), она освятила безусловное подчинение старшему в княжеском роде, даже если этот старший – злодей: образцовая для христиан кротость совпала в их поведении с самоотверженной верностью родовой этике. С этой канонизацией связано появление целого ряда литературных произведений, в которых влияния поэтики устной словесности вовсе не заметно, но хорошо видно стремление новыми средствами поддержать в княжеской среде старые нормы. Монах Нестор в Киево-Печерском монастыре преп. Феодосия написал “Чтение” о Борисе и Глебе, где, как отмечает Д.С. Лихачев, в его интерпретации эти княжичи-мученики “подали своей смертью всем русским князьям пример братской любви и покорности. Их устами провозглашен принцип старшинства: “Не отъиду, ни отбежю от места сего, ни паки супротивлюся брату своему, старейшему сущю”, – говорит Борис; “Ни пакы смею противитися ста-рейшому брату”, – вновь и вновь повторяет Борис”. И в летописи Борис на предложение дружины сесть в Киеве на освободившемся отцовском столе отвечает: “Не буди то мне вьзняти рукы на брата на старейша-го. Аще отець ми умре, то сей ми будетъ въ отца место”; и в Житии, носящем название “Сказание, и страсть, и похвала святую мученику Бориса и Глеба”, Борис говорит: “Се да иду къ брату моему и реку: Ты ми буди отьць, ти ми братъ и старей чьто ми велиши, господине мой?”

Естественным образом всю историю Древней Руси, покуда не прервется род правителей-Рюриковичей, святые братья-княжичи Борис и Глеб пребудут радетелями этого своего княжеского рода, помощниками своим родным: именно как “сродникам”, борющимся с иноплеменниками, они помогут свыше и Александру Невскому в битве на Неве со шведами, и Дмитрию Донскому в битве на Куликовом поле с Мамаем, и Иоанну Грозному при взятии Казани. Значит, даже в глазах авангарда в деле переориентации страны на Вечность верность Прошлому в сфере княжеского права осталась священным законом»[120] [120].

И теперь настало время привести свидетельство, которое ставит на прочный фундамент нами постулированную мысль о том, что идея «Третьего Рима» зародилась на Русской земле задолго до ее официальной письменной фиксации в посланиях Мисюря Мунехина великому князю Василию Иоанновичу.

«Сознание временности “временных” лет проявляется и в схожем названии Новгородской 1-й летописи (младшего извода): «Временник, еже нарицается летописание князей и земля Руския, и како избра Богъ страну нашу на последнее время…»[121] [121]. Идея избранности уже прозвучала! И прозвучала как соборное сознание всего русского народа, а не домысел книжника-одиночки.

«Как эпос по большей части – собственность всего кровно-культурно-родственного коллектива, так и летопись – собственность вероисповедно-родственного, одну княжескую или царскую кровь чтущего народа»[122] [122].

Эта же идея воплощалась в домонгольской Руси и в памятниках зодчества. Мы об этом говорили выше. Здесь еще раз напомним важный факт становления единодержавной идеологии, в памятниках белокаменного зодчества Суздальской Руси.

Казалось бы, после ордынского нашествия такие воззрения должны были кануть в Лету за отсутствием исторической перспективы действительно воплотить имперские чаяния на Руси в жизнь. Русь лежала в развалинах и потеряла полноценную государственную самостоятельность.

«В XIII веке княжеская Русь подверглась почти одновременному нападению с двух сторон: с Запада и с Востока. Через три года после взятия крестоносцами Константинополя, в 1207 г., папа Иннокентий III направил русским князьям послание, где говорилось: “Так как страна греков и их Церковь почти полностью вернулась к признанию апостольского престола и подчиняются распоряжением его, представляется заблуждением, что часть не соглашается с целым и что частное откололось от общего”»[123] [123].

Крайне важно и еще одно свидетельство, которое позволяет еще раз оценить «по достоинству» ставку Даниила Галицкого на Европу в его борьбе с Ордой.

После падения Царьграда «…папа потребовал, чтобы Польша, Орден, Швеция и Норвегия блокировали Русь и препятствовали ввозу в нее железа и любого оружия»[124] [124].

Агрессия с Запада носила планомерный и поступательный характер, который вряд ли мог укрыться от современников. Речь шла о долгосрочной войне против православного Востока.

«Это была не локальная, а вполне континентальная война: избиение латинян в Константинополе в 1182 г., последующий погром норманнами Фессалоник, захват крестоносцами Константинополя и образование на месте Византии Латинской империи, немецкие крестовые походы XIII в. на языческую Литву и на северные русские земли, нападения на них же шведов – все эти и подобные локальные столкновения западно- и восточноевропейцев оказались прелюдией к тому, что вскоре Европу с севера на юг – от Скандинавии до о. Крит – разрезала хорошо видимая линия фронта, над которой реяли католические знамена. Началось время борьбы с восточноевропейскими язычниками и “схизматиками”: “…именно с этого времени начинается новая волна крестоносного движения… идеологом ее, естественно, была римская курия, которая фактически возглавила широкомасштабное наступление против народов восточноевропейского региона от полярного круга до Босфора”»[125] [125].

