Нова

Мы сказали, что сказали. И я знаю, что мы оба говорили серьезно, но прошло уже несколько дней, а в окно не прилетают камешки, никто не точит бесконечно карандаш у моей парты, чтобы шепнуть мне пару слов (он стал писать ручкой), мы не сталкиваемся в коридорах, хотя я чаще обычного отпрашиваюсь в туалет.

Этого я и хотела, но сегодня мне пришлось радикально пересмотреть свои жизненные выборы: перед первым уроком меня поймала Эбигейл, за которой со страдальческим видом тащился Сэм.

Мы оказались так близко впервые с того вечера, когда Ромео упал с башни, а Джульетта сказала ему возвращаться к Розалине, чтобы спасти их обоих от мучительной смерти.

– Но. Ва. – Эбигейл произносит два слога моего имени как отдельные слова. – Сэмми говорит, ты не хочешь идти! Скажи, что это неправда.

Я изо всех сил стараюсь не смотреть Сэму в глаза. Это тяжело, потому что он стоит прямо передо мной, а его девушка ведет себя так, будто мы друзья и были ими много лет.

Вот, кстати, еще шаблон: взрослые часто говорят о жестокости подростков, и я не утверждаю, что люди не могут быть жестокими, но чаще всего меня принимают в круг. Может, из-за того, что я новенькая: им интересно, подхожу ли я им, а единственный способ это выяснить – притвориться, что я кусочек пазла из их коробки. Но я так не думаю. Мне кажется, на свете есть такие люди, которые по каким-то своим причинам пытаются включить в свой круг новых знакомых.

Эбигейл – такой человек.

– Ей не обязательно идти, Эбигейл, – говорит Сэм. Он тоже изо всех сил старается на меня не смотреть. – Нам не обязательно заполнять весь лимузин. Мы уже разделили стоимость и всё оплатили.

Несколько лет назад я прошла через почти-чирлидерский период жизни. Я ходила в танцевальную команду – те же вайбы, те же шаблоны. Жизнь вращалась вокруг футбола и всех его великолепных торжеств. Все эти вечера выпускников, показательные выступления, плей-оффы – в таких городках они наравне с религиозными праздниками. В старшей школе «Тайлер» все точно так же. Повсюду стали появляться плакаты с напоминанием, что лучше купить билеты заранее – чтобы сэкономить пять долларов. Даже учителя перед уроками заговаривают о грядущем вечере. Некоторые добавляют, что будут присутствовать в качестве сопровождающих, но просят нас не переживать, потому что они «будут вести себя нормально».

Мое нежелание идти на бал выпускников казалось бы странным в любой школе.

Эбигейл смотрит на Сэма так, будто тот сошел с ума.

– Еще больше причин пойти! Бесплатные места для нее и ее спутника, – говорит она.

– У меня нет спутника, – быстро уточняю я.

– Тогда ты точно поедешь в лимузине, – говорит Эбигейл, будто отсутствие у меня спутника все решает. И, видимо, это правда так, ведь она добавляет: – Можешь пойти с Хейденом. Он из футбольной команды и тоже без пары. Вот и будете с ним танцевать медляки, чтобы не скучать в одиночестве.

Я не выдерживаю и смотрю на Сэма. Смотрю на Сэма и уже не в первый раз жалею, что вообще здесь оказалась.

Потому что в прекрасном, идеальном мире он был бы свободен, а я бы уже разобралась со своими проблемами и мы правда смогли бы вернуться к тому, что было между нами раньше.

Но Сэм ясно дал понять, что идет по своему пути, я еще яснее дала понять, что ищу свой. Кажется, такие ситуации называют тупиковыми. Мы не живем в прекрасном, идеальном мире.

Сэм не Лиам. Я это знаю. Сэм хороший и добрый – Лиам таким не был, но я начинаю задумываться… Если Лиам был хотя бы наполовину так же растерян, как я из-за Сэма, может, он не специально повел себя жестоко, когда наобещал всякого слишком многим.

Порой, давая обещание, ты не осознаешь его значимость, но в этом-то и смысл обещаний: выполнять их несмотря ни на что.

И я не хочу, чтобы Сэм из-за меня нарушал обещания. Особенно перед Эбигейл, к которой, несмотря на мою неохоту и гримасы Сэма, я действительно начинаю проникаться симпатией.

