Автобус, конечно, где-то запропал. Когда раскосые фары и нужный номер наконец показались вдали, Ангелина была готова выскочить на дорогу и махать, чтобы проклятое корыто прибавило газу. Она вбежала в салон первой, но остальные пассажиры за ней, преимущественно бабки, поднимались неторопливо, точно собрались на экскурсионную прогулку. По ощущениям, автобус тащился до больницы целую вечность, подолгу выгружая и загружая пассажиров на бессчетных остановках, и Ангелина напрасно пыталась силой мысли заставить колеса крутиться быстрее. Только бы живой… Ну сказали же, пижаму принести, то есть, наверное, все не так плохо?

На первом этаже больницы были удивительно низкие потолки, и путь до окна регистратуры показался бегом по длинному тоннелю.

– Григорий Ларионов, в кардиологии, я дочь, мне звонили…

Крупная женщина с молочно-белой кожей поправила дешевые очки, украшенные россыпью стразов, и медленно подняла на Ангелину полный безразличия взгляд.

– На четвертом этаже кардиология.

– Спасибо.

Перепрыгивая через две, а то и три ступеньки, Ангелина долетела до нужного отделения. Распахнув дверь, схватила первый попавшийся рукав белого халата:

– Как мне найти пациента, Ларионов, шестьдесят лет…

– К дежурной сестре вон там обратитесь.

Рябая женщина за невысокой стойкой внимательно изучала состав конфеты на блестящей прямоугольной упаковке.

– Пожалуйста, я ищу отца, он должен быть у вас…

Если Ангелину опять к кому-то перенаправят, она просто сойдет с ума. Рябая недовольно прервала изучение конфетной обертки.

– Имя, возраст?

– Григорий Ларионов, шестьдесят лет…

– Седьмая палата.

Рябая махнула в конец коридора.

В поисках нужной палаты Ангелина дважды чуть не сбила неторопливых, точно сомнамбулы, стариков в нелепых байковых халатах. Отцу здесь не место, среди всех этих доходяг…

Дверь была открыта. В холодном флуоресцентном свете Ангелина насчитала четыре узкие койки возле стен, кривых от многолетних слоев краски цвета «детской неожиданности». На трех лежали незнакомые мужчины, одна, заправленная, пустовала. На подоконнике зарешеченного, будто в психбольнице, окна грустно свесило тонкие засыхающие листья невнятное комнатное растение. Сердце колотилось. В центре палаты стояла крохотная женщина в белом халате, из-под которого пестрела длинная юбка. Ее подернутые сединой волосы были собраны на затылке в тугую шишку. Женщина сосредоточенно линовала взглядом какие-то бумажки.

– Доктор! Подскажите, пожалуйста, мне сказали, что здесь должен быть мой отец, Григорий…

Женщина подняла на Ангелину добрые, внимательные глаза, от взгляда которых сразу стало как-то спокойнее. Наконец-то Ангелина нашла нужного человека.

– А-а, Григорий Витальевич, как же, как же, конечно.

Тут женщина задумчиво замолчала, как будто не было очевидно, что Ангелине срочно требуется диагноз, местонахождение и прогноз.

– Я его дочь. Как он? Где он?

– Его прооперировали, состояние стабильно тяжелое. Вам несказанно повезло, сегодня дежурит прекрасный сердечно-сосудистый хирург, Натан Михайлович.

Женщина снова замолчала, отсутствующе глядя на Ангелину. Прооперировали? Инфаркт? Господи, господи… Ангелина прижала руку ко рту, словно пытаясь остановить сбившееся дыхание насовсем. Из этой карлицы каждое слово клешнями вытаскивать? Назойливо зудели лампы под потолком. Поскрипывали кровати, краснолицые грузные соседи приподнимались на локтях, стараясь не упустить ни одной детали разворачивающейся сцены. Ангелине было одновременно противно обсуждать отца при незнакомых людях и совершенно наплевать. Немыслимо сейчас переносить разговор в кабинет или коридор, каждая секунда неопределенности разливалась огромным океаном.

– Он в сознании? Когда я смогу его увидеть? Это инфаркт?

Врачиха хихикнула неожиданно злым детским смешком.

– У вас такой воспитанный отец, мы все пришли от него в восторг! Спросил на первом этаже, как пройти в кардиологию, и сам пешком добрался! Было бы наше отделение на первом, инфаркт был бы не такой обширный!

Ангелина поняла, что глаза у женщины вовсе не добрые. Они пустые, мертвые, как у выброшенной на берег рыбы. Врачиха находила забавным тот факт, что отец, которому было, вероятно, нестерпимо больно, из скромности не попросил помощи в регистратуре. Преодолел десятки ступенек. Для врачихи человеческая жизнь всего лишь строчка в больничных записях. Если сейчас кто-то из мужиков засмеется, Ангелина совершенно точно даст ему в рожу. Сотрудница в стразовых очках на первом этаже даже не поинтересовалась, плохо ли пожилому человеку. Наверняка это было видно по бледному, взмокшему лицу отца. Но ей плевать. Им всем плевать. Надо забрать отца отсюда, может, везти в Москву, к лучшим хирургам…

– Ну конечно, в двадцать градусов тепла разгуливать в зимнем!

Ангелина поняла, что у нее предательски трясутся руки. Врачиха указала на висевшее на стуле старое клеенчатое пальто, которое казалось чужим, незнакомым, хитиновой оболочкой какого-то большого насекомого.

– Он еще все твердил про какие-то доллары, все извинялся перед кем-то, обещал что-то исправить… У него деменция?

На лице врачихи впервые проявилось подобие беспокойства. Ангелина обмерла. Деньги. Куда он дел деньги?

