Вооруженные силы – неотъемлемый атрибут почти любого независимого государства. Они обслуживают интересы государства, выполняя функцию организованного насилия, направленного, по идее, вовне. Даже если отсутствует внешняя опасность для данного государства либо сами по себе вооруженные силы так слабы, что не могут обеспечить безопасность страны, наличие армии важно как символ государственности. В принципе, оборона страны от внешнего врага и вооруженная защита национальных интересов за рубежом является основной функцией «человека с ружьем», в каком бы уголке мира ни проходила его служба. Однако само наличие стройно организованной, достаточно многочисленной вооруженной массы не может не оказывать разнообразного влияния на политическую жизнь страны. Следует помнить, что армия и флот обладают почти полной монополией на вооруженную силу. Если считать, что вооруженные силы – лишь инструмент государственной власти, то их вмешательство во внутреннюю политику страны может мыслиться только в форме активной или пассивной поддержки существующего правительства. Вооруженные силы не всегда выступают лишь как слепое орудие гражданских властей, те или иные группы военнослужащих могут иметь собственные взгляды на общественно-политическую жизнь в стране. Ни полиция, ни спецслужбы, как правило, ничего не могут противопоставить вооруженным силам, если те решаются выступить на политической арене с оружием в руках. При определенных обстоятельствах вооруженные силы (целиком или отдельные их части) могут выступить как против существующего политического строя вообще, так и против политической группировки, стоящей у власти. Они не только могут исполнять роль послушного орудия гражданских политиков, но и быть самостоятельной политической силой внутри страны, определять ее политический и, в известных случаях, социальный строй. Разумеется, совершая вооруженное выступление, армия и флот отражают интересы тех или иных классов и социальных групп, но это не закрывает для них возможность сохранять достаточно большую свободу действий. История великих держав знает не так много примеров прямого вмешательства вооруженных сил во внутреннюю политику за последние 200 лет, однако история второстепенных государств, особенно бывших колоний, дает громадное число примеров вмешательства армии в политические дела.

С одной стороны, вооруженные силы кажутся полностью зависимыми от гражданских властей. Объем финансирования армии и флота, размеры и способы комплектования, выбор мест базирования, постановка целей и задач, назначение высшего руководства, выработка общих принципов организационной структуры – все это формально определяется решениями гражданских политических институтов.

В то же время флот (как и сухопутная армия) представляет собой в значительной степени автономный от гражданского государственного аппарата организм, способный не только сопротивляться вмешательству верховной власти в сферу своей компетенции, но и активно влиять на внутреннюю и внешнюю государственную политику.

Методы такого влияния могут быть различными. Это и открытый военный мятеж, и его потенциальная угроза, и манипулирование страхом гражданских властей перед возможным народным выступлением возмущением. К таким методам также относится воздействие общественного мнения военной среды (прежде всего, офицеров, а в определенные периоды и массы рядовых) или личное воздействие представителей армии и флота на отдельных лидеров страны, владение эксклюзивной информацией и знаниями, возможность интерпретировать понятие «целесообразность» при распределении средств, отпускаемых на оборону. Представители вооруженных сил могут повлиять на общественное мнение в стране, рисуя образ врага или друга, убеждая население в практической ценности тех или иных решений в области военного строительства и т. д. Известны случаи, когда военное руководство активно поддерживало или даже инициировало целенаправленные пропагандистские кампании, как например, «пропаганда флота» в Германии начала XX века.

Чтобы пролить свет на очерченный круг вопросов, следует выделить три типа вооруженных сил, в зависимости от их положения в политической системе конкретной страны: традиционный, революционный и политический. При этом можно будет выявить некоторые присущие им черты и попытаться определить, к какому типу относились отечественные вооруженные силы 10-20-х гг. XX в., а заодно оценить возможные альтернативы их политического развития. Решить вопрос о политической роли вооруженных сил невозможно без рассмотрения особенностей формирования и службы их личного состава, его материального положения и бытовых условий. Наконец, рассмотрение структур морского управления и их взаимоотношения с высшими и центральными органами государственной власти позволит увидеть подробности работы аппарата управления военно-морскими силами.

Русско-японская война продемонстрировала несоответствие между организационно-штатной структурой центральных учреждений морского ведомства, «мозга» русского флота, и теми задачами, которые ставила перед ней жизнь. Было бы неверным видеть в этом признак особой отсталости отечественного военно-морского управления, так как система руководства флотом большинства крупных морских держав того времени страдала теми же недостатками, что и русская: чрезвычайной сложностью, запутанностью, нечеткостью разделения сфер компетенции. В лучшую сторону выделялись, пожалуй, только германская и японская системы морского управления, что отмечалось уже современниками, однако, в силу специфичности их организации, вряд ли можно было целиком пересадить на русскую почву одну из них.

