Сэм

Моего отца можно описать разными словами. Например, «обманщик». «Изменщик».

Для меня это слова-триггеры. Возможно, потому, что я заблокировал некоторые воспоминания – или мой мозг заблокировал их за меня, – но что я помню, так это плач матери и то, как она кричит эти слова в лицо безразличному отцу.

Как бы я ни пытался, я не могу заполнить дыру в памяти. Помню Нову, и кран, и дегустацию воды, и как она назвала меня обманщиком, а потом…

Вот поэтому я не люблю вещи из прошлого. Поэтому придерживаюсь плана.

Поэтому Нова права, а я нет, и мне нужно остановиться.

Мы поговорили об этом утром. В некотором роде. Перед школой на кухне всегда хаос, хотя каждое утро проходит примерно одинаково. Мама готовит нам зеленые смузи, но посреди процесса убегает проверить, выключила ли утюжок для волос. Затем приходит папа, видит разложенные ингредиенты и только начинает готовить сам, как возвращается мама, восклицая: «Я сделаю! Я сделаю!»

Моя задача – не мешать и слушать, как отец умоляет купить перед работой кофе из «Старбакса», а мама утверждает, что это слишком дорого, да и к тому же: «Разве доктор не сказал, что тебе нужно снизить потребление кофеина?»

В конце концов передо мной появляется смузи, вкус которого удивительным образом меняется каждый день, мои неизменные три яйца вкрутую, тост из цельнозернового хлеба и пара полосок бекона из микроволновки – папа уверен, что готовит его «втайне», после того как мама уходит наверх одеваться. Хотя кухня постоянно пахнет беконом, потому что он проделывает это каждое утро. Сама мама отказывается готовить бекон, мол, в воздухе чувствуется жир, но папе, видимо, позволяет заниматься псевдосекретными кулинарными экспериментами.

Но сегодня мы сбились с ритма. Мама готовит пять смузи, хотя Нова и ее мама настаивают, что купят завтрак по дороге. Мама цепляется за последнюю фразу: настаивает, чтобы я отвез Нову в школу, и вопрошает, почему я не начал возить ее раньше.

В какой-то момент мы с Новой оказываемся за столом с нашими коктейлями, сидим с неловким видом, потом она бормочет что-то вроде «Извини за вчерашнее», я отвечаю что-то похожее на «Все в порядке», а потом мы молча едем в школу и расходимся в разные стороны, едва ступив на асфальт парковки.

Я боюсь, что, если скажу больше, мне придется объяснять вообще все. От одной только мысли я чувствую усталость.

Когда ко мне подбегает Эбигейл, я убеждаю себя, что ощущаю облегчение. Говорю себе, что сейчас со мной моя девушка, странные выходные закончились и можно возвращаться к норме.

Говорю себе, что желаю этой нормы, что я ее выбрал и продолжу выбирать.

– Сэм-ми. Ты трубку не брал! Еще немного, и я начну думать, что ты меня избегаешь. – Эбигейл смеется.

Волосы у нее сегодня распущенные. Мне нравится, напоминаю я себе. Мы быстро целуемся (это хорошо, продолжаю я напоминать), и я улыбаюсь ей натренированной улыбкой.

– Прости, – говорю я. – Странные выходные. Нове с мамой пришлось ночевать у нас, потому что в их дом – представляешь – ударила молния.

Эбигейл выглядит должным образом шокированной.

– Бедняжка! Ей нужна одежда? Еды у них достаточно? Нет, конечно достаточно. Твоя мама об этом позаботится. Господи, надо снова съездить с Новой по магазинам. У нее, наверное, ничего нет.

Я умудряюсь вставить слово в ее поток сознания, мол, с вещами у них все в порядке, просто проводка сгорела, но Эбигейл не остановить.

– В каком она сейчас классе? Она переживает? Наверняка переживает.

От ее беспокойства за Нову в желудке вновь разверзается дыра, так что я изо всех стараюсь ее успокоить.

– Мы обо всем позаботились, – говорю я ей. А затем в качестве отвлекающего маневра добавляю: – Готова к вечеру выпускников на этих выходных?