Но не настолько сильно, чтобы вместе идти на бал выпускников и тем более с каким-то непонятным парнем, с которым я даже не знакома.

– Я не знаю, – говорю я, не отводя взгляда от Сэма.

У Сэма же, кажется, скоро сведет челюсть, если он сию секунду не расслабится.

– Покупаем платье, – заявляет Эбигейл. Похоже, она приняла мою нерешительность за желание пойти на вечер. – Сегодня, после тренировки. Договорились? В двенадцатом классе точно нужно…

– Она в одиннадцатом, – встревает Сэм.

– В одиннадцатом классе точно нужно сходить на бал. Давай, будет весело!

Я моргаю.

– Ну, может быть…

Я бросаю на Сэма взгляд, мол, «помоги мне отвертеться», а он, видимо, считав это как «помоги, видимо, придется пойти», говорит:

– Может, и Лиэнн пригласить? Лис упоминал, что она не хочет ехать в магазин за новым платьем, но, вероятно, если ты ее пригласишь, Нова, она присоединится.

Я жду, что Эбигейл вежливо, но твердо откажется от идеи, ведь это тоже шаблон: чирлидерши относятся к окружающим, особенно к музыкантам, с высокомерием. Зачем присоединять к группе тех, кто уже нашел свое место?

Но Эбигейл продолжает удивлять.

Она танцующей походкой удаляется от нас по коридору, даже не оборачиваясь, чтобы посмотреть, идем мы за ней или нет, – а мы идем, на расстоянии, не глядя друг на друга, хотя, клянусь, моя кожа горит от присутствия Сэма.

– Лиэнн Абрамс! – кричит Эбигейл. – Пожалуйста, пройдите в начало коридора.

За спиной раздается голос Лиэнн:

– Кто-нибудь ей скажет, что «начало» относительно?

– Она хочет позвать тебя с нами на шопинг, чтобы купить что-то для бала, – говорю я ей. А затем, вдруг ощутив отчаянное нежелание оставаться наедине с абсолютно незнакомой мне девушкой Сэма, я добавляю: – Пожалуйста, поехали с нами.

Из ниоткуда появляется Лис. Мы словно в школьном ситкоме, где группы друзей собираются вместе, несмотря на разное расписание уроков.

– Поехали куда? – спрашивает он.

Лиэнн закатывает глаза:

– Ты их подговорил? Я же сказала, что не хочу покупать платье. Я и на вечере-то буду минут двадцать.

Сэм поворачивается к Лису. Я прямо чувствую его облегчение оттого, что появился повод не смотреть на меня. Или, может, я проецирую на него собственные чувства.

– Ты уже успел отбить у своей девушки желание идти на танцы?

Лис вскидывает руки – воплощение оскорбленной невинности.

– У оркестра в воскресенье утром какое-то дружеское соревнование в Эйнфилде. Лиэнн хочет проявить ответственность и, типа, выспаться.

Эбигейл наконец осознала, что мы собрались в другом относительном начале коридора, и вернулась.

– Двадцати минут достаточно, чтобы произвести впечатление, – говорит она Лиэнн. – К тому же, если взять платье без блесток, его можно будет надеть на следующее мероприятие.

Лиэнн подкупает практичность предложения – она выглядит наполовину убежденной.

– Ладно, – говорит она, поворачиваясь к Лису. – Но тогда вам придется зайти со мной за крендельками. И я не собираюсь сама покупать себе крендель, если мне придется потратиться на очередное платье.

– Как будто я упущу возможность съесть крендельки с корицей, – фыркает Эбигейл.

Лис интересуется:

– Почему мы вообще должны ехать?

– Потому что вы преданные и верные бойфренды, – говорит Эбигейл.

– И потому что вы тоже сможете поесть крендели, – добавляет Лиэнн.

При этих словах Лис оживляется. Сэм явно не убежден, что это хорошая идея, но я вижу, как он подыгрывает.

В коридоре раздается звонок, и нам приходится разойтись по своим классам. Я успеваю лишь махнуть Сэму на прощание, и мы с Лиэнн уходим в сторону лаборатории в другом конце школы.

– И как тебя затащили шопиться с Эбигейл? – спрашивает Лиэнн.

Мне кажется, я могу ей доверять и сейчас подходящий момент рассказать упрощенную версию нашего прошлого.

