Сэм

Моя тщательно выстроенная жизнь разваливается всего за пару часов. Сначала я слушаю песню про оленей, сбивающих бабушек, потом агрессивный балет Шекспира и, наконец, шлягеры из шипящих колонок ресторанчика «Браумс».

Невозможно сосчитать, сколько раз мы так сидели: мама, папа и я. Они – бок о бок напротив меня, всегда с чашками холодной воды и клубничным милкшейком на двоих, я – с газировкой и шоколадным коктейлем, который никогда не мог допить, потому что объедался картошкой.

Правда, обычно мы сидели так после футбольных матчей – или баскетбольных, когда я год ходил в ту секцию, – или пару раз в год по воскресеньям, когда мама заставляла нас сходить в церковь.

Ни разу мы не собирались после вечера выпускников.

Ни разу мы не собирались после того, как я все испортил.

Я позвонил папе, когда Лис обнаружил нас с Эбигейл у шкафчиков. Она отправилась на поиски Кэтрин, но перед этим оставила мне прощальный подарок за месяцы не особо гладких отношений – поцелуй в щеку.

Я никогда не заслуживал Эбигейл Шепард.

И сейчас, слушая, как Элвис поет об отелях разбитых сердец, потому что все этим вечером решило быть до боли ироничным, мне придется рассказать о разваливающейся жизни родителям. Более того, мне придется снести ее до основания.

Я знаю, что родители меня любят. Я знаю, что они желают мне счастья. Но я так далеко прошел по пути запланированного будущего, что до ужаса боюсь их реакции. Вдруг они начнут убеждать меня, что я поступаю неправильно?

Наверное, боюсь я потому, что и вправду ошибаюсь.

– Сэм, кушай, – говорит мама.

Я решаю начать с простого вопроса:

– Эм, как Нова доберется домой, если вы оба здесь, а у ее мамы нет машины?

– Нова и Мара уже дома, – говорит папа.

Они с мамой переглядываются, и между ними происходит целый молчаливый разговор, который я не могу понять.

– Кстати говоря, – говорит мама – медленно, словно ждет, когда папа ее остановит, – нам нужно обсудить несколько вещей.

Странно, но тревога моя ослабевает. Может, если не мне одному делиться Серьезными Вещами, будет не так страшно?

– Например? – спрашиваю я.

Мама с папой опять переглядываются, папа отпивает коктейль, а мама берет его за руку.

То, что рассказывает папа, звучит невероятно. Он рассказывает, что, когда они с моим отцом были маленькие, они боялись приходить домой после школы, потому что не знали, каким обнаружат своего отца. Они проводили много времени на улице, до последнего не возвращались домой – что, говорит папа, иногда играло с нами злую шутку: отец мог разозлиться за то, что они «опоздали на ужин» из черствых бутербродов, которые он приносил с работы в супермаркете.

Но это не самое невероятное. Бо́льшую часть я знаю по обрывкам разговоров, папиных рассказов о детстве, о том, как он выжил. Он говорил, что понимает, через что я прошел, и что сейчас я в безопасности, хотя в это трудно поверить.

Самое невероятное я слышу после его дрожащего вздоха, когда мама гладит его по спине.

– С Марой я встретился в седьмом классе, – говорит папа. – Ее семья переехала в соседний дом. Однажды я прятался в заброшенном парке за нашими заборами – там мы и столкнулись друг с другом. Буквально. Она шла в одну сторону, я в другую, оба пытались убежать от собственных мыслей.

Я не поспеваю, не могу осознать его слова.

– Ты знал маму Новы?

– Да, – говорит он. – Она была…

Он смотрит на маму. Та улыбается и продолжает за него.

– Мара была для твоего отца солнцем, – говорит она. – Так он ее и называл: Солнышко. И они были очень хорошими друзьями.

Я вглядываюсь в мамино лицо, пытаясь увидеть следы ревности или злости, которых нет, а папа рассказывает, как они с Марой продолжили общаться после школы, во время учебы в университете, как она пришла к ним на свадьбу, а потом…

– И все? – спрашиваю я. – Вы просто потеряли связь?

Папа кивает:

– Недавно твоя мама предложила вновь с ней связаться, но мы с Марой понимали, что навсегда останемся друзьями, пускай и не близкими. Я не хотел вторгаться в ее жизнь.

Огромный поток информации не похож на цунами. Мне не кажется, что я тону – скорее, неуклюже плаваю кругами.

– Но зачем вы говорите это сейчас? – спрашиваю я. – Почему не сказали, когда поняли?