Срабатывает. Эбигейл перечисляет все то, что им с Кэтрин нужно сделать для «финальной подготовки».

Я убеждаю себя, что именно этого и хотел. Я повторяю эти слова весь день в компании Эбигейл и позже на тренировке, за которой, сидя у кромки поля на складных стульях, наблюдают скауты.

Но в какой-то момент – между ползанием по-медвежьи, пробежками и штрафными отжиманиями, которые нас заставили делать, потому что младшеклассники никак не прекращали дурачиться, под скрип ручек скаутов по бумаге – в голове возникают и дыра в заборе, и сельскохозяйственный амбар, а я вновь обнаруживаю, что хочу – снова, и снова, и снова – того, чего мне хотеть не следует.

* * *

Нова

Мама написала, что до ужина будет работать в кафе. По ее просьбе я должна была передать Дон и Киту, что она возьмет ужин в мексиканском ресторане, и спросить, все ли едят энчилады и тако.

Но, дойдя от автобусной остановки до дома Джорданов, я обнаруживаю, что дверь заперта, а шторы задернуты. Точно, ключ мне не выдали, ведь предполагалось, что я вернусь из школы с Сэмом.

Но Сэм на тренировке. У него есть девушка, с которой он наверняка захочет провести время после уроков. У него есть целая жизнь, которой он жил и будет жить, когда я уеду на следующей неделе.

На следующей неделе.

Я не осознала ничего, что должна была осознать, и особенно тот факт, что это мой второй переезд в одиннадцатом классе. Я даже не помню, куда мы едем. На север, кажется. Там будет непривычно, ведь здесь, в Техасе, даже в октябре температура порой не опускается ниже тридцати двух градусов.

Не знаю, почему меня тянет к дыре в заборе. Но мне все равно надо где-то ждать, а калитка на задний двор – единственное, что не заперто. Я скидываю рюкзак на землю, стараясь не примять гардении, и сажусь рядом.

По-хорошему, стоило бы воспользоваться этими минутами тишины, чтобы поработать над списком, но насыщенный аромат цветов, тихое жужжание пчел, перелетающих с цветка на цветок, едва уловимая духота в воздухе в сочетании с теплом солнечных лучей на коже, заставляют думать о другом.

По непонятной мне причине я имитирую клуб натуралистов. Достаю из рюкзака старую тетрадь, одну из своих дурацких ручек и начинаю рисовать.

Я рисовала, когда играла в настолки, где нужно создавать своего персонажа. Еще рисовала дизайны платьев, которые потом пыталась сшить на старенькой машинке в местной библиотеке. В том городе мы задержались всего на два месяца, и славно. Что бы ни несло в себе мое будущее, швейную машинку оно точно не включает. Я сломала пять игл и запутала бесчисленное количество катушек.

Судя по моему изображению гардений, мне определенно не стоит связывать будущее с рисованием. По крайней мере, с таким, где нужно создавать узнаваемые образы.

Мои цветы слишком мелкие, тычинки непропорционально огромные, особенно рядом с пчелой, которая больше похожа на злобный черный шарик, чем на насекомое.

Сэм подходит через пару минут после того, как я перевернула страницу и принялась рисовать то, что у меня действительно получается: маленькие трехмерные кубики. Его тень падает на тетрадь. И, хотя он молчит, я знаю, что он ждет разрешения присесть рядом со мной и проделанной им дырой.

Сегодня я изо всех сил пыталась не думать о нем. Иными словами, только о нем я и думала. На английском, когда Эбигейл предложила мне пересесть к ним, поменявшись местами с Лисом, я шутливо притворилась, что не услышала, при этом мысленно умоляя ее оставить меня в покое. На обеде я пошла в библиотеку вместо столовой и жевала старый батончик мюсли, разглядывая полки и без остановки размышляя, что же такого я сказала прошлой ночью, что Сэм разозлился.

И вот он здесь, обычный Сэм, сомневающийся Сэм, охлаждает меня своей тенью и согревает своим присутствием. Я больше не могу его избегать.

– Привет, – говорю я, не поднимая головы.