Ничего про шрамы под рукавами, про поцелуи, которые идут туда, куда нужно, даже про Улиткоград. Проще притвориться, что мы с Сэмом просто друзья детства. И также не стоит упоминать про возможное вмешательство Вселенной, которая исполнила за нас «правда обещание».

– Мы столкнулись с ней у моего дома. – Я замолкаю, размышляя. – Мы с Сэмом дружили в детстве. Эбигейл не знает, и Сэм не хочет ей рассказывать.

Я ждала, что Лиэнн удивится, мол, почему мы не упомянули это на встрече клуба натуралистов, но нет. Кажется, ей вообще не нравится совать нос в чужие дела.

– Теперь понятно, – говорит она, равнодушно пожимая плечами. – В смысле, странно было, что Сэм вдруг созвал клуб на встречу. Они этим занимались лет с семи, а меня приглашали всего…

– Погоди, клубу так много лет? – спрашиваю я. – Серьезно?

– О, еще больше на самом деле, – говорит она. – Они с Лисом начали, когда Сэм только переехал в Техас. Кажется, он хотел охотиться на улиток или типа того, и Лису очень понравилось, а потом обнаружилось, что Сэм умеет рисовать, и…

Ее голос затихает. Если бы мы и так не задерживались, я бы отпросилась в туалет.

Он играл с улитками даже после переезда.

Ох, Сэмми.

– Я бы не согласилась на встречу клуба, если бы знала, что мне придется ходить по магазинам с Эбигейл Шепард, – говорит Лиэнн, прерывая мои мысли. – Не обижайся. Я рада, что мы познакомились, но теперь у меня будет меньше времени на вечернюю репетицию.

Не о репетициях Лиэнн я думаю остаток дня. В голове рисуется картинка: маленький Сэм в рубашке с длинными рукавами вырастает здесь, с Лисом и Лиэнн, бродит по недозаповеднику в поисках улиток.

Думал ли он обо мне, когда их находил? Когда рисовал их в тетради, вспоминал, как сидел под деревом, у забора, со мной?

Позже, когда Эбигейл с Лиэнн находят меня в библиотеке, а за ними подтягиваются и ребята после тренировок, я вижу финал своего воображаемого фильма: Сэм с мокрыми после душа волосами, в рубашке с коротким рукавом и с плечами шириной вполовину своего детского роста. Эбигейл обнимает его за талию, а Сэм вымученно улыбается. Меня едва не передергивает.

– Кого я нашла, – говорит Эбигейл нараспев. – Пойде-ем, Нова. Надо успеть в торговый центр, пока не закрылись все хорошие магазины.

– Сэму и Лису не нужно отдохнуть после тренировки?

Последняя попытка спасти если уж не себя, то хотя бы Сэма.

Лиэнн смотрит на меня и смеется:

– Если нам приходится страдать, то пусть мужики тоже страдают.

Эбигейл хлопает Сэма по груди:

– Никому не придется страдать. Мы найдем вам обалденные платья, мальчики посмотрят на дорогой спортивный инвентарь, а потом мы отпразднуем покупки кренделями.

– Чью машину возьмем? – спрашивает Лис.

– В одну мы не влезем, – отвечает Лиэнн. – Придется ехать на двух.

Так я оказываюсь на заднем сиденье автомобиля Эбигейл – она за рулем, Сэм на пассажирском. Мы неловко поспорили на эту тему: Сэм настаивал, чтобы я села впереди, потому что технически это наше, девичье, мероприятие, я назвала его сексистом, он назвал меня упрямой, а потом я сказала: «Это машина твоей девушки – тебе и сидеть впереди», после чего разговор резко оборвался.

Эбигейл ломает все известные мне шаблоны. Когда она запускает двигатель, из колонок раздается не ожидаемая попса, а буквально симфония. После музыки приятный мужской голос объявляет, что мы слушаем классическое радио и, если мы хотим «наслаждаться хорошей музыкой бесплатно», мы можем сделать пожертвование в благотворительный фонд, зарегистрировавшись на сайте и оформив ежемесячные взносы.

Я никогда особо не любила классическую музыку. Да, она очень значимая и умная, но не мое. Хоть это я о себе знаю.

Но, мне кажется, я могла бы ее полюбить. Если бы по-настоящему дружила с Эбигейл, а не тащилась за ней почти против воли.

