Бомба была странная. Люди втянули головы в плечи, испуганно смотря в небо.

Но никого не убило. Даже не покалечило.

Просто слова стали вещественными.

Переход произошел медленно, но резко. Как старение. Сначала слова стали похожи на облака пара, которые выговариваются в морозную погоду. Вот только мороза не было – была весна.

Сказанные слова могли висеть в воздухе часами, напоминая туман. Потом оседали неспешно и печально, будто воздушный шарик, когда-то наполненный гелием. Облака слов лежали на земле и не таяли. Кто-то пытался поджигать их, как тополиный пух. Слова чуть плавились по краям и сильно воняли.

Город стал холодным чаем, в который добавили сахар.

Постепенно слова уплотнились. И кто-то (мы не знаем этого человека, но он наверняка был) впервые запнулся о слово. И сказал другое слово. Краткое, привычное и злое. Это слово упало рядом. Человек пнул его носком ботинка на проезжую часть, поднял ворот и, сгорбившись, пошел дальше.

В какой-то момент слов нападало так много, что дворники перестали справляться. В местах массовых скоплений людей появились огромные знаки «ТИШИНА = ЧИСТОТА!». За пустую болтовню на улицах начали штрафовать. В основном административка, но можно было наговорить и на уголовную статью.

Огромные и неподъемные слова «СТОП» поставили вместо заграждений. Так, чтобы людям было неудобно ходить по двое и вести хотя бы какое-то подобие диалога. Даже слова из наушников, как в мясорубке, просачивались сквозь дыры и опадали на землю.

Создали специальное отделение по переработке слов. Но слова ни во что хорошее не перерабатывались. Из знаков препинания пытались делать бумагу, но получалось плохо и шершаво. Знаки препинания по сути своей не могут давать гладкости. Стали производить наждачку, а зимой перетирали и посыпали улицы. Чтобы не скользко.

Дома люди почти ничего не обсуждали. Писали списки покупок, в тишине ужинали и смотрели кино с субтитрами.

Семьи, давно живущие вместе, почти не заметили изменений.

Стас любил сухофрукты из компота, смешные носки и блошиные рынки. Не модной любовью к ретро, застигшей многих, а искренним детским восторгом от обладания вещью. Он как родным радовался красивым абажурам, тяжелым «зенитам» и наборам рыбкорюмок с раззявленными ртами, которые как будто обещали сушняк на утро. При этом Стас знал, что ценно на самом деле, водил дружбу с продавцами и умел торговаться. Хотя и не любил.

Ему предлагали войти в долю и поднять деньжат на старье, но это было не про него. Он хотел радоваться вещам, одушевлять их и дружить с ними.

Стас пришел на рынок рано, как и следовало. Пока не приехали люди с животными. Он очень не любил, когда продавали породистых, созданных по расчету. Сквозь этот строй особенной, специальной беспризорности он обычно не решался войти на рынок.

Еще Стас старался не смотреть на мягкие игрушки и кукол. Вообще на все, что имело глаза или хотя бы один оставшийся глаз. Перед всем, что имело глаза, Стасу было стыдно, ведь он не спасает, унося домой.

Стас с десяти шагов угадывал дорогой фарфор, редкие часы и ценные издания.

Эти весы он увидел с двадцати шагов. И продавца, держащего на руках щенка с длинными острыми ушами. Щенок закрывал собой продавца, и казалось, что у того собачья голова.

Продавец был из новых. Из тех, кто либо ворует и продает все подряд, либо вышел на рынок впервые и еще не знает законов спроса. На пакете перед ним лежала кожаная куртка, книга «Мифы и легенды Древней Греции», розовое боа и весы.

Весы были очень хорошие, но Стас прошел мимо – не хотел чувствовать вину перед щенком. Хотя все равно почувствовал.

Он сделал круг, поздоровался со всеми знакомцами. Купил серебряную пепельницу, потом сменял ее на портсигар и длинный мундштук. Стас не курил, но очень любил смотреть.

Не фетиш, нет. Но очень близко.

Он решил вернуться другой дорогой, но там снова стоял человек с весами и щенком. Стас почувствовал, что человек больше не придет на рынок – шанса на весы не будет. И подошел.

– Не бойтесь, не укусит. – Продавец и собака синхронно повернулись к Стасу.

– Хороший, – сказал Стас.

– Не продаю, – ответил человек.

Стасу от этого стало так хорошо, что он был готов купить все.

– Гирьки есть? – спросил Стас, указывая на весы.

– Нет. Не было никогда. Вот. – Человек поднял слово «хороший», которое только что произнес, потер о штанину и протянул Стасу. – Сгодится как противовес.

Человек с собакой сложил все вещи в пакет и протянул Стасу. Стас протянул деньги.

Все остались очень довольны.

Стас работал на уборке слов. Он всегда был молчалив, и эта должность ему как коту сон.