Сразу после окончания войны с Японией перед руководством русского флота встало два главных вопроса: выбор новой судостроительной программы, реорганизация центрального и местного морского управления.

Определение программы судостроения потребовало принять целый ряд важнейших решений о выборе стратегических ориентиров, поиске финансовых средств и т. д. В результате решили строить линейный флот в первую очередь на Балтике, так как это открывало возможность отправки сильной эскадры в любую точку земного шара. Кроме того, наличие такой эскадры обеспечило бы господство в Финском заливе, без которого ставилась под угрозу оборона столицы империи от возможного немецкого десанта. При отсутствии русских морских сил в балтийских водах могла сложиться ситуация, когда в случае восстания в Финляндии власти не смогут перебросить в великое княжество достаточно войск. Революционный взрыв в Финляндии считался тогда весьма вероятным из-за наступления на автономию великого княжества, развернувшегося после поражения первой российской революции. Сократить планы строительства линкоров было психологически трудно еще и потому, что дредноуты в то время строили все страны, имевшие для этого хотя бы призрачные возможности, – вплоть до Бразилии, Аргентины, Турции и даже Греции. Представить себе Россию, не строящей линейные корабли, казалось «не только странно, но и просто ниже достоинства русского патриота, потому что признание или сознание этой необходимости нераздельно с понятием о русском патриотизме»[1180].

Вместе с тем необходимо признать, что выбор иного курса: строить меньше линкоров и не на Балтике, а на Черном море, был теоретически вполне допустим. Можно представить себе ситуацию, когда в 1909 г. было бы принято решение заложить всего два линкора на Балтике вместо четырех и одновременно еще два дредноута в Николаеве. Полный отказ от строительства линейного флота на Балтике, конечно, в то время был невозможен. Затем можно было отказаться от закладки четырех «черноморских» линкоров и четырех линейных крейсеров типа «Измаил». Такое решение позволило бы сэкономить до 200 млн руб., что составляло 6,5 % годового бюджета России 1913 г., тогда как расходы Военного и Морского министерств в 1910-1913 гг. в среднем достигали 423 млн руб. и 163,5 млн руб. в год, соответственно. Высвободившиеся за счет сокращения судостроительной программы средства можно было бы направить на усиление вооружения армии. Например, удалось бы сократить количество орудий в артиллерийских батареях с восьми до шести, при увеличении количества батарей; позволило бы усилить армию гаубицами, увеличить мобилизационный запас снарядов и т. д. Однако эти меры могли повлиять на ход боевых действий только в первые недели войны. Существенное усиление мощи армии могло быть следствием лишь глубокой индустриализации страны. Так что, какое тактическое решение не приняло бы правительство, потратило бы оно несколько больше денег на флот или отдало их армии – это не изменило бы общего печального для России итога ее участия в грандиозном мировом конфликте. Недостаточно развитая промышленность, отсталое сельское хозяйство и глубочайшие социальные противоречия не могли стать базой для успешного ведения мировой войны.

Наиболее дискуссионным вопросом в реорганизации центрального и местного морского управления был выбор принципиальной схемы организации центральных органов. Эта проблема была тесно переплетена с личными и групповыми интересами морских офицеров, занимавших высокие посты. Так, например, реализация концепции, предложенной А.Ф. Гейденом, означала для него возможность занять пост фактического руководителя флота и морского ведомства в качестве начальника МШ ЕИВ. Другим примером может служить столкновение начальника МГШ Л.А. Брусилова и морского министра И.М. Дикова. Принципиальных расхождений между их проектами практически не было, и тот и другой отстаивали идею разделения ведомства на несколько независимых друг от друга частей, связанных лишь общим подчинением императору или генерал-адмиралу. Единственным существенным различием этих проектов являлось лишь то, что по И.М. Дикову руководящую роль в ведомстве должен был играть ГМШ, а по Л. А. Брусилову – МГШ. Точно также и спор между А.А. Эбергардом и И.К. Григоровичем шел о положении МГШ в системе центрального управления. В результате была реализована схема, в которой МГШ занял место лишь одного из равноправных подразделений министерства. Такой исход можно было предвидеть заранее, так как слишком большой объем власти начальника МГШ, предоставление ему права личного всеподданнейшего доклада неизбежно умаляло влияние морского министра. В самом МГШ, по-видимому, вполне искренне увлекались германской организацией флота и морского ведомства, так что нельзя приписывать упорное отстаивание начальниками этого учреждения идеи разделения ведомства на три равноправные части лишь их своекорыстным расчетам. Восхищение молодых штабных офицеров немецким флотом подпитывалось еще и явной англофобией некоторых из них. Регулярные жалобы представителей МГШ на притеснения, даже «гонения» этого органа со стороны министров нельзя понимать слишком буквально – даже И.М. Диков, остро полемизировавший с Л.А. Брусиловым, относился к штабу вполне корректно. Более того, возможно, что если бы министр меньше прислушивался к мнению МГШ, то реорганизация пошла бы энергичнее, но затянувшийся спор с Л. А. Брусиловым стал фактором, отсрочившим проведение преобразований в жизнь.

