Конфликты часто возрождаются из-за того, что общество разжигает в себе мечту о мести и сатисфакции. Поэтому важно и нужно исследовать и понять это наше стремление отыграться и его связь с желанием добиться справедливости и облегчить свою травму. Мы в состоянии осознать эту жажду мести и причины, которые ее обусловили, вместо того чтобы просто пытаться избавиться от нее, или позволять ей управлять нашим поведением, или поддерживать своих лидеров в стремлении к реваншу. Внимательно изучив причины, побуждающие нас к мести, мы, возможно, научимся воспринимать свои потребности более серьезно и не будем скатываться до примитивных реакций и навязчивого воспроизведения кошмара. Ниже приведены шесть мотивов мести. В актах возмездия могут играть активную роль один или несколько из них. Вот они: 1) привлечь к ответственности, наказать и сравнять счет; 2) причинить боль другому, чтобы не испытывать боль самому; 3) дать другим почувствовать, каково это; 4) ослабить внутреннее давление; 5) отказаться выносить унижение и встать в полный рост; 6) расквитаться за погибших.
В конфликтных ситуациях некоторые люди объясняют свою страсть к отмщению желанием призвать противоположную сторону к ответу. Жажда мести легко пробуждается, когда никто не отвечает за содеянное, когда нет общественного признания того или иного факта, виновников не судят и не наказывают. «Шкала справедливости», приведенная нами в главе 4 при обсуждении проблемы ответственности, показывает, как неудовлетворенная потребность в признании способна вылиться в стремление наказать, отомстить или убить. Месть – это желание сравнять счет: «Теперь вам придется заплатить за то, что вы сделали». Чем больше мы настаиваем на том, что не несем никакой ответственности, тем сильнее другим хочется, чтобы мы все-таки были наказаны[320].
Еще одна причина, по которой человеку хочется мстить, – желание вырваться из ловушки собственной боли. Этой подмены люди обычно не осознают. Один из способов хотя бы на время забыть о страдании – стать источником боли, вместо того чтобы самому быть ее жертвой. Нам хочется причинить боль другому. Так мы поступаем, например, когда, больно задев пальцем о ножку стула, порываемся ударить стул в ответ. Мы словно ощущаем себя жертвой стула, когда пинаем его через всю комнату. Иногда мы перестаем чувствовать себя жертвой и отождествляем себя с источником боли для окружающих. В ином случае продолжаем отождествляться с собственной болью, а перемена ролей происходит неосознанно. Понемногу, ощущая себя жертвой боли, мы в поисках компенсации начинаем причинять боль другим. Эта динамика ложится в основу бесконечного цикла конфликтов с переменой ролей. Мы либо перескакиваем от одной роли к другой, либо играем обе роли одновременно. Такая тенденция может легко использоваться для того, чтобы заставить людей или целые нации, вспоминая о причиненной им боли, в свою очередь причинять боль другим.
Психиатр Джонатан Шэй приводит рассказ ветерана вьетнамской войны о его ближайшем друге и сослуживце, который подорвался на мине, и о появившейся после этого жажде мести:
И мы искали, искали, искали. То, что от него осталось, выглядело почти как парик. Там были только его волосы. Только волосы. Мы положили их в мешок для трупов. Я плакал, как ребенок… А рядом шел конвой, солдаты, они смотрели на меня, а мне было на это наплевать. Я плакал, плакал, плакал. Потом я перестал плакать. После этого я, наверное, не плакал лет двадцать. Я отвернулся. У меня не было чувств. Я хотел причинять боль. Делать больно. Больно[321].
Фил Моллон так пишет о травме и насилии: «Кажется, что нас беспокоит какая-то невыносимая боль, единственным спасением от которой становится причинение боли окружающим»[322]. Парадоксальным образом нашу внутреннюю потребность в смене ролей можно понять не только как желание освободиться от роли жертвы, но также и как неосознанное стремление разобраться в проблеме. В нашей психологии заложена склонность к смене ролей и жажда мести, но мы также способны и многое осознать. Отдельные люди и группы людей всегда заинтересованы в поиске альтернативы конфликту, они хотят выяснить, почему мы принимаем на себя эти роли и что заставляет нас менять их. Нам интереснее обсуждать особенности нашего взаимодействия, чем просто быть вовлеченными в повторяющийся цикл событий. Если мы сумеем осознать свою склонность к смене ролей и отказаться от нее, это может стать методом разрешения конфликтов.