В апреле 1257 г. римская курия инициировала подготовку крестового похода против Руси, обещая его участникам отпущение грехов. «25 января 1260 г. папа Александр VI призвал рыцарей Тевтонского ордена к походу против монголов и передал им в подчинение все русские земли, которые они во время похода завоюют. 21 марта и 8 апреля того же года папа повторил этот призыв в письмах к магистру Гартмуду фон Грюнбаху»[126] [126]. Мог ли не знать об этом князь Даниил Галицкий, который планировал опереться на помощь пап в своей антиордынской политике? «Политический и военный нажим шел рука об руку с экономическим проникновением на Восток: на южных морях – Венеции и Генуи, на севере – Ганзы. Проникновение это имело, как видно на примере Византии, Крыма и в какой-то мере Новгорода, и политические результаты. Не папская курия, конечно, была виновницей войны, но идеологическим центром и вдохновителем нападающей стороны она стала. Идеологическим центром защищающейся стороны оказался монашеский Афон и Константинопольский “Вселенский” патриархат, в чьем ведении была Восточная Европа. Когда Батый увел основную часть своих войск обратно на Восток, на Руси могла существовать альтернатива из двух зол – татар или литовцев и немцев. Русские города и земли, не вошедшие непосредственно в состав Монгольской империи, – Новгород, Псков, Волынь, Галич, Киев и распространившаяся и усилившаяся за счет ослабления Руси Литва – стали буфером между агрессивной католической Европой и северо-восточными русскими княжествами, теперь прикрытыми монгольской центральной властью и армией, сформированной монгольскими военачальниками. Но Псков был слаб, да и Новгород, раздираемый борьбой боярских группировок, терял сферы своего влияния и сдавал торговые позиции ганзейским городам; за галицко-волынское наследство скоро начнут борьбу Польша и Литва, причем последняя, воюя и с поляками, и с немцами, и с русскими, сама была полем борьбы за влияние между католиками и православными, а разгромленный татарами Киев сохранял свое значение лишь номинально – в названии митрополии “Киевская и всея Руси”. И хотя эти земли и амортизировали западный нажим, они делали это не ради Великой Руси, Владимира и Москвы. Наряду с внешними бедствиями и, конечно же, в связи с ними в трагическом XIII столетии происходят очень важные внутренние перемены в духовном строе Руси, потому что один из объектов этнообразующего культа, русский княжеский род, не сумевший дружно противостать завоевателям, оказался позорно разбит и унижен восточными завоевателями до рабского состояния»[127] [127].

Казалось бы, мечтам о самодержавной русской государственности не удалось сбыться. Нет самой государственности. Потенциальные носители царской харизмы вынуждены ездить на поклон к ханам в Орду. Естественным образом большая нагрузка в этическом самосознании легла на христианскую православную веру, при всем том, что потери Церкви были тогда неисчислимы: «Разрушены божественныя церкви, осквернены быша ссуди священии и святые кресты и святые книги, потоптана быша святая места, святители мечю во ядь быша, плоти преподобныхъмнихъ птицамъ на снедь повержени быша, кровь и отець и братья нашея, аки вода многа, землю напои», – говорит в своем скорбном Поучении 80-х гг. XIII века Серапион Владимирский и продолжает: «…князий нашихъ воеводъ крепость ищезе, храбрии наша, страха наполъньшася, бежаша…»[128] [128]. С чего же пришлось начинать собирать державу князю Александру, с какого исходного пункта?

«Не уберегшие свою страну князья, несомненно, потеряли уважение своих не защищенных ими подданных, и культ их рода, Прошлого-в-настоящем, естественным образом не мог не утратить часть своих прав в культуре, а приобрести их, значит, должна была Вечность-в-настоящем. Но главное, пропасть между ними, едва не исчезнувшая, расширилась и углубилась. Она так и осталась свойством русского надсознания, русской самоочевидности, вплоть до Нового, если не Новейшего времени: фольклор ведь так и не был допущен народом в материалы письма. В то время как в Скандинавии процесс записи песен скальдов и саг достиг своего апогея, на Руси всяческая культурная жизнь оказалась сильно заторможена. В существовании на Руси богатого фольклора и до этого, и после сомневаться не приходится. И некоторое его влияние на письменность продолжалось в XIV–XV вв. Но его влияние уже несколько иного, нежели прежде, характера. Вместе с окончанием XIII в. ушла из жизни значительная часть языческих традиций, имевших наибольшее отражение в письменной литературе, – традиций княжеского рода»[129] [129]. Начинать пришлось с чистого листа.

Татарское нашествие смело остатки языческой культуры Древней Руси. Возрождаясь после нашествия, Русь возрождается уже всецело христианской страной.

В.Л. Комарович отметил, что княжеские родовые имена исчезают «одновременно с внецерковной молитвой предку в поколении сыновей Александра Невского в конце XIII столетия»[130] [130].

Безусловно, рубеж окончательного воцерковления русской государственности связан неслучайно с именем и деятельностью князя Александра и может быть отнесен на счет совершенно осознанной новой политики. Такой вывод напрашивается из анализа наименования сыновей княжеского рода. «Остаткам языческой культуры на Руси золотоордынское “иго” причинило, кажется, более серьезный урон, чем церковной вере. Само это бедствие воспринималось тогда как наказание за грехи. А одним из грехов должно было представляться современникам как раз то, что и составляло особенность предыдущей эпохи, – сближение художественного Прошлого с художественной Вечностью, языческой и церковной культур почти до исчезновения пропасти между ними»[131] [131].

Пастыри в то время неустанно напоминают пасомым о необходимости решительно и бесповоротно отказаться от всех пережитков язычества.

Об этом тоже ясно говорит, обращаясь к пастве, Серапион Владимирский: «Аже еще поганьского обычая держитесь: волхованию веруете… Печаленъ есмь о вашемъ безумьи, молю вы, отступите делъ поганьскыхъ»[132] [132].

Здесь необходимо процитировать слова, которые относят к митрополиту Кириллу, чья судьба тесно переплетена с жизнью святого князя Александра и чьи воззрения, несомненно, оказали определенное влияние на политический и духовный выбор князя. Вот что пишет по этому поводу автор «Истории русского народа» Н.А. Полевой: «Ряд святителей русских есть почти непрерывный ряд светил, утешительных во мраке прошедшего. Они не знали страха, огражденные саном своим, и истина была словом их среди ужасов самого свирепого рабства. “Какой прибыток получили мы, оставив правила Божии?” – говорил Кирилл на Соборе Владимирском. “Не рассеял ли нас Бог по лицу всей земли? Не пали ли сильные наши и князья острием меча? Не отведены ли в плен чада наши? Не запустели ли святые Божии церкви? Не томимы ли мы на всякий день от безбожных и нечестивых поганых? Все сия совершилась за то, что мы не храним святых правил”. Когда же сказаны были эти слова?.. В 1274 году! Так религия питала мысль о спасении Отчизны, утешала надеждою освобождения и до того слила мысль об Отчизне и Церкви в понятие русса, что они не различались у него более: умирая за князя и Отчизну, он умирал и за Церковь Божию с надеждою венца мученического. Мысль эта достигла нашего времени. С 1261 года ханы ордынские позволили учредить даже в Сарае особенного епископа и причт духовенства, ибо в сем месте пребывания ханов всегда бывал съезд русских всякого звания и многие русские жили там даже постоянно. Словом, христианскую веру должно почесть главнейшим, если не единственным средством спасения, сохранившим бытие Руси. Русс покорствовал, унижался духом, терял свою национальность, принимал обычаи, нравы, одежду своего властителя, но помнил, что он христианин, и оставался руссом и христианином, пока религия не повела его в открытую борьбу против поганого властителя и не указала ему победы»[133] [133].