На светофоре начинается следующая мелодия. Эбигейл возбужденно наклоняется, шлепает Сэма по руке и поворачивается ко мне.

– Эта, – заявляет она со ставшим привычным ударением на каждом слове, – просто бомба.

«Бомбой» оказывается какая-то скрипичная композиция Чайковского. Эбигейл подпевает так, словно это популярный хит, а она – главная бэк-вокалистка.

Сэм поворачивается, едва не задев ее раскачивающиеся плечи, и хочет что-то сказать, но Эбигейл перебивает:

– Нет! Стой, стой, стой! Лучшая часть. Не прослушай.

Не скажу, что она неправа. Играет та же мелодия, что и последние несколько минут, но громче в три раза и всем оркестром. Тяжело не проникнуться, хотя это всего лишь струнные без малейшего намека на Тейлор Свифт.

– Ты права, – говорю я ей. – Бомба.

– О господи, – говорит Сэм. – Не поощряй ее.

От его тона почти смешно, но я слышу неприятную твердость за словами.

Эбигейл вновь шлепает его по плечу, не замечая резкости в его голосе.

– Видишь? – говорит она. – Нова со мной согласна, потому что Нова – умница.

– Нова согласна просто потому, что проявляет вежливость, – парирует Сэм.

Эбигейл не замечает его слегка воинственный тон – в отличие от меня. Если подумать, с тех пор как мы сели в машину, он половину времени ворчал. Может, даже три четверти.

Жалеет, что смешал «до» и «после»? Что мы не остались… кем мы там были и не продолжили тоскливо смотреть друг на друга в коридорах и притворяться, что ничего не будем с этим делать?

От этих мыслей и я, кажется, становлюсь хмурой. Похожим тоном добавляю:

– Я говорю не просто из вежливости. Хорошая была песня.

– Композиция, – поправляет Эбигейл.

– Композиция, да, – говорю я.

Мы заезжаем на парковку у потрепанного «Джейси-Пенни». Надо забыть про случившееся, про то, как Сэм вымещал свои чувства на Эбигейл, но я не могу.

Особенно когда он добавляет:

– Я бы слушал что угодно другое.

Вот опять этот цирк. Неприятное чувство расползается внутри. Он говорит так презрительно, так… не похоже на Сэмми.

Мне становится немного страшно, словно впереди сидит чужой человек, который не знает про Улиткоград, про пикники, не знает ничего.

Словно он притворялся, и теперь, когда мы не прячемся за заборами и встречами клуба натуралистов, наша дружба закончится.

От испуга я говорю довольно резко:

– Тогда домой можешь ехать с Лисом и Лиэнн.

Эбигейл, похоже, считает, что ссоримся мы в шутку, как львята, которые бьют друг друга, не выпуская когтей.

– Вы двое, – она смеется, словно мы с Сэмом всегда были «двумя», – не драться в моей машине. Я только почистила салон.

Может, мы и правда ссоримся понарошку. Может быть. Но это не похоже на игру.

Мы играли, когда копали норки для наших улиток. Мы играли, когда смотрели друг на друга и смеялись без причины.

Мы не играем, когда хмуримся друг на друга, пока девушка Сэма распинается о классической музыке.

Если кто и замечает, что мы с Сэмом не разговариваем по пути с парковки в торговый центр, то решает промолчать.

* * *

По ощущениям мы примеряем платья несколько часов, хотя телефон утверждает, что прошло всего тридцать минут. Лиэнн уходит на поиски туфель для своего платья («для полного эффекта»), и в примерочной остаемся только мы с Эбигейл.

Из зала доносятся низкие голоса Сэма и Лиса, но они так далеко, что мы с Эбигейл как будто правда одни.

Она примеряет платье на размер больше нужного. Волшебным образом она подоткнула его так, что платье село идеально. Я наблюдаю, как она крутится перед зеркалом, сооружая идеальный наряд, который не собирается покупать. Сидя на крошечном стульчике в углу самой большой примерочной в таком же замысловатом розовом платье, я ощущаю, будто мы снимаемся в эпизоде «Бриджертонов».

– Прости насчет Сэмми, – говорит Эбигейл.

