Ф. Что я отвечу? Даже и философы не всюду прибегают к тому языку, который ты защищаешь, но лишь там, где приступают к предмету особой трудности или когда сама мысль их, так сказать, сникает и клонится к чуждым ей странам; в остальном же – разве ты не видишь, что тут дело обстоит как с почитанием идолов? Древние чтили своих царей даже по смерти, ставя им статуи, и что одними было сделано в напоминание, для потомков стало священным. Может, и удалось бы вам разбить ваших идолов, если бы не ваши школы, что каждый день их восстанавливают. Аврора и Геспер, глядя к ним в окна, видят одно и то же: спины согбенные, труд непрерывный. Изучают метаплазм, схематизм, ораторские тропы, блуждают по гортинскому лабиринту поэтов и пороки стиха называют добродетелью; фигуры грамматики, расцветку риторики, плетения софизмов учат, хвалят, множат; увещеванием и бичом учителя погоняемые, упражняют память и изощряют разум, чтобы подражать услышанному; идут по древним следам, подмечая сочетания слов и изящные клаузулы, обшивают речь пурпурными лоскутами и ревниво взирают на товарищей, у кого пестрее; в повествовании брезгуют историей, отвращаются правдоподобия и больше всего любят басни, уходя в добровольное изгнание от людей к тритонам и кентаврам; чтобы оживить свое чувство, усталое от пресыщения, всюду вводят олицетворение и обращаются с приветствиями ко всему, что можно увидеть или помыслить; входят в чужое лицо, то страдающим Телефом делаясь, то покинутой Ариадной, то говоря кротко и жалобно, то примешивая «ужасные вспышки, и шум, и гнев с его огнями», и к порокам языка прилагая перемену естества: подлинно, вот кузница Вулкана, не для доброго дела раскаленная, но столь любезная, что никто покинуть ее не хочет!

Д. Не осталось бы и самого имени школ, если бы людей не воспламеняла любовь к языку поэтов и ораторов и стремление к знанию, которое прежде казалось мне благородным и похвальным. Неужели ты думаешь, что предмет этих занятий порочен и что людям благоразумным и выше всего ценящим душевное здравие следует бежать от него, как из среды вавилонской?

Ф. Вижу, к чему ты клонишь, чего домогаешься, – хочешь, чтобы я полнее и искреннее сказала, что думаю об этом языке и как его ценю. Он много чудес творит, сводничая между противоположностями, и сам иначе как антифразами описан быть не может: он ведь верность в одной упряжке с вероломством, союз ума с исступлением, брачный чертог, где с простодушием сходится лукавство; он – легкая тягота, здравая болезнь, любезная Харибда, торный лабиринт, скорбное процветание, сытый голод, отрадная буря, светлая ночь, живая смерть, изменчивая стойкость, сладкое зло, улей, полный желчи, корабль, засевший в ветвях, стыдливое бесстыдство, благочестивый грех, немилостивое прощение, цветущая зима, печальный рай, нищий в пурпуре, царь на гноище; от его чар огонь устремляется вниз, земля струится, жжется воздух; он богов принуждает к разврату, живых сводит в ад, мертвым солнце показывает, склоняет непреклонных, кротких окаменяет, храмы оскверняет, ставит свой чекан на чужую монету, дев научает тому, от чего тщетно их запирали в чертогах, он проникает всюду и все охватывает. Как Феникс, он ежечасно разрушает себя в грамматических построениях, разлагает в диалектических собеседованиях и восстает в блеске риторических украшений. Что ему не подвластно? Он называет скупого бережливым, трусливого благоразумным, сравнивает монаха с прелюбодеем, поскольку оба они одинаково далеки от человека, блюдущего честный брак; он переименованием, равноименностью, многоименностью добивается того, что делается Полифем Аргусом, Нерон – Катоном, Красс – Кодром; когда же он впадает в обычное свое исступление, кругом множатся чудовища: Парис гонит мечом толпы, Тидей горит от нежной любви, блещет красою Терсит, юностью – Нестор, онемевает муза Марона, Аякс превосходит всех мудрой осмотрительностью. Он хуже всех Синонов, ибо он единственный, кто способен лгать самому себе; сама я, клянусь фуриями, усердствуй с утра до ночи, не погубила бы столько цветущих городов, сколько удалось ему. Ты же – словно дитя, играющее на спине у дракона: долго ли тебя уговаривать, чтобы ты нашла место безопаснее?

Д. Чего же ты хочешь от меня?

