Во введении я упомянул всем известное (скорее, пресловутое) наблюдение, что у инуитов много базовых обозначений снега. Хотя в сознании людей их снежный словарный запас преувеличен и искажен, основной пункт, который подчеркивает это наблюдение – а именно то, что лексикон языков приспосабливается к факторам окружающей среды, – выглядит здравым. И все же здравый смысл не заменяет исследования и может серьезно сбить с толку. Вернемся к примеру с обозначениями снега. Что бы здесь предсказал здравый смысл? Если группа людей обитает в очень снежной местности, скорее всего, снег становится настолько постоянным элементом окружающего фона, что оказывается не столь значимым и, может быть, меньше заслуживающим того, чтобы о нем думали и говорили, а потому с меньшей вероятностью будет обозначаться многими словами. Или, возможно, повсеместное присутствие снега подразумевает, что люди будут думать и говорить о нем много, и в результате им понадобится проводить тонкие различия, которые в итоге дают много словесных обозначений этого явления. Второй прогноз как раз связан со стереотипом «слов для обозначения снега». Эти несхожие предсказания, которые делает «здравый смысл», подчеркнуты в работе на эту тему когнитивиста Терри Режье[88].

Режье и его коллеги решили подойти к этой теме не интуитивно, а с помощью больших массивов данных и вычислительных методов. Они обратились к социальным сетям, анализируя посты в разных языках, на которых говорят как в теплых, так и в холодных регионах. Ученые обнаружили, что люди в холодных краях намного чаще говорят о снеге и льде, чем носители того же языка, живущие в более теплых местах, по крайней мере, судя по их постам. Это предполагает, что снег и лед не просто скучные фоновые явления, не заслуживающие мысли или разговора: напротив, они часто фигурируют в речи людей, живущих в холодных местах. Затем исследователи обратились к другому смежному вопросу: проводят ли языки в теплых краях различие между «снегом» и «льдом» или они склонны объединять эти обозначения кристаллической воды? Это естественный аналог вопроса, который прославился благодаря работам Боаса и других. Команда Режье использовала прямой подход: исследовала обозначения снега и льда в двух сотнях языков, представляющих множество различных языковых семей и географических регионов. Авторы заметили, что во многих языках, как и в английском, имеются отдельные обозначения льда и снега. Однако примерно в 1/6 рассмотренных языков такого различия не проводилось. На этих языках говорили только в теплых географических регионах. Чтобы исключить возможность совпадения, исследователи рассмотрели еще около тысячи других типов слов, проверяя, а что, если языки теплых климатов попросту проводят менее тонкие различия между разнообразными видами явлений, включая воздух и ветер. Команда исследователей сделала наблюдение, что, хотя многие языки не располагают отдельными базовыми обозначениями воздуха и ветра, на таких языках говорят как в теплых, так и в холодных регионах. Из всех рассмотренных ими пар слов пара «лед – снег» явно выделялась. Лед и снег разграничиваются лексически в большей части мира, но схлопываются в одну лексическую категорию только в теплых регионах.

Два пункта из этого исследования помогут увидеть контекст других недавних работ, посвященных тому, как мы говорим и думаем об окружающей среде. Во-первых, интуиция и наши традиционные представления могут помешать по-настоящему понять влияние среды на язык. Во-вторых, среда, по-видимому, влияет на наличие в языке обозначения снега/льда несколько непредсказуемым образом. В то время как языки, не различающие обозначения снега и льда, бытуют почти исключительно в теплых регионах, многие языки теплых регионов на самом деле различают снег и лед. Чтобы выявить соответствующую закономерность, понадобилось изучить множество языков, причем пришлось проявить внимательность, чтобы убедиться: обнаруженная закономерность не связана с общностью происхождения нескольких языков одной семьи или с порядком заимствования в нескольких регионах. Например, если учесть повсеместное влияние английского в наши дни, проводимое им различие между снегом и льдом могло быть заимствовано многими языками.

В главе 4 мы увидели, что обозначениям цветов и запахов могут быть свойственны тонкие виды адаптивности. Похоже, что индустриализация привела к появлению большего количества ярко окрашенных объектов, о которых люди часто думают и говорят, и это повлияло на базовые цветообозначения в языках мира. Аналогичным образом на обозначения запахов воздействуют взаимосвязи между образом жизни и окружающей средой. Влияние среды и культуры на обозначения запахов и цветов может быть косвенным по сравнению с влиянием средовых факторов на обозначения снега/льда. Однако они тоже становятся заметными только при тщательном изучении данных из многих разнообразных языков, что указывает на необходимость глобального подхода, который не должен слишком опираться на языки WEIRD-народов.