Стремление сотрудников МГШ повысить служебный вес своего учреждения до возможного предела было свойственно не только русскому Морскому министерству. «…Перед мировой войной мы уже считаемся с фактом, когда “мозг армии” выявил стремление вылезть из черепной коробки армии и переместиться в голову всего государственного организма»,[1181] – писал Б.М. Шапошников о Генеральном штабе Австро-Венгерской армии. Еще сильнее эта тенденция проявлялась на родине современной штабной службы – в Германии, а также и в «Азиатской Германии» – Японии. Почти все сотрудники МГШ были новичками в береговых учреждениях флота. Отсюда их горячность, невыдержанность, убежденность, что именно они знают верную дорогу, которая выведет русский флот к славе и могуществу.

В 1905-1914 гг. своеобразным антиподом МГШ в Морском министерстве являлся ГМШ. Его руководителей отличало стремление сохранить в своих руках максимальное влияние на ход дел в ведомстве, тогда как офицеры МГШ вынашивали планы полного упразднения этого органа. Естественно, что по мере обострения конфликта с МГШ морские министры начинают опираться на Законодательную часть ГМШ, которая и разрабатывает «Положение об управлении флотом и морским ведомством» и «Наказ Морскому министерству» в 1910-1911 гг. Конфликт между двумя штабами обсуждался и в тот период. Так, Е.И. Алексеев, Н.Н. Ломен и Ф.К. Авелан весной-летом 1906 г. независимо друг от друга пришли к мысли о необходимости слить ГМШ и МГШ, но различными способами.

В истории реформирования морского ведомства периода 1905-1914 гг. можно выделить три этапа. Первый приходится на 1905-1908 гг., когда под влиянием первой российской революции подвергаются реорганизации высшие государственные учреждения. Происходят столь важные изменения структуры центрального военно-морского управления, как создание Морского Генерального штаба, восстановление поста морского министра и появление должности товарища морского министра. 1905-1908 гг. были периодом разработки принципиальной схемы организации морского ведомства в целом и его составных частей. В 1905-1908 гг. были осуществлены первые, весьма скромные, преобразования структуры морского управления: введен пост товарища морского министра, выделен из ГМШ Морской Генеральный штаб и учреждена Канцелярия морского министра.

В то время, когда пост морского министра занимал И.М. Диков, был принят предлагавшийся им план реорганизации ведомства. Тогда же были сделаны первые попытки воссоздания флота, определена принципиальная схема реорганизации, намечен план других преобразований, как то: реформа Морского корпуса, создание школ юнг, формирование частей морской пехоты, учреждение института палубных офицеров. К концу лета 1908 г. были готовы «Положение об управлении Морским министерством» и «Наказы» его подразделениям. Однако неожиданная отставка

И.М. Дикова вызвала остановку в проведении разработанных проектов в жизнь. Вероятно, если бы он остался на своем посту, морское ведомство было бы реорганизовано уже в начале 1909 г. Сам министр, несмотря на преклонный возраст, был достаточно деятелен.

С приходом нового морского министра С.А. Воеводского разработка проектов началась заново. Она была завершена при И. К. Григоровиче – видимо, наиболее выдающемся морском министре последнего царствования. В 1910-1914 гг. наконец-то было окончательно определено место морского и военного ведомств в системе государственного управления, произошла реорганизация структуры самого Морского министерства. Были отвергнуты проекты разделения министерства на три автономные части и предложения усложнить структуру центрального аппарата за счет создания новых отделов и раздробления их функций. Надежды МГШ занять руководящее положение в министерстве не оправдались. За основу были взяты существовавшие «Положение» и «Наказ», разработанные в предшествующий период. Недостаток финансирования сказался и здесь: введенные в октябре 1911 г. временные штаты министерства укладывались в старую сумму, отпускавшуюся на центральный аппарат до преобразования. В полном объеме новые штаты были введены только с 1 января 1917 г., всего за несколько недель до Февральской революции и за несколько месяцев до начала новой радикальной реорганизации морского ведомства летом 1917 г.