Ф. Брось, как ребенок, играть с орехом, не следуй ученым басням и, если хочешь что-то узнать о себе самой, оставь фигуры и расцветки тем, кто без них не может; говори о себе, как говорят философы, когда берут предмет себе по силам, – ты же не высшее благо, чтобы тебя нельзя было описать иначе как через уподобления.

Д. Хорошо; оставим это до следующего раза.

32

21 марта

Досточтимому и боголюбезному господину Евсевию Иерониму, пресвитеру Вифлеемскому, Р., смиренный священник ***ский, – небесного наследия и венца славы

Мое недавнее письмо тебе о страданиях Святой земли и отправившихся ей на помощь, подобно незаконченному изваянию, свидетельствовало лишь о наличии резца и камня, не давая судить о намерениях художника: из того, как я взялся за дело, ты можешь заключить, что мною двигали скорее скорбь от свежих вестей и желание закрепить нечто важное в памяти, нежели твердый и продуманный замысел. Во многих дополнениях и подпорах нуждается эта постройка, чтобы не рухнуть плачевным образом, но всему прочему, мне кажется, следует предпослать краткое перечисление даней, возложенных на Иерусалим, а также важнейших перемен и поражений, им претерпенных.

При Ровоаме, царе Иудейском, пришел Сесак, царь Египетский, к Иерусалиму и взял сокровища дома Господня, и сокровища царские, и золотые щиты, которые сделал Соломон; Ровоам же вместо них сделал медные.

Иоас, царь Иудейский, правивший сорок лет в Иерусалиме, собрал все, что пожертвовали храму отцы его и что жертвовал он сам, и все серебро, какое смог найти в сокровищницах храма Господня и дома царского, и послал Азаилу, царю Сирийскому, дабы тот отступил от города.

Против Амасии, царя Иудейского, вышел Иоас, царь Израильский, поразил его и, придя к Иерусалиму, разрушил стены городские на четыреста локтей, и взял все золото и серебро и все сосуды, какие нашел в доме Господнем и в сокровищницах царя, и возвратился в Самарию.

Езекия, царь Иудейский, взял все серебро, какое нашлось в доме Господнем и в сокровищнице царей, и снял золото с дверей храма Господня, и послал Сеннахерибу, царю Ассирийскому, дабы отступил от него.

Иехония, царь Иудейский, платил дань Навуходоносору, коим был выведен из города и водворен в вавилонскую темницу на тридцать семь лет.

Навузардан, архимагир царя Вавилонского, опустошил Иерусалим, спалил дом Господень, и дом царя, и весь Иерусалим в окрестности.

Антиох Прославленный вошел в Иерусалим, и вступил в святилище с надменностью, и взял серебро, и золото, и все сосуды драгоценные, и, унеся все, ушел в землю свою.

Великий Помпей обложил Иерусалим осадою и взял его на третий месяц, тринадцать тысяч иудеев убив, и разрушил городские стены, коих окружность, как говорят, составляла четыре тысячи шагов.

Иерусалим захвачен во времена Веспасиана, в восьмой день сентября.

Иерусалим обращен в христианскую веру во времена Константина, сына Елены.

После времен императора Ираклия у сарацин был пророк Магомет, во времена которого был покорен Иерусалим.

В год 1099 Иерусалим завоеван франками.

В наши дни царь египетский покорил Иерусалим.

Из сего явственно видно, что не эта, лежащая, как золото при дороге, но другая есть воистину Земля обетования, для нее же этот земной Иерусалим – лишь тень и призрак, так что Давид, царь его, возглашает, как бы странствующий на путях: «Чужестранец я и пришлец, как все отцы мои», – и в уповании на будущие блаженства: «Верую, что увижу благость Господню на земле живых». И Авраам, купивший пещеру в земле Ханаанской, дабы погрести Сарру, жену свою, тем предвозвестил, что не на усладу и утешение плоти приобретается край сей, но на всякую тяготу телесную и сердечную скорбь. Истинно говорится: «Наслал на него Господь полки халдеев и полки Сирии, полки Моава и полки сынов Аммона», то есть по нерадению их одолело их нечестие, во всем подобное демонам, и гордыня, возвышающаяся надо всем, и всякая похоть от отца их диавола, так что их упование обратилось в ничто и сыны радости сделались народом скорби. Не то обещал нам Бог и не к тому нас призвал; но как Эней с его спутниками, всходя на корабли, взирал на поля, где была Троя, и вспоминал по ним бывший город, так и мы, видя место изнуренное, поруганное и едва не обращенное в ничто, вспоминаем по нему город будущий.