Необходимо также подчеркнуть, что «…своей цели такого рода проповеди, по-видимому, достигали: не с тех ли пор, как Русь оказалась поделенной татаро-монголами и литовцами, языческим Востоком и языческим Западом, и постаралась оставить позади свое “поганьство”, “православный” (или “православные”) на века сделалось обращением русских друг к другу… Святой благоверный великий князь Александр Невский (один из первых, чье родовое имя нам неизвестно), герой того времени, святой, представляется не как герой-полководец, защитник своих рода и земли от шведов и немцев, а как политик, – один из тех, кто сделал возможным православно-христианское возрождение страны, начавшееся через поколение после него, несколько десятилетий спустя. Ведь он имел полную возможность примкнуть к римско-католическому миру, к чему приглашал его, предлагая даже королевскую корону, римский папа Иннокентий IV, повести совместную с рыцарями-крестоносцами борьбу против татаро-монгольской Золотой Орды, в том числе, значит, против Великой Руси. Читаем в его Житии: “Некогда де придоша къ нему послы от папы из великаго Рима, ркуще: “Папа нашь тако глаголет: Слышахом тя князя честна и дивна, и земля твоя велика. Сего ради прислахом к тебе от двоюнадесятъ кардиналу два хытрейша – Агала-да и Гемонта, да послушаеши учения ихъ о законе Божии”. Князь же Александръ, задумавъ съ мудреци своими, въсписа к нему и рече: “От Адама до потопа, от потопа до разделения языкъ, от разделения языкъ до начала Авраамля, от Авраама до проития Иисраиля сквозе море, от исхода сыновъ Иисраилевъ до умертвия Давыда царя, от начала царства Соломона до Августа и до Христова рождества, от рожества Христова до страсти и воскресения, от въскресения же его и на небеса възшествия и до царства Константинова, от начала царства Константинова до первого збора и седмаго – си вся добре съведаемь, а от вас учения не приемлемъ”. Они же възвратишяся въсвояси”. Прими князь Александр папское предложение, как принял его Даниил Галицкий, Православию в Новгороде пришлось бы в течение следующих столетий туго, как во Львове. Любопытно, что с целью убедительно ответить папе, показать, что у нас есть своя христианская культура, князь просто открыл русскую книгу – по всей видимости, Хронограф – и сделал оттуда выписку. Затем Александр Невский сознательно пошел на унижение своего княжеского достоинства ради сбережения страны с ее Православием, с ее Вечностью в настоящем, подчинив свободный Новгород Золотой Орде. Он оказался единодушен с митрополитом Кириллом, ушедшим из “свободного” Галича в подтатарский великорусский Владимир, где они и встретились. Благодаря таким людям XIII в., как еп. Серапион Владимирский, князь Александр Невский и митрополит Кирилл, в середине XIV в. началось очередное духовное и культурное возрождение Руси. Без осуществленной ими “подготовки” это было бы совершенно невозможным»[134] [134].

Следствием этой «подготовки» стало восхождение Руси к своей исторической миссии – быть Третьим Римом. О таком потенциале северного соседа догадывались и наиболее чуткие в духовном отношении иерархи Византии. «Русский путешественник отметил в 1347 г. в Константинополе, что исихастский патриарх, Исидор Бухир (1347–1349) “велми любит Русь”»[135] [135]. Мы можем предполагать, что эта любовь первоиерарха не носила исключительно личный характер и не была обусловлена никаким значимым событийным рядом. Вероятно, перед нами свидетельство уже устоявшейся традиции восприятия в Византии ее северного соседа.

Действительно, не только русское средневековое правосознание пришло к выводу о законности наследия именно русским православным народом власти Рима Ветхого и Рима Второго, соединив их в Русском царстве – Третьем Риме. Подобным же образом взирали на Русский Север и из Византии, предчувствуя неминуемый закат града Константина.

«Русские для исихастов – “ромеи”, как считающиеся подданными византийского императора и входящие в юрисдикцию Вселенского патриарха; Московский великий князь – “благороднейший” и “любезный сродник”… императорского величества, а “святейшая митрополия Киевская и всея Руси”, обладающая обширнейшим уделом и правящая многочисленным народом, прославляющим имя Божие, приемлет особую честь от святой Божией церкви, которая всячески хочет промышлять о ней и оказывать ей свое содействие и помощь, тем более что она имеет в соседстве много нечестивых и огнепоклонников»[136] [136].

В вере в свое предназначение поверженная татарами Русь черпала силы для возрождения. Нам трудно переоценить роль Александра Ярославича в этом поворотном моменте русской истории, когда Русь действительно становилась Россией.

Деятельность князя Александра и его потомков воскресила в православном народе былое почитание княжеского рода – как Богом данного. Вот что писал автор летописного «Слова о житьи и о преставлении князя Дмитриа Ивановича, царя Рускаго». Автор настойчиво величает великого князя Дмитрия «царем Русским», в чем нельзя не усмотреть продолжения традиции, берущей начало в домонгольской Руси, и начала окончательного оформления этой идеи в отчеканенную формулировку «Москва – Третий Рим». Пиетет перед правящим родом передается следующими строками текста: «Сий убо князь Дмитрий родися от благородну и честну родителю – сынъ князя Ивана Ивановича и матерее великые княгини Александры. Внук же бысть православного князя Ивана Даниловича, събирателя Руской земли, корене святого и Богом насаженаго саду, отрасль благоплодна и цвет прекрасный царя Володимера, новаго Костянтина, крестившаго землю Русскую, срордник же бысть чюдотворцю Бориса и Глеба»[137] [137].

Российские Рюриковичи – явление поистине уникальное. Соборный лик династии – это воины и политики, государственные деятели и подвижники благочестия, епископы и монахи.