Реорганизация, проведенная в октябре 1911 г., меняла структуру ведомства в меньшей степени, чем предлагалось представителями МГШ. Большое влияние на проведение преобразований в жизнь оказывал финансовый фактор: введенные в октябре 1911 г. временные штаты министерства укладывались в старую сумму, отпускавшуюся на «дореформенный» центральный аппарат. Строительная часть и УДРВС оказались в подчинении ГМХУ только из-за недостатка средств. По той же причине неоднократно откладывалось формирование частей морской пехоты, коренная реорганизация системы военно-морских учебных заведений, перевод младших классов МКК в Севастополь и т. д.

Определенное влияние на ход событий в морском ведомстве оказывали личные качества его высших руководителей, прежде всего, министров и начальников МГШ. Бескомпромиссная позиция А.А. Бирилева по вопросу о разделении ведомства на три автономные части, хотя и стоила ему министерского поста, но не позволила реализовать предложения А.Ф. Гейдена. Конфликт И.М. Дикова и Л.А. Брусилова не способствовал достижению компромисса между требованиями МГШ и позицией министра. Дружеские отношения С.А. Воеводского, С.П. Дюшена и А.А. Эбергарда стали одной из причин сглаживания острых углов в отношениях МГШ, Законодательной части ГМШ и морского министра. Подводя итоги деятельности И. К. Григоровича по преобразованию Морского министерства, следует подчеркнуть, что его решительность сыграла в деле перестройки ведомства важную роль.

Когда же в итоге многолетних споров, дискуссий, столкновений интересов, закулисных интриг, бесконечных совещаний и согласований, сотен записок в 1905-1914 гг. Морское министерство нашло свое место в изменившейся системе государственных учреждений Российской империи, дни существования самой империи были уже сочтены. Февральская, а затем Октябрьская революции открыли новую главу в истории страны и в истории «мозга» русского флота.

Русский флот к началу 1917 г. представлял собой, на первый взгляд, достаточно крупную военную силу. Создавалось впечатление, что военно-морской организм Российской империи функционирует вполне нормально, не хуже, чем в других воюющих странах. Можно было подумать, что все идет по накатанной колее – и жизнь личного состава, и боевая подготовка, и повседневная управленческая деятельность руководящих органов флота. Вооруженные силы империи «традиционного» типа, – с их внешней аполитичностью, сплоченным и пронизанным корпоративным духом офицерским корпусом, безликой солдатской и матросской массой, – функционировали, по меньшей мере, два столетия, и представлялось, что так будет всегда.

Но то была лишь иллюзия. Грянул Февраль 1917 г., и начался распад государственных институтов Российского государства, в том числе и военно-морских сил. Через процесс распада «традиционных» вооруженных сил началось складывание армии и флота «революционного» типа. Перед военнослужащими впервые в их жизни встал вопрос политического выбора – какой власти они собираются служить? Чьи интересы защищать? «Человек с ружьем» осознал себя единственной решающей силой в стране, от воли которого зависело, кому стоять у власти. Стечение целого ряда обстоятельств поставило матросов Балтийского флота «на острие главного удара» революции. Не случайно в массовом сознании Октябрьская революция ассоциируется с образом матроса в бушлате, перепоясанном пулеметными лентами.

Весной-летом 1917 г. идет быстрый рост демократических, выборных органов на флотах. Комитеты и съезды собирали не только матросы, но и инженеры Морской строительной части, и даже канцелярские служащие. Характерно, что матросы, подражая рабочим, ставили в это время вопрос об улучшении их материального положения, хотя по сравнению с бытом солдат сухопутной армии быт моряков был обставлен значительно лучше. Центральные органы управления флотом в 1917 г. продолжали жить своей тихой канцелярской жизнью – самым «животрепещущим» вопросом, обсуждавшемся «под шпицем», стала проблема замены мужского канцелярского труда женским и реорганизация ГМШ.

Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде привело к власти в стране радикальную революционную силу – большевиков. Среди балтийских матросов они в то время пользовались широкой поддержкой. Казалось бы, предстояла кардинальная смена личного состава центральных учреждений, полная их ломка и создание на их месте чего-то принципиально нового. Однако в первые же дни после победы лидеры большевиков повели себя очень конструктивно. Начинаются переговоры с адмиралом Д.Н. Вердеревским о принятии им управления Морским министерством, только после его отказа фактическим наркомом по морским делам становится П.Е. Дыбенко, но управляющим Морским министерством все равно назначается адмирал М.В. Иванов. Надо отметить, что никто из руководства морского ведомства не принял участия в первых попытках пассивного сопротивления советской власти (в саботаже чиновников), а морские учебные заведения не были замешаны в юнкерском мятеже 27-29 октября 1917 г. Складывается впечатление, что сложилось своеобразное перемирие между революционными матросами и руководством ведомства, когда самой острой формой протеста против революции становился уход в отставку.

Новые люди, пришедшие в руководство флотом, удивительно быстро перенимали традиции учреждений, в которые они пришли работать. Основой этой преемственности стал флотский патриотизм, присущий рядовым матросам в не меньшей мере, чем бывшим офицерам. Характерно, что один из первых приказов ВМК в январе 1918 г. был посвящен организации архивного дела на флоте, а в марте того же года существенно расширяются штаты Центрального архива морского ведомства, и это на фоне общего сокращения аппарата ведомства. Было бы формализмом считать, что после того, как постановлением СНК 22 февраля 1918 г. учреждается Народный комиссариат по морским делам, а Верховная морская коллегия становится его Коллегией, «была завершена ликвидация буржуазного аппарата и созданы прочные основы нового, советского военно-морского аппарата»[1182]. Невозможно провести резкую черту между «старым» и «новым» аппаратом, во всяком случае, в морском ведомстве. Своеобразным символом такой преемственности стало производство по постановлению Первого флотского съезда М.В. Иванова в контр-адмиралы, Ф.Ф. Раскольникова – в лейтенанты, И. И. Вахрамеева – в офицеры.

Неординарные личности, выдвинутые революцией, наложили неизгладимый отпечаток на ту эпоху. Из моряков отметим профессионального революционера Ф.Ф. Раскольникова, адмиралов В.М. Альтфатера, Е.А. Беренса, А.В. Нёмитца, А.М. Щастного, матросов И.И. Вахрамеева, П.Е. Дыбенко. Да и один из известнейших лидеров контрреволюции – А.В. Колчак тоже носил морскую форму. Законы развития революции неумолимы. Вооруженная сила стала настолько важна и самостоятельна в своем политическом выборе, что она попала под пристальное и недоверчивое внимание гражданских властей. Гибель А.М. Щастного показала, что «революционные» вооруженные силы должны либо слепо подчиняться высшей власти, либо сами брать власть и возносить на высшие государственные посты своих ставленников. Никакого «третьего пути» у армии и флота «революционного» типа не могло быть.

Руководители Советской России пытались искать принципиально новые подходы к решению тех или иных проблем государственного строительства, но обращались к традиционным способам. Попытка построить вооруженные силы на совершенно новых основаниях чистой идейности и полной добровольности провалилась. Собственно, список видных большевиков, которые увлеклись этой красивой идеей, был не столь длинен – Н.И. Подвойский, Н.В. Крыленко, П.Е. Дыбенко. Уже в марте 1918 г. был взят курс на строительство регулярных вооруженных сил. Назначение Л.Д. Троцкого наркомом по военным и морским делам и устранение от руководства армией и флотом Н.В. Крыленко и П.Е. Дыбенко стало важной вехой на этом пути.

Ранней весной 1918 г. определилось и отношение высшего руководства Советской России к «старым специалистам», в нашем случае – к офицерам флота. Был взят курс на привлечение их на службу Республике рабочих и крестьян. От них требовали беспрекословной лояльности, а не публичных покаяний. Количественные данные показывают, что большинство кадровых офицеров старого флота пошло во время Гражданской войны на службу в РККФ, при этом они руководствовались как патриотическими идеями, так и материальной заинтересованностью. Впрочем, в «верхах» мало кто сомневался в необходимости поставить «специалистов» в приемлемые материальные и моральные условия. Важно отметить, что советское правительство, вводя новые оклады денежного содержания в начале 1918 г., постаралось не ущемить флотских офицеров, и материальное положение подавляющего большинства из них не только не ухудшилось, но даже улучшилось по сравнению с началом осени 1917 г. Во время Гражданской войны материальное положение моряков (как офицеров, так и матросов), конечно, ухудшалось, но этот процесс шел параллельно с усилением хозяйственной разрухи и военных тягот для всего населения Советской России. Больнее всего по бывшим офицерам било лишение привычного бытового обслуживания на кораблях, сопровождавшееся сарказмами матросов по поводу неумения «господ» обслуживать себя. Постепенно командному составу РККФ были возвращены традиционные привилегии (типа освобождения от физических работ, особого питания, пользования кают-компанией) и, наконец, в декабре 1921 г., знаки различия. Этот процесс подталкивался самими бывшими офицерами, которые ставили перед командованием флотом и политическим руководством страны вопрос о восстановлении авторитета командного состава.