Меня так удивляет извинение, которое вовсе не она должна была приносить, что я не успеваю ответить. Эбигейл продолжает:

– Он бывает таким, раздражительным. Обычно он другой, клянусь. Просто иногда… – Она замолкает.

Я знаю ответ на свой вопрос, по крайней мере ответ Сэма, но мне хочется услышать версию Эбигейл.

– Как вы начали встречаться?

Эбигейл улыбается:

– Звучит банально, но клянусь, этот мальчишка меня спас. Пригласил меня на бал после того, как мой парень мне изменил, но дело не только в этом.

Ее взгляд странно затуманивается.

– Не хочу ударяться в философию, – она смеется, – но тебе, типа, не страшно? Быть старшеклассницей? Я знаю, ты еще не в двенадцатом, но… – Она замолкает, вздыхает. – Короче, иногда мне очень, очень, очень страшно думать о будущем, я не знаю, куда я иду и что делаю, но Сэм помогает мне обрести баланс. Потому что, что бы я ни выбрала, он меня поддержит, как и я поддержу его, понимаешь?

Лиэнн вернется в любую минуту. Наверняка есть более элегантный способ произнести слова, которые крутятся у меня в голове, но я его не нахожу, поэтому говорю как есть.

– Меня тоже бросили. – Я сжимаю в руках бледный шифон платья. – Так что понимаю. А еще понимаю твой страх о будущем.

И это правда. Когда она выложила свои тревоги, мне показалось, будто мы с ней параллельные версии друг друга. Обе по разным причинам боимся будущего, обе не можем представить, что ждет нас после школы.

– Надеюсь, ты найдешь своего Сэма, который тебе поможет. – Эбигейл улыбается мне. – Не все парни похожи на тех лузеров, которые нам изменили. Им же хуже. Мы классные.

Смелое заявление от человека, который совсем меня не знает, и тем не менее я улыбаюсь в ответ. Внутри все сжимается, потому что я осознаю один неоспоримый факт: Эбигейл замечательная и не заслуживает того, чтобы ее парень и его старая подруга занимались… чем мы занимались за ее спиной. Конечно, она этого не заслуживала бы, даже если бы не была таким хорошим человеком, но она хорошая, и от этого только хуже.

Лиэнн стучит в дверь примерочной, и я поворачиваюсь открыть, замечая в зеркале застывшую на лице улыбку.

* * *

Сэм

Цунами вернулось. Я пытаюсь с ним справиться, но, похоже, превращаюсь в своего отца.

Не дядю-отца. Биологического. Который кричал, и швырялся вещами, и был ужасным, страшным человеком.

Я ходил к психологу и знаю, что превращение в отца – это мой выбор, но еще знаю термины «травма поколений» и «реактивное ПТСР» и боюсь, что, несмотря на все усилия придерживаться плана, я буду вести себя, как отец.

Я никогда и никому не причинял физическую боль. По крайней мере специально. (Футбол – спорт жесткий, нам всем прилетает.) Но я лучше многих понимаю, что иногда слова ранят не хуже кулаков. Звучит как цитата из детского мультфильма, но это правда.

С тех пор как мы вышли из машины, Нова не сказала мне ни слова. Справедливо. Я вел себя как осел, и все из-за дурацкой радиостанции. Я бы тоже с собой не разговаривал.

Я не оправдываюсь, но, пока я ехал в машине рядом с Эбигейл, как ездил уже сотни раз – только теперь на заднем сиденье была Нова, – мне казалось, что я попал в альтернативную вселенную, где все, чего я хотел, и все, что мне мешало, швырнули в блендер и получилось вот это.

Мы с Новой знали, что это неизбежно. Понимали, что не сможем бесконечно притворяться, что не замечаем друг друга в школе, что однажды нас добьет или присутствие Эбигейл, или вопросы Лиса, или недоумение родителей и нам придется выработать новый план действий, новую стратегию.

С того вечера, когда Нова приходила справиться о моем здоровье после травмы на игре, папа ведет себя немного странно. Смотрит на меня чуть дольше обычного – наверняка волнуется, что я все испорчу, пропущу пас или блок, потому что буду думать о Нове. Он мне такого не говорил, но я это знаю. Из той информации, которой он располагает, это самый логичный вывод. И я не могу сказать, что он неправ.