Папа отвечает:

– Потому что Нова рассказала, что произошло с Эбигейл на балу, и мы решили, что тебе пора узнать. Ты достаточно вырос, сынок, причем уже довольно давно, и можешь сам принимать решения о своих отношениях.

Я кладу голову на стол.

– Слишком много всего, – говорю я.

Мама гладит меня по волосам.

– Есть еще что-то, что ты хочешь сказать? – спрашивает она. – Раз уж мы тут раскрываем души.

Я не поднимаю головы, поэтому мама не слышит мое бормотание.

– Что-что? – переспрашивает она.

Я снова бормочу, пробую слова на вкус, пока родители их не слышат, пытаясь понять, подходят ли они мне. Разваливаться больше нечему.

Разве недостаточно расстаться с девушкой во время такого драматичного события, как бал выпускников? Разве недостаточно узнать, что ты еще одно звено в длинной цепи истории, которая повторялась на протяжении нескольких поколений? Может, ты будешь последним звеном, ведь – опять – тебе повезло получить лучших родителей на свете, удачливый ты сукин сын, разве этого недостаточно? На сегодня, на этот вечер в «Браумс», на всю жизнь?

Теперь меня подталкивает папа:

– Сэм, что бы ты ни хотел сказать, нет более безопасного места, чем здесь.

Я вытаскиваю из самой глубины всю свою неуверенность, все те цунами, что накатывали во время каждой тренировки, каждого матча, и заставляю себя вслух произнести то, что мучило меня месяцами.

– Мне кажется, мне не нравится футбол, – говорю я.

Говорю, подняв голову и глядя на родителей, чтобы увидеть, как они расстраиваются, как на их лицах появляются разочарование и отчаяние от осознания того, что они вложили столько времени и денег в неблагодарного дурака-ребенка.

От нервов сводит живот. Родители переваривают сказанное, переглядываются, а затем вновь смотрят на меня.

И молчат.

Может, они меня не расслышали.

Может, не поняли.

Я глубоко вздыхаю.

– Я не хочу поступать в университет по футбольной стипендии, – говорю я. А затем, потому что я уже начал, продолжаю: – Возможно, я и вовсе не хочу поступать в университет. Я не знаю. Но уверен, что не хочу играть в футбол еще четыре года.

Они снова переглядываются. Их молчание меня убивает.

– Пожалуйста, скажите что-нибудь.

Очередной взгляд друг на друга, и вот мама смотрит на меня с ожидаемым удивлением. Совсем скоро за ним должно последовать негодование.

– Это все?

Теперь моя очередь сомневаться в услышанном.

– Что?

Отвечает папа, макая картошку в кетчуп:

– Ты больше не хочешь бегать с мячом, так? Еще что-нибудь хочешь сказать?

Он ест картошку, словно мы ведем обычный разговор, словно его сын каждый день меняет планы на будущее. И мама тоже: сражается с отцом за обладание кетчупом, как будто за спиной у них не стоит целая бутылка.

– Эм, нет. Это все. Я думал, вы расстроитесь.

Будь они другими родителями, они бы меня обняли, может, в слезах поделились еще чем-то, заверили бы меня, что хотят для меня счастья, что я должен был сказать раньше.

Но у нас не такая семья. У нас моя семья. Поэтому мама пожимает плечами и говорит:

– Значит, я могу убрать кубки, которые уже два месяца на камине пыль собирают?

Я моргаю.

– Наверное.

Впервые за вечер папа выглядит расстроенным.

– Это лицензированные продукты, Дон. Они стоят по сорок баксов за штуку. Не смей их выкидывать.

– А вот и выкину, если только так они наконец исчезнут с моего камина, – спорит мама. – Как только на календаре будет первое ноября, на камине должны появиться мои рождественские украшения.

Я так устал, что просто с облегчением слушаю, как весь оставшийся вечер они спорят о том, сколько украшений развесить на праздники.

* * *

Нова

Моя последняя ночь на кровати Сэма. Загорается экран телефона.

«Нужна компания?»

Вчера мы не разговаривали. Родители Сэма решили провести день в ближайшем национальном парке, чтобы «перезагрузиться». Нас с мамой пригласили, но мы отказались. На ужин нас тоже пригласили, но и тут мы вежливо откланялись.

Мы с мамой устроили свою перезагрузку, во время которой мама призналась, что подумывает создать собственную компанию, чтобы работать удаленно и больше не переезжать. У нее будет свое расписание, свои правила, и отдельно она упомянула, что мы купим дом. Не арендуем. Купим.