Сами «старые специалисты» в большинстве своем стремились уклониться от активного участия в Гражданской войне. Они предпочитали оседать в штабах или на невоюющем Балтийском флоте, а не рвались на речные флотилии. О той роли, которую играли «старые специалисты» в высшем руководстве военно-морскими силами Советской республики, говорит хотя бы состав совещаний, определявший канцелярскую политику ведомства осенью 1920 – весной 1921 г. Судя по тому, кто выступал на совещаниях, «выдвиженцы» практически не принимали участия в обсуждении и присоединялись к решению, которое вынашивалось «старыми военспецами». Бывшие офицеры выражали свое мнение вполне свободно. У руководства ведомством оказались не просто бывшие офицеры, а люди, пропитанные духом Морского Генерального штаба, независимо от того, служили они в нем до революции, как М.А. Петров, или не служили, как Б.Б. Жерве. Стремление установить главенствующее положение МГШ в системе управления морским ведомством – идея, которую отстаивали представители МГШ с момента основания штаба в 1906 г. Генштабисты постоянно искали образцы за границей. Если до Первой мировой войны эталоном для «младотурок Генерального штаба» был германский флот, не только количественно сильный, но и производящий впечатление хорошо организованного и технически оснащенного, то теперь эталонным стал английский, который победой в войне доказал свое превосходство над немецким. В данном случае, конечно, речь идет не о действительных сильных и слабых сторонах военно-морской организации Германии и Великобритании, а о том впечатлении, которые они производили на офицеров русского флота. Во взглядах этих людей революция ничего не изменила, и они продолжали отстаивать свои идеи в 1921 г. с тем же упорством, что и за пятнадцать лет до этого, в совершенно иной обстановке. Подобные настроения были свойственны не только морякам, но и руководителям авиации, которые также обращались к английскому опыту.

Рабочие и крестьяне в черных бушлатах и бескозырках с глубоким подозрением, а иногда и с ненавистью смотрели на специалистов, на синих кителях которых были слишком ясно видны следы от споротых погон. В этом чувстве слилась и память о прежних обидах, и разочарование от сознания того, что снова на командных и штабных должностях «сидят» вчерашние господа. Недоброжелательная атмосфера, а иногда и травля бывших офицеров в РККФ в годы Гражданской войны шла не сверху, а снизу. В то же время официально созданный институт политического контроля над командным составом – комиссары, не были поставлены в исключительное положение. Уровень их материального обеспечения и фактические полномочия были довольно скромными, а если вспыхивали конфликты между комиссаром и начальником учреждения, высшее руководство флота зачастую становилось на сторону начальника, а не комиссара. Как ни странно, новый удар по «красным командирам» нанесла демобилизация флота по окончании Гражданской войны. Документы показывают, что в ходе нее были уволены в запас или ушли сами практически все те, кто выдвинулся на командные посты из матросов. Постепенное вытеснение бывших офицеров с командирских мостиков и из штабов началось позднее, с середины 20-х гг., когда подросли выпускники военноучебных заведений Красного Флота.

Овладение старым государственным аппаратом со стороны новой власти потребовало усиления «властной вертикали». В результате быстро нашли свой конец выборные органы, расцветшие в 1917 – начале 1918 г., пример чему являют Законодательный совет морского ведомства и Верховная морская следственная комиссия. Они появились на волне демократизации вооруженных сил, претендовали на значительную власть и независимость от руководства ведомством, но очень скоро пришли в противоречие с необходимостью централизации и дисциплины и были легко упразднены, несмотря на то что формально их ликвидация была узурпацией власти Всероссийского флотского съезда. Такая же судьба постигла выборные организации чиновников, а в конце 1918 г. и судовые комитеты. Эпоха выборных учреждений постепенно ушла в прошлое, что было характерно не только для морского ведомства или для вооруженных сил, а вообще для всей системы власти в Советской России. Как отмечал известный английский историк Э. Карр, «рабочий контроль последовательно выполнил две задачи. Он сломал старый порядок, враждебный революции, и, будучи доведенным до своего логического завершения, продемонстрировал, помимо возможности противоречия, необходимость новых форм контроля, более жесткого и централизованного»[1183]. Если учесть, что под «рабочим контролем» автор понимал разнообразные формы участия выборных органов в управлении предприятиями и учреждениями, то останется только согласиться с Э. Карром и отметить применимость его вывода не только к гражданской сфере, но и к вооруженным силам.