Мифический образ Владимира, отраженный в былинном эпосе, «бездеятельного» монарха языческой древности, конечно, далек от реального князя Владимира – крестителя Руси. Владимир Святославич явил собой образ деятельного князя-полководца. Но важно другое. Даже на уровне мифологического сознания, имеющего дохристианские корни, князь на Руси воспринимался как сакральный владыка. Такое воззрение на природу верховной власти нашло продолжение и в христианскую эпоху, и не только на Руси. В послании сыну князя Дмитрия Донского князю Василию от константинопольского патриарха есть важный идеологический пассаж: «Невозможно иметь церковь и не иметь царя». В контексте письма позиция патриарха предельно понятна. Он требует от московского князя почитать византийского императора как верховного правителя всех православных христиан. Нет сомнения, что такое воззрение на суть царской власти сложилось в Византии очень давно, еще во времена Юстиниана. Однако данная мысль, будучи хорошо известна и владетельным домам православных государств Восточной Европы, получила неожиданное для византийцев развитие. С падением Царьграда и с формированием независимых православных церквей на Балканах и на Руси мысль об обязательности царской власти для православных славян стала вполне своей, получила легитимизацию. И нет ничего удивительного в том, что средневековый человек ретроспективно воспринимал князя Владимира русским царем, который в действительности был независимым правителем крупнейшей державы мира и инициатором ее крещения, буквально став «новым апостолом» для русских славян. Для времени Александра Невского такой взгляд на суть княжеской власти на Руси получил определенное развитие и, в принципе, мог бы получить и законченное духовное и политико-юридическое оформление в виде определенного акта интронизации, если бы не власть Орды, чьи ханы рассматривали себя в качестве верховных владык Руси, ее царей. Только невозможность открыто бросить вызов претензии ордынских ханов на царский титул сдержало на Руси развитие полноценного монархического института верховной власти, идея которой была глубоко осознана и уже принята русским религиозным и политическим сознанием в канун монгольского нашествия на Русь. Не будучи титулованным царем, Александр Ярославич, реальный, исторически достоверный, в качестве Богом данного верховного вождя воспринимался русским религиозным сознанием как во время его жизненного пути, так и в особенности позднее. Князь явил собой удивительный синтез и мифологического образа неодолимого и благочестивого богатыря, и исторический тип христианского просветителя и отца народа, став на века живым сердцем его национального бытия, главным символом династии русских царей.

Тема единодержавия и преданности христианской вере есть краеугольные камни в сознании средневекового человека, которые единственно и легитимизировали само понятия истинного царствия. Именно единодержавная политика Александра позволяет нам видеть в нем предтечу царского достоинства московских государей, которое получило свой законченный законный статус при венчании на царство государя Иоанна Васильевича Грозного в 1547 г. В политическом смысле князь Александр сосредоточил в своих руках власть над всей Русью, за исключением Галицкого княжества и Черниговских земель – наследия Ольговичей, предвосхитив и предопределив рождение единодержавия в Московской Руси. В нем же мы обнаруживаем фигуру, ставшую судьбоносной в момент исторического выбора Руси между монголами и Западом, выбора, который в итоге стал выбором веры князя Александра, вслед за свои предком князем Владимиром подтвердившего свою преданность православию и предопределившего дальнейшее историческое и культурно-самобытное развитие Великороссии, ее политическое своеобразие и ее историческую миссию.

Для верного понимания тех условий, в которых князь Александр Невский осуществлял свой судьбоносный, цивилизационный выбор пути Русской государственности, который стал началом исторического процесса, приведшего к осознанию великорусским народом себя носителем особой исторической миссии – быть последним в мировой истории оплотом Православия и Православной государственности, нам необходимо внимательным образом проанализировать события в Юго-Западной Руси, которая имела преимущественно лучшие «стартовый возможности» для становления нового духовного и идеологического центра собирания Руси под знаменем православного царства, чем Ростово-Суздальский Север.

Ключевыми фигурами в XIII столетии на юге Руси были два князя: Роман Мстиславович и его сын Даниил.

Фактический материал для верного понимания политики Романа Мстиславовича и Даниила Галицкого, который позволяет целостно представить психологический портрет князя Даниила, дает нам «Галицкая летопись», а вернее жизнеописание князя Даниила Романовича. Это жизнеописание создается в конце 40-х – начале 60-х годов XIII столетия на Юго-Западе Руси, в столице Галицко-Волынского княжества – городе Холме. В начальной статье Галицко-Волынской летописи сказано «По смерти же великого князя Романа, приснопамятного самодержьца всея Руси». Фрагмент этот датируется либо серединой XIII в. – временем работы над «галицкой частью» Галицко-Волынской летописи, либо (самое позднее) концом XIII столетия»[138] [138]. Необходимо помнить, что «Жизнеописание Даниила Галицкого» дошло до нас в составе Ипатьевского летописного свода, составленного в начале XIV столетия в Южной Руси. В него вошли три летописи – «Повесть временных лет», освещавшая события из ранней истории восточных славян и до начала XII века; «Киевская летопись», охватившая весь XII век; и «Галицко-Волынская летопись» – от начала и до конца XIII века, первая часть которой и есть, собственно, «Жизнеописание Даниила Галицкого». «Чтобы сделать из “Жизнеописания” летопись, составителю свода пришлось внести в него характерную для летописания хронологию и разбить цельное повествование по годам. Характерно, что привнесенная в княжеское жизнеописание хронология не только сохранила свою “чужеродность”, но и имеет значительные ошибки»[139] [139].

Особое внимание мы уделяем личности князя Даниила Романовича как современника и политического соратника Александра Невского. Отметим, что князь Даниил дольше всех других князей лелеял мечту о военном решении «татарского вопроса», полагая, что таковое решение в принципе возможно. Началом судьбоносного выбора Даниилом пути внешнего противодействия татарам была его вовлеченность в европейские политические комбинации, связанные с борьбой за «австрийское наследство». И в этой борьбе за земли, столь далекие от исторических судеб русского племени, Даниил стал одним из главных действующих лиц. Но проблема состояла как раз в том, что он не был главным действующим лицом, хотя, вероятно, не всегда отдавал себе в этом отчет.

В 1235 г. в венгерском городе Секешвехерваре состоялись коронационные торжества по случаю вступления на венгерский трон сына короля Андрея II – Белы. «В так называемом Венгерском хроникальном своде XIV в., именуемом также Иллюстрированной, или Венгерской, хроникой, отмечается, что “истинный русский князь” Даниил во время торжественной процессии “со всей почтительностью вел впереди (королевского) коня”. На основании приведенного свидетельства, которое можно понимать как выполнение Даниилом ритуала, выражающего признание над собой сюзеренитета короля, в новейшей литературе делается вывод о принятии волынским князем в 1235 г. вассальных отношений по отношению к Беле IV»[140] [140].