Мы сможем остаться.

Мы закончим последний контракт, а потом осядем, купим коврик в прихожую и – мама сомневалась, но я заставила ее пообещать – заведем кошку.

Я как раз смотрю кошачьи приюты, когда приходит сообщение от Сэма.

«Давай», – отвечаю я.

Стук в дверь все равно меня пугает. Возможно, потому, что уже почти полночь, а в последние недели мою душу словно выстирали в старой машинке, отутюжили, поносили, а затем снова постирали.

– Входи, – шепчу я с колотящимся сердцем.

Глядя, как он входит и закрывает за собой дверь, я не могу унять сердцебиение. Я вижу в нем воплощение мальчишеской сути, вижу Сэма нынешнего и прежнего Сэмми, слитых воедино.

И, как во многих сферах моей жизни, я не знаю, чего хочу и как ответить на вопрос, который он обязательно задаст.

– О таком в тесте не спрашивали, – говорит Сэм.

Он не садится на кровать, как я ожидала, а опускается рядом на колени, так что мне приходится прилечь, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

– О чем?

Он облизывает губы.

– Как прощаться и что с этим делать.

– Понимаю, – говорю я. – Жаль, конечно, а то у нас были бы варианты на выбор.

Сэм наклоняется ближе. Я чувствую его дыхание, когда он говорит:

– Ну, как я думаю, мы можем а) попрощаться навсегда, б) попрощаться на время или в) снова «правда пообещать».

– А что мы будем «правда обещать»?

Сэм пожимает плечами:

– Не знаю. Надеялся, что у тебя будут мысли.

Мыслей у меня так много, но самую настойчивую трудно озвучить. Еще труднее в нее поверить.

Но я заставляю себя это произнести.

– Мне кажется… – говорю я медленно. – Мне кажется, нам надо просто… дать этому произойти.

Он морщит лоб.

– Дать чему произойти?

– Всему, – говорю я. – Нам, жизни. Мне кажется, мы просто должны… позволить нашим планетам кружиться вокруг солнца, а остальное пусть вернется на круги своя. Я не знаю, кто я, Сэмми.

– Ты Нова, – говорит он, будто это просто.

Может, это и правда просто или будет просто, но не для меня, не сейчас.

– Нечестно давать друг другу обещания, если мы сами не знаем, сможем ли их выполнить, – говорю я. – Ты должен разобраться в себе, я – в себе. Может, нам сначала надо стать теми, кем мы собираемся стать, а потом мы вернемся к этому разговору?

Сэм плачет. Но я вижу, что это не слезы грусти или злости. Это слезы от хорошего прощания.

– Но ради чего все было? – спрашивает он. – Разве это не глупо? Нарушать наше «правда обещание»?

– Нет, – говорю я, зарываясь лицом в подушку, чтобы утереть слезы наволочкой. – Нет, это смело. Мы признаёмся, что вокруг нас еще нет негативного пространства и что включать друг друга в финальный рисунок неправильно, понимаешь?

Сэм смеется сквозь слезы:

– Мудрость миссис Манн с нами на века.

Я тоже смеюсь:

– И правда.

На этом Сэм встает, возвращается к двери, но останавливается, положив ладонь на ручку.

– Нова?

– Да, Сэмми?

– Последний поцелуй на ночь? Перед тем как ты уедешь?

Мне кажется, что он просит о таком поцелуе, как на балу выпускников, когда мы растворились друг в друге, и мне страшно, что тогда я заберу все свои слова назад. Буду умолять его написать, позвонить, приехать. Забуду тот факт, что я знаю себя гораздо хуже, чем хотела бы, и позволю нам медленно слиться друг с другом.

И, знаю, что это неправильно, но на мгновение я вижу, как мы обещаем, и обещаем друг другу до бесконечности, и никогда не останавливаемся подумать – из любви мы это делаем, или по привычке, или из-за всего вместе. Но я говорю:

– Да, конечно.

И правда обещаю себе, что буду сильной. Что поцелуй Сэма Джордана меня не сломит.

Я закрываю глаза и поворачиваю голову. На короткий момент я становлюсь Белоснежкой в ожидании прекрасного принца.

Но мы не в сказке. Мы рассказываем историю о короле и королеве Улиткограда и создаем свои шаблоны.

Я открываю глаза, когда Сэм прижимает губы к моей ладони.

– Поцелуй идет туда, куда нужно, – шепчет он. – Как и мы.

И прямо сейчас этого достаточно.

– Как и мы, – повторяю я.