Мучительный поиск организационных форм центрального управления РККФ имел свою логику. Прежде всего, в 1918-1922 гг. завершались процессы внутриведомственной борьбы, начавшиеся значительно раньше, сразу после Русско-японской войны. Так, ликвидация ГМШ была задумана офицерами МГШ еще в 1906 г., а осуществилась в конце 1918 г. С другой стороны, начались эксперименты по усовершенствованию государственного аппарата. Зачастую эти эксперименты ставились людьми, не имевшими административного опыта, и поэтому результаты таких проб не впечатляли. Фоном всех реорганизаций 1918-1919 гг. было сокращение центрального аппарата, что ставило очень жесткие рамки организационному творчеству. Открылось поле для реализации самых разных проектов реорганизаций, которые были созданы еще задолго до революции, но по разным причинам лежали под сукном. Среди проектов весны-лета 1918 г. и планы полной ликвидации параллелизма в государственном аппарате, со слиянием всех медицинских, строительных, авиационных органов в особые центральные учреждения. Особое место в череде этих планов занимает идея превратить советское морское ведомство в сколок с британского, что позволяло сделать Л. Д. Троцкого «первым лордом Адмиралтейства» и удачно вписать традиционную структуру управления флотом в новые политические реалии.

Именно тогда, весной 1918 г. впервые появилась идея слить военное и морское ведомства, подчинив флот сухопутной армии. Эта мысль вызвала ужас не только у бывших адмиралов, но и у вчерашних матросов. Началась борьба за самостоятельность морского ведомства, которая велась с переменным успехом, но к началу 20-х гг. не принесла морякам победы. Морское ведомство постепенно начинает терять отдельные структуры – санитарную часть, морскую авиацию, которые уходят в подчинение других центральных учреждений. Любопытно отметить, что и в белом лагере происходили параллельные процессы реорганизации морского ведомства, однако, они не были доведены до конца, возможно, из-за слишком короткого периода существования белых государственных образований на территории России.

В 1918 г. МГШ и центральный аппарат морского ведомства все больше замыкался в канцелярской работе, не имевшей прямого отношения к разгоравшейся Гражданской войне. Видимо, это было связано не только с логикой бюрократической работы ради самой работы, но и с тем, что офицеры штаба не горели желанием принимать участие в конфликте, который казался им междоусобицей. Перебои со связью, импровизированный характер речных флотилий, к которым трудно было применить рецепты «военно-морской науки», давал возможность генштабистам замкнуться в канцелярской «башне из слоновой кости» и выждать результатов внутреннего конфликта в стране.

В 1919 г. в значительной мере наступил организационный хаос: создание, а затем упразднение МО РВСР, реорганизация МГШ, которая едва была проведена, как тут же начала пересматриваться, создание штаба коморси, постоянные попытки сокращения штатов. Видимо, в результате этих событий МГШ потерял работоспособность и на смену ему пришел Штаб коморси (впоследствии – Штаб всех морских сил Республики).

Говоря об организации взаимодействия флота и сухопутной армии, то ее механизм в 1919 г. был, на первый взгляд, скопирован с дореволюционных образцов. ВМУ при ПШ РВСР, а затем и Штаб коморси стали аналогом МШС образца 1916 г. Однако, в 1919 г. был сделан важный шаг, на который не решились за три года до этого – был взят курс на ликвидацию МГШ и превращение полевого органа – Штаба коморси, а позднее Штаба всех морских сил, в единый орган оперативного руководства. МГШ оставалось только одно – превратиться в орган управления тылом и постепенно исчезнуть.

Важно отметить, что хотя формально МО РВСР был коллегиальным органом, в нем была установлена та степень единоначалия, которая только и была возможна в тогдашних вооруженных силах Советской России, – МО РВСР состоял из фактического командующего ВМФ (В.М. Альтфатер) и комиссара при нем (Ф.Ф. Раскольников). В Красной Армии высшее военное руководство сохранило (хотя в значительной степени и на бумаге) гораздо больше черт коллегиальности – в составе РВСР числилось по 10-15 человек. В конечном итоге во главе флота оказался один человек – командующий всеми морскими, речными и озерными силами Республики с комиссаром при нем. Штаб коморси слился с МГШ в Морской штаб Республики, чем была достигнута такая же степень единства управления ведомством, как и перед Первой мировой войной.