Вот еще пример тонкого и более косвенного влияния среды на слова и передаваемые ими значения. В исследовании на материале почти 5000 диалектов я обнаружил, что слова, обозначающие «один» и «два», в языках индустриализованных обществ обычно короче, чем в языках охотников-собирателей. Слова обычно становятся тем короче, чем чаще употребляются. (Этот вывод почти век назад стал популярным в академических кругах благодаря гарвардскому лингвисту Джорджу Ципфу, и мы еще вернемся к этому утверждению в главе 6.) С учетом этого факта я предположил, что укорачивание числительных обусловлено их большей частотностью в речи больших индустриализированных популяций. Несколько удивляет, что культурные факторы влияют на частотность и форму столь базовых числительных, как «один» и «два». Не столь удивителен ныне установленный факт, что крупные аграрные и индустриальные сообщества обычно располагают бо́льшим количеством числительных, чем маленькие изолированные популяции охотников-собирателей. Подобные индустриальные сообщества намного активнее опираются на сложные числовые понятия, которые являются достаточно недавними инновациями в истории человечества. Поскольку считается, что некоторые виды среды больше способствуют распространению сельского хозяйства, можно интерпретировать эти данные – что числительные «один» и «два» особенно распространены в крупных аграрных сообществах – как весьма косвенный результат вероятностного давления среды. Эта тема тонких вероятностных воздействий средовых факторов на язык, включая культурные факторы, связанные с конкретной средой, привлекает все большее внимание многих ученых[89].

Рассмотрим еще один пример потенциального воздействия среды на слова и на передаваемые ими мысли: языки в теплых краях реже располагают отдельными словами для обозначения arm и hand ('рука целиком' vs 'кисть руки'), что подкрепляется исследованиями лингвиста по имени Сесил Браун. Прежде чем перейти к предполагаемому объяснению этой ассоциации, давайте взглянем на корреляцию, свидетельствующую в ее пользу. Браун исследовал 617 языков, проверяя, есть ли в них разные базовые термины для hand и arm. Очевидно, что в английском они есть, поэтому он был классифицирован как «дифференцирующий» язык, ведь он разграничивает эти как будто бы членимые части тела. Оказывается, многие языки не делают такого разграничения с помощью базовых слов. В действительности 228 из рассмотренных Брауном языков не отделяют hand от arm, а запястье не служит ключевой границей для базовых слов в этих языках. Например, в языке лонволвол, на котором говорят в богатом языками островном государстве Вануату, и hand, и arm именуются va. На языке гур, носители которого живут в Буркина-Фасо, hand будет nu и arm тоже будет nu[90].

Как такие межъязыковые различия могут быть связаны с окружающей средой? Когда Браун исследовал места бытования 389 языков дифференцирующего типа, стало очевидно, что на них говорят по всему земному шару. Напротив, 228 языков из списка недифференцирующего типа бытуют преимущественно в экваториальных или околоэкваториальных регионах. Иными словами, наблюдается сходство с глобальной закономерностью, отмеченной Режье и его коллегами применительно к словам «лед» и «снег». Закономерность, открытая Брауном, географически не столь явственна, но схожа. Вот парадоксальная догадка Брауна, почему эта закономерность существует: «Наличие одежды, прикрывающей руки, существенно повышает различимость частей руки и делает более вероятным их именование отдельными терминами. Вдобавок к этому одежда для кистей, такая как перчатки и варежки, тоже повышает значимость частей руки. Поскольку неэкваториальные зоны, где часто бывает холодная погода, обычно ассоциируются с наличием шитой одежды и другой экипировки для рук, языки, бытующие в этих областях, значительно более склонны лексически различать hand и arm, чем языки экваториальных зон». Хотя это объяснение остается всего лишь гипотезой, данные об именовании руки указывают на еще один способ, которым факторы среды могут влиять на типы слов, используемых в данном языке. И снова мы говорим о вероятностном эффекте среды, и в выборке Брауна из 617 языков существуют исключения из его гипотезы. Но в целом кросс-лингвистические данные подтверждают эту гипотезу.

С помощью инновационного экспериментального метода ученые показали, что некоторые слова пространственного языка тоже адаптивны. Как мы узнали в главе 2, во многих культурах люди описывают пространство вокруг себя, не прибегая к эгоцентрическому подходу, заданному по умолчанию в английском. Вместо того чтобы говорить о «левом» или «правом» относительно себя или слушателя, носители многих других языков скорее упоминают координаты, устанавливаемые геоцентрически. Как я уже отмечал, некоторые особенности окружающей среды, к которым апеллируют в этих геоцентрических системах, специфичны для экологии данной культуры, например, употребление терминов «в гору» и «под гору» широко распространено в некоторых языках жителей горных местностей Центральной Америки и Новой Гвинеи. Тем не менее многие языки в горных регионах не пользуются геоцентрическими терминами как установленными по умолчанию системой координат. Мы не можем точно предсказать, какие пространственные термины будут использоваться в данной культуре, только на основании среды, в которой она развивалась, в особенности потому, что все культуры состоят из людей с одним и тем же базовым строением тела, которое может быть использовано как точка отсчета при сообщении о местоположении объектов. Нам остаются лишь довольно слабые свидетельства того, что среда, в которой бытуют языки, участвует во влиянии на стратегии пространственного мышления, используемые их носителями.

