Стелла, вся укутанная в бархат насыщенного сливового цвета, напоминает мне Добрую королеву из книжки с картинками, которую я видела у Дудлс. В высоко уложенных волосах блестит большая звезда. На одной руке у нее висит Дудлс, а в другой она держит бокал шампанского.

– Выглядишь потрясающе! – Только что подошедший Финч разглядывает мое бальное платье.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и я предлагаю ему бокал шампанского с подноса.

– Ты тоже, – отвечаю я.

Из его волос еще не улетучились ветер и дождь. Он смотрит на свой черный пиджак, мятую рубашку и протягивает:

– Ну-у-у… Пришлось выбраться наружу и ехать за дополнительной провизией. Ну, и за Бетти. – Он проводит рукой по волосам.

Мне кажется опасным смотреть на него слишком долго, поэтому я оборачиваюсь и машу Бетти. Она с головой ушла в разговор с пожилым мужчиной, у которого вокруг шеи обернута лиса. Каждый раз, когда он смеется над чем-то, что она ему говорит, лисьи лапы подпрыгивают. Бетти подмигивает мне.

– Она в своей стихии, – говорит Финч и кивает на мою прическу. – Так тебя Дудлс, э-э?..

– Да. Она ответственна за дизайн моего лица и волос, – подтверждаю я.

– Ну, космонавты и, э-э, русалки получились очень детализированными. Мне нравится глиттер. – Он внимательнее приглядывается к боку моей головы. – А это что у тебя в волосах? Лобстер?

– Да. Мы сделали его из фольги.

– Как необычно!

– Совершенно необычно, – соглашаюсь я.

– Думаю, нам пора смешаться с толпой. Вокруг хватает важных людей. К примеру, вон тот мужчина в цветочном жилете. Мама говорит, что мы должны их умаслить.

– Умаслить?

В его ресницах запутались крошечные брызги дождя. Я хочу их выпить. Он тоже смотрит на меня с желанием.

– Ага. На тебе – тот, что в жилете. На мне – вон та, в желтом комбинезоне. Увидимся.

Я наблюдаю за тем, как он пробирается сквозь толпу к женщине в «лимонно-кислотном» комбинезоне с кожей цвета полированного розового дерева. Она одета в обтягивающий костюм с открытой спиной, что видны ее плечевые мышцы. Когда она поворачивается к Финчу и улыбается ему, я чувствую, как будто меня что-то кольнуло. Она безупречна.

Я переключаю внимание на пожилого мужчину. Предлагаю ему шампанское.

– Что ты в этом видишь, моя дорогая? – Он одет в жилет с цветочным принтом и галстук оттенков «киноварь с янтарем». У него подбородок как белая наждачная бумага.

Я рассматриваю первый экспонат Стеллы – скульптуру, сделанную из маленьких носочков и бумаги ручной работы.

– Она как воздушный змей, – говорю я. – Рожденная летать, стремящаяся в воздух. Кстати, хорошее название было бы, передает сразу двойной смысл. Она хочет полететь, быть свободной, и все же ее постоянно что-то тянет назад, не пускает. И тянет ее назад не что иное, как пуповина. Очень по-человечески. – Я оглядываюсь, смотрю на Стеллу и Дудлс, рука Дудлс гладит волосы матери.

Мужчина уже делает какие-то пометки в своем блокноте. Он достал его из кармана, и на нем написано «Moleskine». Пишет серебристой ручкой.

– Что вы делаете? – спрашиваю я.

– Пишу, дитя мое, записываю все, что ты говоришь. Я делаю обзор выставки для журнала «Forum». Мы здесь… На выставке…

Он пристально смотрит на меня, эмоциональное состояние: ожидание.

Я рассказываю ему весь процесс работы Стеллы, о том, что ее скульптуры начинаются с одного-единственного предмета-остатка. О том, что остаточный предмет – это одновременно и конец и начало воспоминания. Что предметы – это человеческие воспоминания, точнее, как они становятся ими, как в них закладывается и хранится любовь.

– Чудесно, – говорит он, торопливо записывая. – Просто чудесно.

– Я живу с человеком, который рисует, – говорю я.

– Да? Каким материалом этот человек владеет?

– Блестящими гелевыми ручками.

– Интересно, интересно. Главный объект интереса? Темы?

– По большей части белки-пришельцы.

Я отхожу от него и присаживаюсь рядом с Бетти, которая решила дать ногам отдохнуть.

– Даже не знаю, как относиться к этому месту. Стелла – милая девочка, не пойми меня неправильно, но я предпочитаю понимать то, на что я смотрю. Если это коттедж, это и должно выглядеть как коттедж. А если это человек, у него должны быть все руки и ноги, желательно в правильных местах. Может быть, я и старомодна, но я знаю, что это мне нравится. – Она тыкает в меня локтем. – Вон твой парнишка глаз с тебя не сводит. Иди к нему, моя дорогая. Мне знаком этот взгляд.