33

27 марта

Досточтимому Хильдеберту, епископу Ле-Манскому, Р., смиренный священник ***ский, – спасения в Творце спасения

На следующую ночь снова сошлись две собеседницы на своем месте.

Ф. Похоже, что ты к нашему ужину впрок заготовила голод, по выражению Сократа. Если и впрямь у тебя есть о чем спросить – а я вижу, что есть, – не медли с этим, дабы ничто в нашей беседе не осталось невыясненным.

Д. Мое недоумение состоит вот в чем. По природе моей я самодвижна: так научили меня философы, так вижу и я сама, когда обращаюсь к рассмотрению самой себя. Тело же таковым не является, но движимо иным началом, то есть моим обитанием и правлением. Таким образом, где бы ни было мое тело – даже и в тех ночных приключениях, о которых я сужу по чужим вестям, – всюду я была с ним и во всем его направляла.

Ф. Это так.

Д. Те же мудрецы, прославленные на земле, в редкостном согласии утверждают, что я едина и не имею частей в том смысле, в каком, скажем, меч состоит из клинка и рукояти, но все, что есть у меня, – я сама. Где же, скажи, были и разум мой, и память, и способность следить за собою, когда я, как менада, упоенная яростью, скиталась во тьме не столько внешней, сколько, увы, моей собственной? Если они сейчас при мне, почему тогда их не было? А если они могут уходить и приходить, когда вздумается, почему я едина, а не толпа из стольких, со сколькими я расстаюсь еженощно?

Ф. Непросто на это ответить. Расскажу тебе одну историю, слышанную от богов (ведь часто я бываю в их собраниях и знаю много такого, что совершается между ними неведомо для людей). Случилось так, что Венера, праздно пребывавшая в ту пору на своем острове, никому не изнуряя сердце и оставив земные дела идти по их воле, сочла своего сына достаточно взрослым, чтобы преподать ему начатки своей науки. Итак, посылает она за ним своих вечных спутниц: отправляются на поиски Услада, и Молодость, и предприимчивая Дерзость, гадая между собою, куда его могли занести проказы: то ли стреляет из золотого лука по качающимся яблокам на ветвях, то ли, скрепив неравные тростины воском, пробует на них менальские лады, то ли в прибрежных волнах катается, вскочивши Тритону на чешуистый хребет. Скоро, однако, нашли его, спящего на лугу подле того ручья, что несет медвяные струи. Утомленный жарой и забавами, свесил Купидон в цветы зажатую ладошку, а травы вкруг него наперебой старались взойти повыше и умягчить ему ложе. Был он, однако, разбужен и, сонный, препровожден к золотой ограде, которую выковал для драгоценной супруги Лемносец; и, введенный в сокровенные чертоги богини, где она свершала свой туалет, недовольный ребенок протирал глаза, откуда никак не уходил сон, а прекрасная мать, обняв его и поцеловав, повела такие речи:

«Недалек день, о милый сын, когда получишь ты твердую власть над миром, чтобы повелевать землею, морем и звездами; в собраниях вышних богов будут раздаваться твои приказы и в стигийские пропасти сходить беспрепятственно. Прежде, однако, надобно тебе узнать побольше о человеческой душе, ведь с нею тебе придется преимущественно иметь дело и ее глубины воспламенять. Как на город, стоящий на высокой скале и обороняемый мужественно и единодушно, не следует сразу совершать нападение, но сперва прилежно осмотреть его стены, нет ли где места слабее или охраняемого небрежнее, так и тут не будет успешен приступ, начатый в одной надежде на слепую удачу. Если ты не хочешь расточать время в праздной неге, но намереваешься звуком славы своей наполнить вселенную, знай, что без помощи искусства божественная сила будет подобно ладье, лишенной весел, или лире без струн. Научись, сын мой, всему, что требуется, дабы час зрелости не застал тебя безоружным.

Прежде всего следует тебе знать, что есть божество, душа и тело. Истина всякой сущности находится в божестве, душа же содержит лишь некий его образ, от которого в теле виден едва лишь малый след. Бог один прост, ибо он есть все, что у него, тело же сложно, ибо оно не является ничем из своих свойств; душа же, средняя между этими природами, устроена так, что является одними из своих свойств, а другими нет, и потому не совершенно проста. Бог не имеет ни качества, ни количества, тело же, имея и то и другое, не есть ни то ни другое; душа не имеет количества, поскольку она не тело и не лишена качества, поскольку она не бог. Что касается сил или способностей души, каковы рассудок, память и другие, то они соприродны душе и не имеют отдельной сущности, и хоть свойства у них разные, но сущность одна, так что блещет душа образом божественного единства.