Впрочем, недавно коллектив под руководством Джонаса Нёлле, языковеда из Университета Глазго, разработал новый многообещающий экспериментальный подход к этой теме. Кто-то мог подумать, что экспериментальное исследование этого вопроса потребует логистической задачи возить носителей языка в разные ландшафты вдалеке от их дома. Вместо этого Нёлле решил подойти к вопросу с помощью технологии, которая существует уже достаточно давно, но только недавно была усовершенствована до такой степени, что ее можно теперь применить в подобном эксперименте: виртуальной реальности. Он и его команда разработали виртуальную среду, которую могли осматривать одновременно два участника эксперимента. Испытуемые могли общаться друг с другом, одновременно оставаясь погруженными в виртуальную среду. Там они играли в игру, в которой один участник должен был говорить другому, как отыскать определенные объекты, называвшиеся сферами. Один из участников был «ищущим», то есть должен был собирать сферы. Трудность состояла в том, что он мог видеть сферу, только если она находилась в радиусе пяти виртуальных метров от него. Все, что было за пределами этого расстояния, было для него невидимо, однако видимо для другого участника игры – «направляющего». Направляющий должен был указывать ищущему, куда в виртуальной среде нужно пойти, чтобы найти сферу, примерно так, как, например, сотрудник универсама указывает направление покупателю, который ищет в магазине нужный продукт. Поскольку испытуемые были погружены в виртуальную среду, Нёлле и его команда могли переключаться между двумя созданными ими средами. Одна из них представляла собой виртуальный лес со множеством деревьев на равнине. Другая – склон, похожий на естественный склон горы или холма. Все испытуемые говорили на английском – то есть на языке, в котором обычно используются эгоцентрические указания направлений типа «влево-вправо». Например, в случае с англоговорящим работником магазина, указывающим направление покупателю, мы ожидаем, что он скажет нечто вроде: «Идите прямо по этому проходу, затем поверните налево, и товар будет справа от вас». Важно, однако, что английский позволяет указывать направление и другими способами, неэгоцентричными, что очевидно в таких выражениях, как «к северу», «к югу» или «в гору» и «через гору». Во многих языках (включая, как уже говорилось, цельталь) подобные термины для указания направлений используются регулярно, даже когда направления не связаны с буквальными горами и склонами. Вопрос в том, оказывает ли тип среды систематическое влияние на пространственную терминологию, используемую носителями английского. Если да, то подобные данные в пользу систематического влияния на язык подтвердят идею, что на эволюцию стратегий пространственного мышления как минимум отчасти влияет среда, в которой язык развивается[91].

Команда Нёлле обнаружила, что, независимо от среды, носители английского языка склонялись к обычной, заданной по умолчанию стратегии использования эгоцентрических терминов типа «слева-справа». Это работало для 21 пары испытуемых. Направляющие, как правило, отдавали команды ищущим: повернуть направо, идти прямо, повернуть налево и т. д. Тем не менее во многих случаях направляющие и ищущие пользовались геоцентрическими терминами. Они почти никогда не применяли геоцентрические термины в лесной среде, но пользовались ими значительную часть времени в холмистой местности. Иными словами, пространственные стратегии носителей английского и термины, которые они используют в связи с этими стратегиями, явно диктуются отчасти физической средой, в которой происходит общение.

Представим себе, что одна группа носителей английского языка потерпела кораблекрушение и попала на плоский остров, а другая в это же время оказалась на гористом острове, и каждая группа прожила на соответствующем острове несколько веков. Их словарь со временем, скорее всего, будет меняться по-разному. Одно из различий, которые можно предсказать, особенно в свете результатов команды Нёлле, будет в том, что люди с гористого острова будут активнее опираться на термины типа «в гору» и «под гору», тогда как на плоском острове подобные термины, вероятно, выйдут из употребления. В конце концов, людям на гористом острове придется чаще думать и говорить об этих понятиях, тогда как на плоском острове эти понятия утратят реальность. Различия в пространственном языке, появившиеся между двумя группами, будут заметны для всякого, кто впоследствии сможет общаться с обеими популяциями. Все это, наверное, покажется несколько очевидным, поэтому стоит развить мысленный эксперимент на шаг дальше. Предположим, что обе популяции, носители этих двух новых диалектов, производных от английского, впоследствии мигрируют в другие края. Эти диалекты все еще могут нести в себе отчетливые пространственные привязки, но происхождение этих систем теперь будет неясным. Со временем пространственные термины в этих диалектах, скорее всего, снова поменяются, но какое-то время они, видимо, будут находиться под влиянием двух различных островных сред, в которых потерпели кораблекрушение соответствующие группы. Иными словами, хотя различия среды влияют на то, как используются пространственные термины и, следовательно, как по этому параметру эволюционируют языки, это влияние не обязательно отражается в современных данных о каком-либо конкретном языке. Любые глобальные ассоциации между средовыми факторами и языком – например, между гористым рельефом и определенными используемыми по умолчанию пространственными терминами типа «в гору» – могут иметь множество исключений. Последний пункт работает для всех возможных ассоциаций между средой и языком.