Некоторые слова были действительно ценными. Не слова политиков или метеорологов, а людей, которые несли ответственность за сказанное и точно это знали. Или просто выросли, но так и не научились врать. Бывает.

Такие слова выглядели как все другие, но были гораздо прочнее. Из них производили детали машин и другие полезные вещи. Какие-то после обработки были пригодны для украшений. Некоторые обладали особой твердостью – в них начали считать денежный курс.

Выметая из-под скамеек груды слов, Стас искал именно такие – ценные и прочные. Он пробовал выговаривать их сам, но искусственно такие слова никогда не получались – нужен был собеседник и отсутствие мыслей о выгоде.

В вечернюю смену Стас впервые нашел ценное слово и взвесил его на весах. Слово было «домой».

«Домой» было не тяжелое, гораздо легче других, но весы закачались и долго не останавливались, склоняясь то в одну, то в другую сторону. «Хороший» тянуло вниз, но «домой» все-таки перевесило.

Стас отнес слово оценщику. Тому было скучно, но он сказал, что слово стоит десять тысяч – треть от месячной зарплаты Стаса.

– Смысл, молодой человек. Мы тут все торгуем смыслами, по кусочку раздавая душу. Понимаете?

Стас кивнул, хотя и не понимал. Он покрутил слово в руках, положил на стойку и забрал деньги.

Стас никогда не был богат и даже никогда не хотел богатым стать. Если просыпаешься в четыре утра, видишь мир немного иным. Но деньги оказались интересными. Их было приятно бездумно тратить и думать, на что еще можно потратить.

Пока Стас зарабатывал и тратил, окружая себя вещами, мир еще чуть-чуть изменился – люди постепенно переставали говорить.

Запретили концерты, театр, кино, бары. И митинги, конечно, запретили.

Запретили алкоголь, потому что он стимулирует словоохотливость.

Стендап запретили тоже, потому что и смех вещественен.

Вещественным становилось все, что в комиксах принято отдельно прописывать как звук – «ха-ха», «вжух», «пых», «а-а-а», «бам».

В Ленинском районе обрушился дом. Не газ. Просто на верхнем этаже ссорились молодожены. Под обломками слов погибли оба. И подросток со второго этажа.

В Сколкове изобрели словометр, который вживляется в гортань и считает количество произнесенных за день слов. Говорят, за перебор будет бить током, но эта фича пока отключена. В школах отменили уроки английского и немецкого – теперь все в обязательном порядке учат язык глухонемых.

Бомба разорвалась несколько лет назад, но убивала все вокруг.

Стас все еще зарабатывал очень хорошо, но заметно хуже, чем сразу после взрыва.

Люди переставали говорить важное и говорить о важном. Ценные слова попадались гораздо реже. За последнее найденное Стасом слово дали тысячу триста – нужны были деньги, ведь Стас к ним привык.

Он записался в подпольный кружок ораторского искусства. Думал, что там найдет качественные дорогие слова.

Слова были красивые, слов было много, но все бестолковые, как конфетти. В финале каждого выступления их сметали широкими швабрами, как после стрижки участников рок-группы, которых призвали в армию.

Конечно, его задержали.

Стас плохо говорил на языке жестов, поэтому ему принесли клавиатуру. Он написал, что не имел намерений присутствовать на противоправном мероприятии. Заплатил большой штраф и пошел домой.

В метро было пусто. У колонн лежали кучи слов. Слова с перрона засасывало в туннель и выдувало при приближении поезда. Это походило на беспокойную морскую волну.

В дальней части платформы стояли двое. Они смотрели в туннель и, казалось, молчали. Но Стас видел слова, которые опадали вокруг них.

Пришел поезд. Тихо открылись двери.

Он уехал. Она продолжила стоять у края платформы.

Еще немного посмотрела вниз и ушла в переход.

Стас устал, ему было лень идти через весь зал. Но штраф был действительно большим. Немного брезгливо Стас носком ботинка разбросал напа́давшие слова. Потом присел на корточки и поискал внимательнее.

Достал слово. Тяжелое и теплое «люблю». Сдул с него прилипшие запятые и предлоги.

Почти бегом Стас вернулся домой, положил «люблю» на весы, но оно было пустым, хотя и жгло руки. Стас пытался греться о него, как о батарею. Но всегда было чуть горячее, чем просто горячо. Всегда было больно.

Стас заметил, что слово начиналось со строчной. Он решил проверить все предложение.

Вернулся на станцию, вымел из-под скамейки неприметное, но ужасно горячее «Не». Дома положил «Не» в чашу рядом с «люблю», и чаша весов сразу упала вниз. Оба слова перевесили «хороший». Перевесили все другие слова, вещи и даже деньги, что были у Стаса.

Стасу впервые захотелось закурить. Он оставил слова без присмотра, и они постепенно начали прожигать весы. Потом прожгли стол, ковер и пол. Они прожгли дом Стаса и самого Стаса. Постепенно они прожгли весь мир.

Бомба была странная.