Если в момент, когда люди стремятся к осуществлению мести, предложить им проанализировать свой порыв и спросить, чего они хотят, они с большой долей вероятности ответят: «Мы очень хотим показать другому человеку/группе, каково это – чувствовать то, что пришлось перенести нам». При этом они могут быть глубоко уверены: узнай тот человек, каково это – испытать такую боль и унижение, он очнулся бы, изменился и что-то предпринял, чтобы положить этому конец.
Если вам удастся побудить к открытому самовыражению людей, которые в пылу конфликта со всей яростью стремятся кому-то отомстить, они станут возмущенно кричать о насилии и жестокости, которые им пришлось вынести, о страданиях своего народа – и так до тех пор, пока кто-нибудь не почувствует то же самое, пока чье-то сердце не распахнется им навстречу и не разделит хотя бы малую толику их страданий. Пока другие не разделят боль и возмущение жертв насилия, в них будет сохраняться жажда мести, стремление вновь повторять все это.
Жажда мести может ощущаться как ненависть. Однажды участники крупной международной конференции стали обсуждать конфликт мусульман и индуистов в Индии. Речь зашла о страданиях, порожденных кастовой системой в индуистском обществе. Один мужчина из касты неприкасаемых, срываясь на крик, начал рассказывать об ужасах этой системы угнетения, причиняющей столько боли, о том, что неприкасаемых не считают за людей. Он кричал долго, дрожа от ярости, возмущения и горя. Его возмущение было безмерным. Наконец он выкрикнул: «Я ненавижу, ненавижу, ненавижу вас. Вы угнетали меня четыре тысячи лет, и я буду ненавидеть вас еще четыре тысячи лет». Я помню, как в тот момент опустилась на пол с ощущением, что он затронул важнейшую струну в трагедии человечества. Оттого, что он высказал все это в большой группе, в помещении установилась атмосфера благоговения и общности. У людей возникло ощущение, что трансформация нашей истории возможна.
Желание мстить может возникать, когда насилие загоняется внутрь личности и поэтому травма постоянно воспроизводится. Угнетатель – независимо от того, предстает ли он в обличье расиста, антисемита, фашиста или палача, – становится внутренней фигурой и продолжает угнетать и преследовать нас. Когда силы на исходе, он не перестает на нас нападать. Когда все уже позади, он бьет нас снова. Такая интернализированная агрессия проявляется подсознательно как по отношению к самому себе и своей группе, так и вовне, по отношению к другим. Подобное воспроизведение тоже зачастую происходит автоматически, неосознанно.
В состоянии людей или группы, перенесших сильное унижение и боль, наступает момент, когда они внезапно начинают ощущать свою силу, словно накопившиеся боль и страдания вдруг переливаются через край, заставляют расправить плечи, встать в полный рост и больше уже никогда не соглашаться на поражение. После Шестидневной войны 1967 года депутат кнессета Арье Бен-Элиэзер сказал: «Нас было не так мало, как все думают. На нашей стороне сражались шесть миллионов [жертв холокоста], которые шептали нам на ухо одиннадцатую заповедь: не дай себя убить»[323].
Это стремление встать в полный рост может вылиться в акт мести. Будучи посредником в переговорах при разрешении конфликтных ситуаций, можно дать людям осознать момент подъема и поддержать их, в то же время не дав этой силе трансформироваться в попытку мщения. В такую минуту нужно поощрить человека воспользоваться вдруг проявившейся мощью для того, чтобы найти позитивные пути решения проблемы и изменения ситуации.
Некоторые говорят, что мстят не за себя, а за мертвых. Месть выражает их преданность и любовь, а то и помогает установить связь с потусторонним миром. Жажда мести помогает противостоять чувству безысходности и может ощущаться как требование высокой справедливости. Целью может быть воздаяние за погибших предков или товарищей или даже уважение их памяти: «Это за тебя, любовь моя. Я убью этого подонка ради тебя и вырву его чертово сердце»[324].