– Здравствуй.

Он не садится рядом.

– Надо было дать тебе мой ключ, – говорит он.

Мои коробочки превращаются в пятна. Я рисую их слишком быстро, слишком неаккуратно. Они похожи на пчел с предыдущей страницы.

– Все в порядке, – говорю я. – Я не против подождать.

Наконец он все-таки присаживается рядом, задевая мою ногу своей.

Почему это самая неловкая ситуация на свете? Так случается, если поместить две планеты на одну орбиту, а потом снова их разлучить? Мне всегда придется страдать в попытках найти равновесие?

– Как тренировка? – Я отчаянно пытаюсь заполнить повисшую во влажном воздухе тишину, нарушаемую лишь жужжанием пчел.

Сэм пожимает плечами. Я больше чувствую жест, чем вижу его.

– Как обычно, – говорит он.

Я молчу. Размышляю, стоит ли вытягивать из него слова или придется слушать жужжание пчел, но Сэм продолжает сам:

– Сегодня скауты приходили. Сейчас сезон.

– О, – говорю я. – Это… здорово?

Сэм вновь пожимает плечами:

– Просто тренировка со зрителями.

Снова повисает тишина. Мой черед говорить, поэтому я выдаю первое, что приходит в голову. К сожалению.

– Не бойся, что я еще что-то испорчу. Мы уезжаем через неделю. Через две максимум, если придется разбираться с этим домом.

Сэм не отвечает. Вытаскивает ручку, которую я засунула в спираль тетради, и начинает чиркать ею по земле.

– И после ужина мы едем в мотель. Мама днем забронировала. Так что тебе не придется терпеть меня дома. Или ночью.

В голове у меня разыгрывается шаблонный спектакль: Сэм скажет, что не хочет так скоро со мной прощаться, что ему жаль, что все между нами было таким странным, что, возможно, сейчас лучшее время, чтобы побыть друзьями. Раз я уеду, все вернется на круги своя, так почему бы не побыть с ним и не попритворяться, что мы в прошлом, а не в настоящем?

Но ничего из этого Сэм не говорит.

– В тесте был вопрос о том, как ты принимаешь тяжелые решения, – произносит он. – Не помнишь, что ответила?

Я настолько не ожидала сказанного, что с трудом смогла вспомнить, о каком тесте идет речь.

– Я даже вопрос не помню, – признаюсь я. – Какие были варианты?

– Посоветоваться с друзьями, посоветоваться с родителями, прислушаться к интуиции, забыть и надеяться, что все разрешится само. Как-то так.

– Должен быть вариант «посоветоваться с собой». Остальные мне не нравятся.

Он откладывает ручку и начинает рисовать круги пальцем прямо поперек своих черточек.

– Это разве не то же самое, что прислушаться к интуиции?

– Не совсем, – говорю я. – Ну, можно же как следует покопаться в себе и прийти к своему собственному продуманному и взвешенному решению, верно?

Вопрос риторический, но Сэм воспринимает его буквально, снова пожимая плечами.

– Не знаю, – говорит он. – Нельзя что-то решать в вакууме. Приходится учитывать интересы всех, кто тебя окружает.

– Разве? – спрашиваю я. – Не хочу быть адвокатом дьявола, но разве ты не должен принимать решения, основываясь на том, что верно для тебя, а не для других людей?

Мы потеряли нить разговора. Вместо объяснений и извинений за прошлую ночь обсуждаем девяносто девять процентов.

– Я не говорю, что ты неправа в теории, – отвечает Сэм. – Я говорю: невозможно принимать решения в пузыре. Если ты не социопат, конечно.

– А что ты ответил? – спрашиваю я. Звучит обвиняюще, хотя я того не хотела.

Сэм молчит так долго, что я и не надеюсь на ответ.

– Последнее, – говорит он. – Выбор труса.

Откуда-то сзади доносится слабый скрип открывающейся двери гаража, звук небольшого ускорения, когда машина преодолевает порожек, а затем размеренное урчание мотора на холостом ходу, пока водитель собирает вещи.

– Мама вернулась, – говорит Сэм. – Пойдем домой.