Этот факт говорит о том, что участие Даниила в борьбе за «австрийское наследство», завершившейся в истории победой Габсбургов, могло быть не совсем самостоятельным решением. Напомним, что все это происходило за два года до начала татарского нашествия на Русь. Сам этот факт недооценивался, а равно и не анализировался в научной литературе под углом зрения становления новой, стержневой идеологической парадигмы воссоздания государственности после татарской катастрофы. Одновременно факт этот необходимо учитывать и при оценке коронации Даниила Галицкого венцом, присланным римским первосвященником.

В 1237 г. канцелярия Священной Римской империи начинает именовать Даниила Галицкого не герцогом, а королем Руси. Это существенное изменение статуса Даниила в западноевропейской «табели о ранге» связано с его разрывом с австрийским герцогом Фридрихом и переходом в лагерь императора Фридриха II. Не углубляясь в перипетии борьбы за «австрийское наследство» в Европе, укажем, что получение от императора Фридриха II королевского титула означало для Даниила Галицкого прекращение вассальной зависимости от венгерского короля Белы. Но получение королевского титула от императора Священной Римской империи делало Даниила и далее заложником западной дипломатии, выражаясь современным политическим языком. Бела, имея свои виды на Австрию, продолжал рассчитывать на помощь Даниила. В 1247 г. он вызвал Даниила для переговоров в Прессбург, нынешнюю Братиславу.

Между коронацией Белы и встречей в Прессбурге пролегла историческая пропасть русской истории – до и после татарского нашествия. Прошло уже пять лет после того, как орды Батыя прошли через Южную Русь в своем походе к «последнему морю». Вероятно, многое изменилось и в самом князе Данииле, и в его подходах к западной политике.

«Даниил Романович не был лишь пассивным наблюдателем на переговорах в Прессбурге. Напротив того, он весьма наглядно заявлял собственные претензии на австрийский престол, мотивируя их своим родством с Фридрихом Бабенбергом, бывшим, как и волынский князь, потомком византийского императора Исаака II. Описывая внешний облик Даниила Романовича, прибывшего для участия в переговорах, Галицко-Волынская летопись указывает на весьма примечательную деталь: князь предстал перед послами императора облаченным в “кожюхъ оловира Грецького и кроуживы златыми плоскоми ошитъ”… Цель Даниила была достигнута. Своим пышным видом он произвел сильное впечатление на послов германского императора: “Немцем же зрящимъ, много дивящимся”. Во время официальных переговоров случился настоящий дипломатический скандал: германские послы, а вслед за ними и король Бела стали уговаривать русского князя снять с себя роскошный греческий наряд и переодеться в другое платье, более согласующееся с “обычаемъ роускимъ”. В итоге Даниил соглашается переодеться и надевает на себя “порты”, предложенные венгерским королем. За свою уступчивость галицко-волынский князь, похоже, потребовал солидную компенсацию. Явный намек на некую сумму в виде отступных князю звучит в обращенных к нему словах венгерского короля о том, что он не пожалел бы и “тысяще серебра”, если бы Даниил явился на переговоры одетым “обычаемъ роускимъ отцовъ своихъ”»[141] [141].

В этих фактах мы видим, что в тяжелый период, который переживает вся Русь, Даниил вступает в сложную политическую комбинацию, цель которой – перспективы австрийского престола. В качестве аргументов перед своими противниками Даниил пользуется тем же арсеналом претензий на царское достоинство, которым пользовался и его отец для отстаивания независимости Руси и ее нового статуса на политической арене после падения Царьграда. Однако сознательное противопоставление себя латинскому Западу, столь характерное для политики Романа Мстиславовича, в политике его сына не находит продолжения. В определенном смысле будущая судьба Юго-Западной Руси предрешена именно этим «западническим» разворотом политики Даниила Галицкого. Кульминацией такого выбора стала коронация Даниила. Справедливости ради нужно сказать, что это решение нелегко далось князю.

Нежелание русского князя принимать корону от папы в летописи подчеркивается неоднократно: Даниил не раз отказывался от коронации, ссылаясь на свою занятость более важным делом – борьбой с татарами: под 6763 г. (1255) летописец говорит о двух подобных случаях, произошедших в разные годы. Подобное поведение галицко-волынского князя вызывает недоумение у современных исследователей. «Как известно, – пишет И. Паславский, – королевская корона, полученная из рук папы римского, в политических отношениях того времени была настоящим “королевским подарком”, т. е. политическим отличием, за которое западные правители боролись подчас долгие годы. А тут галицко-волынский князь, получив такое предложение папы, сам же отверг его». Это было «событие, возможно, единственное в Средние века, когда наделяемой короной сам отказывался ее принять»[142] [142].

Несомненно, важную роль в решении Даниила играл татарский фактор, ведь галицко-волынский князь был тогда вассалом хана, и принятие короны от папы означало открытый вызов Орде. Однако едва ли будет правильно искать объяснение упорному нежеланию Даниила короноваться лишь в контексте русско-ордынских отношений. Свою роль здесь играло то недоверие, которое галицко-волынский князь испытывал к папе и, в частности, к обещаниям Рима предоставить Руси реальную военную помощь в борьбе с монголо-татарами. В этих условиях враждебная по отношению к Даниилу и его сыну Роману позиция, занятая папой Иннокентием IV в деле урегулирования спора за «австрийское наследство», не могла не привести к еще большему охлаждению отношений русского князя с римским первосвященником и спровоцировать Даниила на демонстративный дипломатический шаг – отказ встречаться с послами папы, привезшими ему королевскую корону, и, следовательно, отказ от самой коронации.

«Даниил Романович, судя по всему, предпринимал в свое время определенные усилия, чтобы заручиться поддержкой папы в предстоящей борьбе за Австрию, опираясь при этом на посредничество своего главного союзника в австрийских делах – венгерского короля Белы IV. В письме от 9 мая 1252 г. король заверял папу в том, что не пожалеет труда, дабы склонить князя Даниила к переговорам с Римом об унии»[143] [143].

Мы вправе полагать, что венгерский король давал обещания папе, имея для этого определенные основания. Весьма вероятно, что Даниил сам давал такие обещания королю Беле частным порядком.