Реальность настигла нас слишком быстро, и теперь мы с Новой вынуждены взаимодействовать друг с другом в обстоятельствах, которых так старались избежать. Но, пока Нова к ним приспосабливается, я все там же: пытаюсь выстроить защиту для давно законченной игры. Я слишком ненадежен, слишком непостоянен.

Поэтому нужно придерживаться плана: родители будут счастливы, а сюрпризов станет меньше. Из-за сюрпризов я злюсь и сам себя не узнаю.

Однажды я пришел к мистеру Самптеру после школы, и он хмуро отметил, что у меня было бы гораздо больше времени работать с деревом, если бы я «не ходил так часто на тренировки».

Наверняка это был просто небрежный комментарий, но я ужаснулся тому, как быстро разозлился: на него, на родителей, но главным образом на себя. Потому что мне слишком страшно менять план, слишком страшно ранить маму с папой, хотя при одной только мысли, что мне не придется тренироваться, сердце приятно сжимается.

Конечно, я ничего не ответил мистеру Самптеру, но вкладывал в удары молотком куда больше силы, чем требовалось. Сила моего гнева меня пугает.

Я ерзаю на диванной подушке, пытаясь вернуть себя в настоящее.

Нова, Эбигейл и Лиэнн закрылись в примерочной. Я слышу визги Эбигейл, вжиканье молний и ругательства, когда в них застревает ткань, размышления Лиэнн о том, насколько этично покупать платье, которое она наденет всего дважды, утверждения Новы, что все платья на ней смотрятся одинаково, на что Эбигейл отвечает: «Вовсе нет!»

Мы с Лисом сидим в зале на диванчиках, которые только выглядят удобными. Лис то печатает в телефоне (заметки для сочинения по английскому – вот зубрила), то кричит слова поддержки, словно девчонки участвуют в спортивном состязании, а не примеряют платья: «У тебя все получится, Лиэнн!», «Ты к этому готовилась!», «Первый кларнет в оркестре, первое место в наших сердцах!»

Последний комментарий заслуживает неодобрительного взгляда работника магазина и хохота из примерочной. Не в первый раз я завидую тому, как Лис живет в этом мире.

Весь вечер ощущается совершенно нереальным. То я пытаюсь сообразить, как сказать родителям, что я снова хочу ходить к психологу, то смеюсь и уминаю крендельки с Лисом, который утверждает, что не съест всю пачку сам, но подозрительно глядит на каждый съеденный мной кусочек.

Уже в другом магазине – маленьком, специализирующемся исключительно на вечерних платьях – я осознаю, что наша шопинг-экспедиция, похоже, близится к окончанию. Какое облегчение.

Я хочу домой. Можно сказать, что мне нужно разобраться в своих чувствах, но на самом деле я просто жутко устал после тренировки, поездки на машине, устал притворяться, что все в порядке, план в порядке, я в порядке. Хочу уткнуться лицом в подушку и вдыхать ее странный влажный запах, пока не усну.

Из-за занавесок примерочных доносится какой-то шум. В одной из них Нова, в другой – Лиэнн и Эбигейл. Похоже, принимается решение: Лиэнн с Эбигейл должны сбегать в другой магазин и взять платье, которое Лиэнн сначала отложила, но которое теперь оказалось тем самым, но это платье было последним, так что его нужно забрать именно сейчас, потому что магазин закрывается – девчонки срочно проверяют часы и телефоны, – о господи, через пять минут.

– Какого оно цвета? Я сбегаю и возьму! – кричит Лис, тут же подключившись к ситуации.

Лиэнн уже дважды сказала, что вернется за ним потом, на неделе, но Эбигейл убеждает ее, что «так рисковать нельзя».

– Синее, синее! – кричит Эбигейл Лису, словно армейский сержант. – С топом на бретельках! На бретельках!

Лис срывается с места со скоростью пули. Он выскакивает из магазина, бежит сначала не в том направлении, потом разворачивается.

– Он не знает, что такое бретельки, – говорит Лиэнн, выходя из примерочной в своей обычной одежде.

За ней выходит Эбигейл, отбрасывая занавеску в сторону.

– Черт, ты права, – говорит она. – Скорее – если побежим, успеем сами. Сэм с Новой догонят.

По лицу Лиэнн понятно, что ей совершенно не улыбается бежать с одного конца торгового центра на другой, но Эбигейл не оставляет ей выбора.