* * *

– Мне нравится тебя целовать. – Я чувствую теплый голос Финча в моих волосах.

Я сжимаю его руку:

– Здесь, наверху, так красиво.

– И не говори!

С террасы на крыше нам видно три других графства, склоны и плавные изгибы земли, далекие очертания Блэк-Маунтинс, абрикосовое свечение уличных фонарей в низине холмов. Эта часть пространства уставлена стульями, растения карабкаются наверх, обвиваясь вокруг решеток. Мы забиваемся в укромный уголок, наблюдаем за толпой, улыбаемся всему подряд и друг другу. Звездочки клематиса источают мягкий сладкий аромат. Солнце все еще висит над горизонтом. Дождь пока успокоился.

Меня окутывает чувство безопасности.

– Не помню, когда в последний раз видел маму настолько счастливой, – говорит Финч. Я хочу снова его поцеловать, но кто-то начинает стучать ложечкой по стеклу. «Ш-ш-ш-ш», – говорят люди. Настало время для речи.

Стелла улыбается всем, вытирает глаз. Телефоны подняты в воздух, фотографии сделаны. Люди вокруг замолкают, а потом начинают хлопать.

Она останавливает их жестом руки:

– Большое всем спасибо за то, что пришли. Здесь, наверху, так красиво, и я уверена, что вы все со мной в этом согласитесь.

– Она замечательно выглядит, твоя мама, – шепчет Цветочный жилет, вдруг появившийся рядом с нами.

Я начинаю было возражать, но потом передумываю. Я тяну руку к руке Финча и обнаруживаю, что она уже меня ждала.

– И особая благодарность моей милой семье. За ту поддержку, которую они мне оказывали в тяжелое время, особенно во время «Офстеда»…

Все присутствующие учителя шикают.

– И с моим, эм, творческим кризисом. Меня вдохновила история про паутину, рассказанная новым добрым другом в Рождество. Я представила невидимые нити, которые соединяют нас всех даже тогда, когда мы друг друга не касаемся. – Стелла пожимает плечами. – Извините, я становлюсь сентиментальной. Слишком много вот этого. – Она смеется над своим шампанским.

– За невидимые нити! – кричит Трехпалый откуда-то из передних рядов.

– За невидимые нити! – эхом повторяют остальные, поднимая бокалы.

– А вот на создание моей последней работы меня вдохновила Сильвер, – говорит Стелла после того, как каждый отпивает глоток. Она сияет. – Я всегда была коллекционером, но однажды поняла, что все эти воспоминания, все эти дорогие сердцу предметы рвались ввысь, хотели летать, танцевать. Им как будто нужен воздух, нужно быть свободными. Иногда, когда ты мама, тебе хочется все максимально контролировать. Но так важно дать своим детям найти собственное место в жизни. Найти независимость и свободу. Именно моя временная постоялица подала мне идею о том, что я должна выпустить мои скульптуры на свободу, поэтому я превратила их в воздушных змеев. Поэтому хочу выразить особую благодарность моей милой гостье – Сильвер.

– За Сильвер!

Теперь все поднимают бокалы за меня, и Финч сжимает мою руку еще крепче, чем прежде. Я чувствую тепло – насыщенное, яркое и желтое, как солнце.

Стелла срывает покрывало со своей заключительной работы.

Скульптуры похожи на красивые цветы, на гигантских птиц. Я узнаю бумагу, которую она делала при мне, прижимая влажную смесь к контейнерам и тубусам, стараясь добиться того, чтобы та приняла идеальную форму с положенными ей изгибами и складками. Она вплела в нее крошечные семечки из сада и нити из детских одеялец. Перо щегла. Лепестки маргаритки. Рисунки Дудлс, страницы из старых учебников Финча.

Она наклоняется над перилами. По террасе проносится теплый ветерок.

– Пока что они скованны. Но они хотят полететь… – Голос Стеллы дрожит. – Поэтому вперед… – Воздушный змей в ее руке дергается в последний раз и взмывает в воздух как птица. – Вот он, пошел. – Стелла вздыхает.

На губах Финча возникает улыбка. Он подходит к матери и сжимает ее руку. Они обнимаются, и все начинают аплодировать.

А потом и остальные гости подходят к ней, поздравляют и задают вопросы об ее произведениях.

– Мама должна воспользоваться случаем и продать что-нибудь. – Финч вернулся ко мне, лицо красное и сияющее. – Она будет на седьмом небе. У нее пока еще ни разу ничего не приобретали. Для нее это было бы большим событием.

– Ее работы самые лучшие в галерее, – говорю я ему.

Он сияет гордостью.

– Я тоже так думаю.

Что-то между Финчем и его матерью изменилось. Словно было выпущено напряжение, которое всегда присутствовало в их отношениях, как невидимое напряжение. А теперь оно исчезло. Пространство между ними теплое и яркое.