Постепенно в конце 1918-1919 гг. упорядочивается система управления флотами и флотилиями. Судовые комитеты были распущены, созданы РВС флотов и флотилий, главную роль в которых играли командующие, а «политические члены» – второстепенную.

В 1919 г. предпринимаются попытки создать в морском ведомстве новые структуры, идея которых была позаимствована в сухопутной армии. Речь идет о ВВМИ. В принципе, то был вполне дееспособный орган, возглавляемый опытным и авторитетным начальником – С.В. Зарубаевым. Особых причин для ликвидации ВВМИ осенью 1919 г. не было, свою роль сыграло упразднение сухопутного аналога ВВМИ – ВВИ.

Можно сделать наблюдение, что когда при составлении организационных схем вставал вопрос о сокращении штатов и экономии, как правило, шли по пути ликвидации целых учреждений, либо по пути соподчинения отдельных учреждений. Очевидно, возможен был и другой путь – сохранение организационной схемы при сокращении личного состава, однако, такой путь выглядит менее эффектно в глазах руководства, а, кроме того, сокращение учреждений позволяет несколько сократить ставки руководителей подразделений.

Следует обратить внимание на то, что упрощение структуры центральных морских учреждений имеет свою логику. В случае сокращения флота (как числа кораблей, так и личного состава) такое упрощение становится неизбежным. Например, в 60-80-е гг. XIX в., когда флот также резко сократился, сначала произошло слияние всех центральных подразделений в Канцелярию Морского министерства. В начале 80-х гг., когда флот стал расти, были созданы ГУКИС и МТК, при отсутствии органа стратегического планирования для флота, роль которого в определенной степени играл ГМШ, занимавший ключевую позицию среди центральных органов управления флотом. Не случайно именно начальник ГМШ был третьим лицом в морском ведомстве после генерал-адмирала и управляющего Морским министерством[1184]. Фактически, выделение Чусоснабфлота в особое центральное учреждение означало появление аналога ГУКИС. Морской Генеральный штаб при этом должен был играть роль старого ГМШ, с поправкой на больший вес оперативно-стратегических вопросов в его деятельности. При слиянии Гламортеха с МГШ, как предлагал в конце 1920 г. А.В. Нёмитц, структура управления советским морским ведомством приблизилась бы к структуре, существовавшей в 1867-1885 гг., когда важнейшим органом центрального управления флотом оставалась Канцелярия Морского министерства. Сокращение и упрощение центрального аппарата морского ведомства, которое намечалось после окончания Гражданской войны, имело довольно близкие параллели в истории реорганизации русского Морского министерства после Крымской войны.

Безусловно, самым острым вопросом, обсуждавшимся в морском ведомстве в конце Гражданской войны, был вопрос о его подчинении сухопутному начальству. Проблема эта не была новой – еще после русско-японской войны, при создании МГШ, его инициаторы стремились блокировать возможность создания единого для вооруженных сил Генерального штаба[1185].

В принципе, говоря о существовании отдельного от сухопутного морского ведомства, следует учесть, что его бытие было оправдано в эпоху, когда взаимодействие сухопутной армии и флота происходило эпизодически, а главной задачей военно-морских сил были самостоятельные операции. При наличии сильного флота, способного действовать в отдаленных уголках мирового океана, существование самостоятельного центрального органа управления им вполне целесообразно. При отказе от строительства океанского линейного флота и курсе на чисто оборонительный прибрежный флот (оставляя открытым вопрос о том, возможен ли «оборонительный флот» в принципе) было логично отказаться от существования самостоятельного морского ведомства. Вопрос о роли и месте армии и флота остро дебатировался в 20-е гг. Не удивительно, что в условиях оборонительной внешней политики и крайней экономии на военных расходах встал вопрос о ликвидации самостоятельного центрального органа руководства флотом и подчинении его сухопутному ведомству. Точно также на этом этапе была окончательно отвергнута идея создания самостоятельного авиационного наркомата, а вся авиация вошла в подчинение единого Наркомата по военным и морским делам.

Вести речь об организационном равноправии армии и флота можно тогда, когда их силы и стратегическая роль сравнимы. Когда они несравнимы – невозможно говорить об организационном равноправии. В дореволюционное время оно было отчасти политическим наследием Петра Великого, за этим равноправием стояла традиция. После революции эта традиция была, по меньшей мере, поставлена под сомнение, если не вовсе утрачена.