– Если бы я знала, что будет кардиотренировка, надела бы другую обувь, – говорит мне Лиэнн, закатывая глаза. Но тем не менее устремляется вслед за Эбигейл.

И мы с Новой остаемся одни, разделяемые занавеской и моей злостью после поездки на машине.

Она ничего не говорит, но я знаю, что она все слышала. И понимает, что мы одни.

Наконец я открываю рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, и мое «прости» раздается одновременно с ее раздраженным «застряла».

– Что? – спрашиваю я.

Голос у Новы раздосадованный. Даже грустный.

– Застряла, – повторяет она. – Молния на платье. Сама не могу расстегнуть. Консультантка еще здесь?

Примерочные находятся в главной части магазина. Я оглядываюсь вокруг в поисках консультантов и никого не нахожу.

– Не вижу. Наверное, она в подсобке, – говорю я.

Пауза.

– Тогда тебе придется, – говорит Нова.

Господи.

От мысли, что я окажусь в маленьком, закрытом от внешнего мира пространстве с Новой, да еще буду помогать ей снять платье, мозг закипает. Вдалеке вырастает цунами, грозясь накрыть меня с головой.

– Придерживайся плана, – бормочу я себе под нос, но, видимо, все равно слишком громко, потому что Нова спрашивает: «Что?» – и мне приходится ответить: «Ничего». И в дверь не постучишь – господи, кто придумал примерочные с занавесками? Туда же любой сможет зайти, если захочет.

– Можешь входить, – говорит Нова. – Я не раздета.

Я открываю занавеску и вижу Нову в океане звезд.

Ее платье не похоже на те, которые я видел на прошлых вечерах выпускников. Оно не похоже вообще ни на одно платье, что я видел. Словно кто-то запечатлел ночное небо при помощи телескопа, перенес изображение на ткань и сшил из нее струящееся платье, которое одновременно и окутывает ее фигуру, и свободно ниспадает. Оно черное – или синее, или фиолетовое – с блестящими желтыми звездочками и кристаллами, пришитыми к прозрачному верхнему слою.

Оно великолепное.

Она великолепная.

Я не двигаюсь, все еще сжимая в руке занавеску. Костяшки покалывает. Выражение лица Новы невозможно прочесть.

– Неплохое, – говорит Нова.

Я молчу, и она пытается заполнить тишину:

– Слегка банальное, учитывая мое имя. Нова, как сверхновая? Уже причина выбрать другое платье.

Она говорит то, что приходит на ум, потому что нервничает.

Мне не хочется ее останавливать.

Нова поворачивается к узкому зеркалу, стоящему у стены, и опускает руки. Рукава длинные, как у магов в компьютерных играх.

– И все-таки… Мне нравится, что оно не похоже на другие. Я примеряла более традиционные, и коктейльные на мне не сидят. – Она замолкает, встряхивая юбку. – Знаешь, в чем проблема? Мне очень нравятся звезды. Всегда нравились. Не знаю почему. Я никогда не хотела слетать в космос или типа того, но… Да.

Я не могу ничего ответить, все мое тело одеревенело оттого, что мы стоим в этом маленьком пространстве вместе. И я не знал, что Нова чем-то пахнет, но теперь улавливаю ее запах. Это не духи и не шампунь – это она. Он не цветочный, не сладкий, не фруктовый. Просто Нова.

Как странно, что из всех мест в Соединенных Штатах, во всем мире, мы оказались здесь, в примерочной площадью полтора квадратных метра, снова вместе.

– Кстати, о звездах, ты знал, что с Земли видно только одну сторону Луны? – Я молчу, а Нова продолжает, словно не может остановить поток слов: – Она двигается по одной и той же орбите, и что-то там связано со временем, за которое она совершает обращение вокруг нас и за которое мы делаем круг вокруг Солнца, но мы всегда видим одну и ту же сторону. Странно, правда? – Она замолкает и с подозрением смотрит на меня. – Сэмми, ты в порядке?

Может, дело в ее озабоченном взгляде. Может, в том, как морщится ее носик. Может, в том, что она называет меня именем, которое я ненавижу слышать от других, но обожаю, когда его произносит она. Может, в том, что я знаю: восстановить наши отношения и превратить их во что-то большее, чем дружба, означало бы разрушить все остальное, признаться себе и окружающим, что мне не нравится план моего будущего. Может, дело в цунами.