Отметим, что позиция Даниила отличалась определенными колебаниями однажды выбранного курса, что может быть объяснено сложной военно-политической ситуацией вокруг его княжества. В не менее сложной ситуации оказывался князь Александр Невский. Однако мы видим прямую и неуклонную политическую линию Александра Невского, выбранную единожды и воплощаемую в жизнь в то же самое время в таких же сложных исторических условиях. Продолжая отвечать на ранее поставленный вопрос, почему не Галич, а Владимир-на-Клязьме стал центром созидания единого монархического русского государства, центром собирания державы Рюриковичей домонгольского периода в новое государственное тело, укажем для ответа на этот вопрос на противоречивую политическую линию Даниила по отношению к папе Иннокентию IV.

«…В описываемое время Даниил Романович и со своей стороны предпринимал меры по налаживанию отношений с Иннокентием IV. В 1252 – начале 1253 г. он вел переговоры с папой об организации нового крестового похода, направленного против татар, представлявших угрозу для всех христианских народов Европы. Результатом этих переговоров, надо думать, стало обращение папы весной 1253 г. к правителям и рыцарям Руси, Моравии, Чехии, Сербии и Поморья с предупреждением о новом большом наступлении татар на христианские страны и призывом ко всем, кого это наступление могло затронуть, объединиться под знаком креста и встать на пути татар. Участники нового крестового похода получили от папы такие же духовные привилегии, какие предоставлялись участникам Крестовых походов в Святую Землю»[144] [144].

Антирусская политика папского престола в австрийском вопросе стала для князя Даниила глубоким разочарованием. Вероятно, именно обидой можно объяснить неприятие Даниилом короны, привезенной папскими послами. Даниил заставил себя долго уговаривать польских князей и бояр во главе с князем Болеславом Стыдливым, выступавшим своего рода посредником и поручителем в деле принятия русским князем короны из рук папы. Даниил вынудил Болеслава, который уже серьезно опасался папского гнева за «нештатную» ситуацию, обещать реальную военную помощь против татар. «Да бы прялъ бы венец, а мы есмъ на помощь противоу поганыхъ»[145] [145].

Краковский князь предпринял все усилия, чтобы склонить Даниила к принятию короны. Колебания Даниила продолжались несколько месяцев. «Точная дата самой коронации неизвестна. В папских архивах не обнаружено документов, позволяющих ее установить. В Галицко-Волынской летописи рассказ о коронации помещен в статье 1255 г. Однако эта дата не вызывает доверия исследователей. В датировке коронации Даниила историки опираются на краткое известие Рочника Красиньских: “В год Господень 1253 Даниил, князь Руси, короновался королем”». У нас нет возможности доподлинно знать, как воспринимал этот акт сам Даниил. Понимал ли он, что оказанная ему честь и милость есть в определенном смысле рискованная по последствиям сделка, чреватая опасностями для суверенности Галицкой Руси в самом ближайшем будущем. Определенно, помня антилатинскую позицию отца, Даниил, конечно, должен был тяжело переживать эту сделку с религиозной совестью, оправдывая ее суровой политической необходимостью. Впрочем, автор «Жизнеописания Даниила Галицкого» дает такую трактовку этому событию, которая, вероятно, исходила от самого князя: «Венец от Бога принял в церкви святых апостолов»[146] [146]. В этом сообщении мы видим не только постулат о богоданности княжеской власти, в целом выраженный еще в Повести временных лет («Бог дает власть кому хочет, ибо поставляет цесаря или князя Всевышний тому, кому захочет дать»), и не только точку зрения средневекового писателя о провиденциальности важных исторических событий, но и своеобразное религиозно-нравственное оправдание князя перед современниками и потомками.

В рассказе Галицко-Волынской летописи, посвященном коронации Даниила, есть и еще одна интересная подробность. По словам летописца, мать Даниила также убеждала его принять папскую корону. «Ономоу же одинако не хотящоу, и оубеди его мати его, и Болеславъ, и Семовитъ, и бояре Лядьскые…»[147] [147].

Летописец считает, что влияние матери было велико, выше, чем влияние поляков, обещавших военную помощь против татар. Вероятно, мать Даниила также была заинтересована именно в западном векторе политики сына. Необходимо отметить и еще один немаловажный факт. Начало переговоров Галицких князей с папским престолом по времени совпадает с переговорами, которые проходили по инициативе Рима об объединении Западной и Восточной церквей, с властями Никейской державы и Болгарии. Наиболее активная фаза этих переговоров приходится на начало 1250-х гг. Таким образом, вопрос об унии с Римом одновременно обсуждался в Никее и в Галицко-Волынском княжестве. Во второй половине 1253 г., когда шли переговоры о коронации и церковной унии в Кракове, а затем в Холме, из Никеи в Рим было отправлено посольство, уполномоченное для заключения унии на условиях, предварительно согласованных сторонами. В вопросе о принятии унии Даниил, совершенно очевидно, шел в фарватере византийской дипломатии. И в этом он кардинальным образом разошелся с позицией Александра Невского, который в тех политических условиях оставался последним государем, готовым отстаивать принцип независимости православия. Не может быть никаких сомнений в информированности Александра об этих событиях и его сознательного исторического выбора стать последним властным, политическим оплотом независимой Православной церкви, что в итоге и предопределило исторические и цивилизационные судьбы Северо-Восточной и Юго-Западной Руси.

«По-видимому, задержка церемонии коронации Даниила и терпеливое ее ожидание папскими послами, доставившими корону, но в течение целого полугодия не имевшими возможности исполнить свою миссию, были связаны с ожиданием Холмским двором известий из Никеи, подтверждающих окончательное согласование условий союза с Римом и отправку полномочных представителей для заключения договора с папой. Думать так позволяет участие в коронации русского православного духовенства. По словам Галицко-Волынской летописи, Даниил принял корону “от отца своего папы Некентия и от всихъ епископовъ своихъ”. Русское духовенство с самого начала участвовало в переговорах с Римом. По свидетельству Плано Карпини, привезенные им предложения папы князья Даниил и Василько обсуждали со своими епископами. Необходимость контактов с Никейскими властями в столь важном для мировой политики и судьбы Восточной церкви момент объясняется… поездкой в Никею ближайшего сподвижника Даниила Романовича Кирилла, выдвинутого галицко-волынским князем в качестве кандидата на киевскую митрополичью кафедру. В 1246 г. на пути в Никею он достиг Венгрии, где исполнил еще одно поручение Даниила, став посредником в заключении брака между его сыном Львом и дочерью короля Белы IV Констанцией. За содействие в заключении этого брака Бела обещал Кириллу проводить его “оу Грькы с великою честью”. Кирилл, судя по всему, успешно исполнил свою миссию в Никее, подтвердив готовность князя Даниила Галицкого строго следовать целям проводимой Никейским двором внешней политики. Наградой за это стало утверждение Кирилла новым киевским митрополитом, произведенное патриархом. Вернувшийся на Русь в сане митрополита, Кирилл через некоторое время прибыл в Суздальскую землю»[148] [148]. Переезд митрополита Кирилла на Север предопределил дальнейшую судьбу всей Русской государственности, окончательно сместив центр политической силы с Юга на Север.

Здесь действительно перед нами ключевой, судьбоносный момент русской истории, долгое время остававшийся недооцененным по достоинству нашей исторической наукой. Отъезд Кирилла и тот факт, что он связал свою дальнейшую судьбу не со своим «благодетелем» князем Даниилом, а с Александром Невским, заставляет нас смотреть на него как на первого человека, который верно оценил трагические последствия политических компромиссов между православным Востоком и папским Западом. Уход Кирилла в Суздальскую землю – это взвешенное политическое решение в пользу того исторического выбора духовного и политического пути, который был совершен Северной Русью в лице князя Александра Невского, вне зависимости от того, личное ли это было решение Кирилла или он выполнял волю патриарха, поставившего его митрополитом всея Руси в Никее.

Вполне вероятно, что в Никее Кирилл мог обсудить с византийцами и вопрос его будущего пребывания в качестве митрополита всея Руси. Из Степенной книги мы узнаем, и у нас нет повода не доверять этой информации, что, начиная с князя Романа и впоследствии, при его сыне Данииле, Галицкие князья стремились при сохранении контроля за городом Киевом перенести столицу в Галич. Вполне вероятно, что в Никее Кирилл не встретил понимания в данном вопросе у византийцев, которые и спустя сто лет после этого продолжали рассматривать Киев и митрополичью кафедру в нем как единственный легитимный общегосударственный и общецерковный центр Руси. Стольным князем Киевским с 50-х годов XIII века был Александр Невский. Пребывание рядом с великим князем, видимо, и было предписано митрополиту Киевскому и всея Руси Кириллу. Вполне вероятно, что по этой причине князь Даниил не считал своего ставленника Кирилла «перебежчиком», но вынужден был согласиться с позицией патриаршего престола.

Мы далеки от мысли считать Кирилла тем вдохновителем, который и способствовал выбору Александра неуклонного стояния в православной вере перед лицом всеобщего краха православных государств на политической арене тогдашнего мира. Вероятнее всего, этот выбор был сделан Александром самостоятельно, и именно он привлек к себе митрополита Кирилла, который до своего поставления в митрополиты стал невольным участником и свидетелем политической комбинации, которая превращала последние остатки православного мира в Юго-Западной Руси в провинцию Запада и папского престола.

Отказ Александра от переговоров по поводу унии с папскими посланниками и приезд к нему киевского митрополита Кирилла есть вещи не просто связанные, но и безусловно предопределившие будущую судьбу именно Северной Руси как Третьего Рима.

Принципиальным для нашего исследования является установление авторства вышеупомянутого «Жизнеописания Даниила Галицкого».

«К горькому сожалению, большинство древнерусских литературных произведений не сохранили имен своих создателей, в том числе и “Жизнеописание Даниила Галицкого”. Их приходится восстанавливать, когда это возможно, по отдельным, иногда косвенным признакам… Их не очень много, поскольку автор не ставил целью себя обнаружить, но они благоприятным образом согласуются и дополняют друг друга. Речь пойдет об авторе первой редакции “Жизнеописания”, который избрал и непривычный жанр, и создал свой повествовательный стиль, отказался от привычной хронологии и сам описал значительный отрезок жизни своего князя: с 1205 года до начала 1247 года. Последняя статья его сочинения повествует о возвращении Даниила Романовича из Орды и заканчивается сообщением об отъезде названного Даниилом митрополита Кирилла на поставление к патриарху в Никею. Последовавший за этим 16-летний перерыв в работе над “Жизнеописанием” дает право предположить существование определенной связи между этой поездкой Кирилла и прекращением работы над сочинением. Как известно, после возвращения из Никеи в 1250 году, то есть после поставления в митрополиты, Кирилл, не заезжая в Галицкую Русь, отправился к Александру Ярославичу Невскому во Владимиро-Суздальское княжество»[149] [149].

Мы еще раз должны отметить, что не имеем источников, чтобы доподлинно судить о том, сам ли Кирилл принял такое решение, получил ли он на то прямые указания в Никее или данный ход был заранее согласован с Даниилом Романовичем. Последнее исключить нельзя. Даниил был близким родственником Александра. Отец Александра Ярослав и Даниил были женаты на родных сестрах – дочерях Мстислава Удатного – Ростиславе (?) и Анне.

Подозрение об авторстве Кирилла не только «Жизнеописания», но и участии в составлении «Жития Александра Невского» в силу определенной стилистической близости этих памятников давно было отмечено отечественной историографией и нашло свое аргументированное подтверждение в работах А.В. Майорова. Если это так, а к такому выводу мы можем склоняться не только в силу стилистической, но и идейной близости памятников, то перед нами встает величественный образ митрополита Кирилла, ставшего в годину тяжелейших испытаний для нашего Отечества рядом с Александром Невским, разделив ответственность и судьбу за нелегкий, но единственно верный исторический выбор. Можно выдвинуть и вполне резонное предположение, что инициатива общецерковного прославления князя Владимира Святославича как символа величия, духовного, культурного и территориально единства Русской земли тоже могла принадлежать митрополиту Кириллу. «Церковное прославление Владимира следует относить, скорее всего, ко времени великого князя киевского Александра Ярославича и митрополита Кирилла II. В 1249 г., как известно, Александр получил ханский ярлык на Киев и Русскую землю. С этого времени он стал великим киевским князем и вполне обоснованно мог считать себя главой всех русских князей. Новый государственный статус давал Александру юридические основания на исполнение любых общерусских мероприятий. И.И. Малышевский, понимая недостаточную легитимность предложенной им канонизации Владимира усилиями удельного князя и его архиепископа, высказал предположение, что союзником благочестивого князя в этом деле являлся киевский митрополит Кирилл (1243–1281). Будучи креатурой Даниила Романовича, он будто бы усердно примкнул к Александру Невскому и содействовал учреждению почитания св. Владимира сперва на Волыни, откуда был родом, а затем и в других землях Руси»[150] [150].