Какой бы ни была причина, я говорю правду. Ну, часть правды.

– Ты была права, – говорю я. – С самого начала ты была права.

Кажется, она меня поняла, но ее лицо не меняет выражения. Даже бровь не дергается.

Я продолжаю:

– Это… неправильно. Прости.

Нова висит в космическом пространстве, и вместо того, чтобы притянуть ее к Земле, ко мне, я ее отталкиваю:

– Мы не должны… Мы не можем…

Нова делает шаг ко мне, и звезды на ее платье загораются блеском. Она кладет руки мне на щеки. От жара ее ладоней становится тяжелее говорить.

– Прости, – продолжаю я. – Ты была права. Нам хватит «правда обещания», того, что мы нашли друг друга. Это…

– Все в порядке, – говорит Нова. Она не плачет, но голос ее дрожит. – Правда. Я все равно уезжаю через пару недель. Я увидела тебя, узнала, что у тебя все хорошо… Этого достаточно.

– Прости за то, что было в машине, – быстро добавляю я. – Я вел себя как козел. Просто…

– Эбигейл замечательная, – перебивает Нова. – Ты это понимаешь, да? Неважно, что ты думаешь обо мне или… Короче. Если ты не любишь ее так, как она любит тебя, это тоже несправедливо. – Что-то меняется в ее лице, в ее голосе. Кажется, даже плечи распрямляются, когда она говорит: – Эбигейл заслуживает правды, какой бы она ни была. Как бы тяжело ни было ее произнести.

Она похожа на императрицу звезд, повелительницу космоса. Если бы только она могла управлять и временем тоже. Тогда мы смогли бы вернуться назад и распутать последние недели, годы расставания, добраться до самого сердца «правда обещания» и девяноста девяти процентов, которые начинают казаться ошибкой.

Ведь если мы и правда на девяносто девять процентов совместимы, если из-за детского обещания нам предначертано быть вместе, разве тогда все не сложилось бы само собой? Разве тогда Эбигейл не решила бы, что больше меня не любит? Разве мама Новы не купила бы соседний дом? Разве все не устроилось бы само, без всех этих терзаний?

– Сэм, – неуверенно произносит Нова, – Сэм, прости, но мне все еще нужна помощь с платьем.

Я вздыхаю и закрываю глаза, собираясь с мыслями.

Ладно.

Молния этого моря звезд находится не на спине, а сбоку. Я притворяюсь доктором, который каждый день видит в клинике сотни разных тел. Стараюсь думать бесстрастно, академически о пропорциональных руках Новы, о том, как ее локоть сгибается чуть выше грудной клетки. Когда выглядывает ее бюстгальтер – простой, цвет которого сливается с кожей, – я пытаюсь убедить себя, что это хорошо. Значит, молния работает и скоро я выйду из примерочной и из жизни Новы. Мы вернемся к тому, чем занимались до нашей встречи. К тому, где должны быть.

– Спасибо, – говорит Нова, удерживая платье у плеч. – Дай мне минутку. Можешь догонять остальных, если хочешь.

Я не хочу.

Я хочу дождаться, когда она выйдет с целой галактикой звезд в руках, пойти с ней к кассе, где она объявит продавцу, что платье идеально ей подходит, именно то, что нужно, а затем повернется ко мне и спросит, не хочу ли я купить подходящий к нему галстук.

Я хочу отвезти ее домой и «случайно» сделать один, два, три круга по району, откладывая наше прощание; Нова засмеется и скажет: «Ладно, хватит. Я хочу спать. Мы же увидимся завтра».

Я хочу понять, каково это – знать девушку, которая подходит мне на девяносто девять процентов и которая стала самым близким мне человеком с первой секунды встречи, и королеву Улиткограда, не чувствуя постоянно, что я путаюсь между ними. Я хочу…

А неважно, чего я хочу. Я жадничаю. Одному человеку может невероятно повезти ограниченное количество раз, а мне уже повезло с мамой и папой, с футбольной стипендией, с девушкой, которую все вокруг считают идеальной.

И пускай я не хочу оставлять Нову, я ухожу.

Потому что мы наконец-то пришли к согласию. Лучше поступить правильно и чувствовать себя паршиво, чем сделать то, что хочется, и испортить всю свою жизнь.