Конечно, без влияния митрополита Кирилла такое решение не могло состояться. Инициатором мероприятий по канонизации мог быть и князь Александр. «Причисление Владимира к лику святых могло произойти в 1249 г., когда Александр стал великим киевским князем, или в 1252 г.»[151] [151], когда он получил ярлык «на старейшинство в братии» и, став великим князем владимирским, переселился в стольный град Владимир.

В эти же годы происходят серьезные по своей судьбоносности события, которые предопределили историческую роль и место во всемирной истории маленького литовского племени, сыгравшего тем не менее серьезную роль в становлении и развитии единодержавной русской государственности. В 1246 г. литовский князь Миндовг, впервые объединивший литовские племена в единое государственное образование, принимает православие. Но уже в 1252 г. крестится в «латинскую веру». Чуть позже князь возвращается в лоно языческой веры предков. Совпадение дат с началом путешествия будущего митрополита Киевского Кирилла в Никею и годом, непосредственно предшествовавшим принятию короны Даниилом Галицким, не может быть случайным.

Для дальновидных политиков Европейского континента казалось окончательным падение православия и православной Византийской империи и торжество латинства и Рима в рамках общехристианской цивилизации. Византия и Запад, казалось, стояли на пороге слияния, – слияния, в котором православие должно было быть всецело поглощено латинством. Развитие отношений между Римом и Никейской империей было тому ярким подтверждением.

Свой вклад в налаживание взаимоотношений между никейским императором Иоанном III и папой Иннокентием IV внесла жена венгерского короля Белы IV Мария Ласкарина, сестра первой супруги Иоанна Ватаца Ирины. В этом свете становится понятным активное участие матери Даниила в деле его коронации, византийской царевны Евфросинии-Анны, чьи доводы сыграли важную роль в решении Даниила о принятии короны из рук папских легатов. «Галицко-Волынская княгиня, несомненно, должна была поддерживать отношения со своей родственницей в Венгрии (Мария Венгерская приходилась Евфросинии Галицкой двоюродной племянницей) и быть в курсе ее посреднических усилий в переговорах Никеи с Лионом и Римом»[152] [152].

Принятие Даниилом короны, конечно, означало не полное и безоговорочное подчинение Риму, но признание за папой роли верховного арбитра, в том числе в вопросах владельческих прав, что существенным образом суживало ареал суверенных прав европейских католических владетельных особ. Кроме того, для «Романовичей это неминуемо влекло за собой отказ от причитавшихся им по матери прав на “австрийское наследство” и прекращение борьбы за престол Бабенбергов, который, по замыслу папы, должен был достаться другим претендентам. Неслучайно коронация Даниила совпадает по времени с отъездом из Австрии его сына Романа Даниловича и разрывом брака последнего с Гертрудой Бабенберг»[153] [153].

Политическое лавирование Даниила между Никеей и Римом не могло продолжаться долго. Судьба заставила Даниила делать важный политический выбор еще раз. «Отказ от унии с Римом Никейского императора в самое короткое время вызвал соответствующую реакцию Галицко-Волынских князей. Об этом можно заключить из письма к Даниилу Галицкому папы Александра IV, датированного 13 февраля 1257 г. Папа горько сетовал на то, что князь “духовные и мирские благодеяния церкви предал забвению и к милостям ее оказался совершенно неблагодарным”. Понтифик призывал Даниила к “повиновению” и “должной заботе” о Церкви и направлял к нему двух послов – епископов Оломоуцкого и Братиславского, которым поручал, наложив на князя церковное взыскание, вернуть его на “истинный путь”»[154] [154].

У нас нет оснований считать коронацию Даниила Галицкого свидетельством его полной переориентации на Запад и Римскую церковь и разрыв с православием. Его политический курс шел в фарватере курса Никейской империи и вместе с ним делал крутые повороты, которые не могли, конечно, исправить или отменить тот непреложный факт, что в угоду политическому моменту Никейские императоры и Галицкий князь шли на серьезные компромиссы в делах веры там, где князь Александр Невский проявил непреклонность, что в конечном итоге и привело в тому политическому результату в исторической перспективе, а именно к сохранению не только православия в Северо-Восточной Руси, но и самобытных государственных институтов, что позволило возродиться Руси именно на Северо-Востоке и продолжить исторический путь к единодержавию.

Кстати говоря, у Даниила вскоре после коронации появилась возможность понять всю тщету своего замысла опереться в политическом и военном противостоянии Орде на папский престол. Во-первых, к 1252 г. наметился папско-ордынский союз. Во-вторых, в 1255 году папа Александр IV разрешил литовскому королю Миндовгу, принявшему за четыре года до того католичество, воевать Галицко-Волынскую землю. Папа и Даниил поняли, что коронация не привела к желаемому результату. Даниил не начал процесса латинизации своего княжения, а папы не собирались вступать в конфликт с могущественными монголами.

Подводя итог сказанному, мы должны еще раз проследить те этапы становления идеи преемственности по отношению к Константинополю, которая ярко заявила о себе в русских княжествах в самом начале XIII века, заложив прочный идеологический фундамент и определив в общем и целом абрис идеи Русского централизованного государства, и оценить роль в становлении этой идеологии как духовного вектора исторического развития Руси князей Мономахова дома и великих князей XIII столетия, бывших современниками и сподвижниками – Даниила Галицкого и Александра Невского.

Князь Александр Невский, его политическая фигура, является важнейшим конструктивным элементом той идеологемы, которая именно в его время стала приобретать четкие очертания духовно-политической парадигмы. Князь Александр не просто олицетворяет собой те эпохальные изменения, которые происходили на Руси в XIII столетии, но и сам становится ведущим фактором этих изменений. Его историческая фигура выявляет себя в качестве объединяющего символического образа и самой эпохи, и вышеупомянутых изменений, а также становится первой в ряду русских князей, с которым историография московского периода связывала появление единодержавной власти на Руси, преодолевшей кризис ордынского нашествия.