– У него с собой был пакет.

Ангелина еле ворочала внезапно пересохшим языком. Сказанное, казалось, не вышло из ее рта, а донеслось откуда-то издалека. Потом на голову будто надели трехлитровую стеклянную банку. Стены давили, комната сужалась, как в страшном сне.

– Ах да, этот пакет его… Мы в тумбочку положили, еле вырвали у него из рук. Что ж вы отца одного в таком состоянии по улице ходить отпускаете?

Ангелина бросилась к тумбочке у изголовья пустовавшей кровати, упала коленями на вздувшийся пузырями линолеум. Распахнула легкую створку, чуть не слетевшую с петель. Тот же черный пакет, с которым отец ушел несколько часов назад. Ангелина заглянула внутрь и сразу же начала яростно копаться, пытаясь добраться до дна. Вместо денег в руки прыгали пачки аккуратно нарезанных газет. Ангелина рвала резинки и пролистывала вырезки в безумной надежде найти среди газетной бумаги валюту. Наконец поняв, что денег в пакете нет, она привалилась к железному каркасу кровати. Казалось, из комнаты высосали весь кислород. И как они держат тут сердечников, дышать же нечем?

– Вы не переживайте, сейчас если средствá есть, и по десять лет после инфаркта миокарда живут на немецких препаратах!

Маленькую женщину, казалось, совершенно не заинтересовала сцена с пачками резаных газет. Ее, видимо, вообще ничем нельзя было пронять, и, если бы Ангелина принялась танцевать голой посреди палаты, докторша лишь слегка пожала бы плечами. Мужики же с интересом поглядывали со своих коек. У них, вероятно, отсутствовали средствá на немецкие препараты. Врачиха выжидательно молчала.

Резаные газеты. Его обманули. Кинули. Ангелина схватилась за голову. Она не могла принять необратимость произошедшего. Слишком глупый, детский обман, слишком предсказуемый исход рискованного дела. Все будто в кино. Нет, не может, не может быть. Казалось, если сейчас побежать к менялам, выпросить, вымолить, выплакать деньги обратно, ворваться в операционную, сказать: «Пап, смотри, все в порядке, я забрала деньги!» – он тут же встанет, бодрый, веселый, ответит: «Фух, а то я тут что-то распереживался, но это так, просто кольнуло!» И Ангелина пожурит его, как бывало журила за жирный пирожок на проверочной работе или очки в холодильнике: «Я же говорила, не ходи туда один, больше так не делай, понял?»

– Когда я смогу его увидеть?

Врачиха дотронулась до плеча Ангелины, и холод пальцев через ткань рубашки показался прикосновением рыбьего плавника.

– Идите домой. Сегодня его в реанимации подержат. А завтра, думаю, они с Николаичем уже в карты будут резаться, да, Николаич?

Пузатый круглоголовый энергично закивала с койки у окна, скалясь золотыми зубами в добродушной улыбке.

Ангелина поднялась с пола и поставила сумку с вещами отца на кровать. Какая-то из флуоресцентных трубок под потолком то и дело гасла и резко зажигалась опять, будто вспышка на камере Гены. Хотелось еще что-то спросить, сделать, заручиться чьей-то поддержкой. Она не была готова просто уйти, оставив отца в далеких темных коридорах, в невесть каком обесточенном конце больничного лабиринта.

– Я могу откуда-то позвонить?

– На первом этаже есть телефон… Или… Давайте я вас в ординаторскую провожу.

Врачиха-рыба, видимо, делала этим одолжение Ангелине, пыталась проявить человечность.

В ординаторской две молоденькие сестрички оживленно о чем-то сплетничали и уплетали конфеты.

– Я ему говорю: Колька, ну какие танцы, ты лучше в кино меня своди!

Девушки смеялись и дрыгали худыми ногами в туфлях на невысоких каблучках. Их поведение казалось кощунством. Они тут все жрут конфеты, а ведь сердечникам нельзя! Хотелось, чтобы врачи и медсестры ходили с серьезными, печальными лицами, были молчаливы, уважая близость смерти и человеческого горя. Ангелина села в кресло у телефонного аппарата и трясущемся пальцем набрала номер.

– Алло? Слушаю.

На другом конце раздался женский голос. Ангелина ожидала услышать Генкину жену, но, кажется, трубку взяла тетка постарше. Ангелина прочистила горло, стараясь подавить панику.

– Я могу поговорить с Геной?

– А кто спрашивает?

– Это… я… по работе.

В трубке фоном послышалось детское хныканье. Ангелина вдруг вспомнила, что дома ее ждет Марта, вероятно голодная.

– А Генки нет, он полетел в Москву Лариску поддержать.

В Москву? Он даже не предупредил. Немного помолчав, женщина решила похвастаться.

– У Ларисы кастинг! Она будет сниматься у московских режиссеров!

Эта Колбасница? Да кому она там нужна, с ее плоской рожей… И Гена поперся за ней, поддержать ее как примерный муж, а она, Ангелина, совсем никому не нужна, оставлена решать свои проблемы самостоятельно.

– Ему что-то передать? Кто звонил?

– Нет, ничего не надо, спасибо.

Ангелина положила трубку и почувствовала себя брошенной маленькой девочкой. Как будто мать снова отвезла ее куда-то на автобусе и оставила, только в этот раз совершенно одну, на произвол судьбы. Ангелина опустила лицо в ладони и расплакалась. Девушки в ординаторской притихли.

– Может, вам валерьяночки?

Ангелина громко высморкалась в платок и встала с кресла.

– Спасибо, ничего, я пойду.

Ангелина брела до дома пешком через весь город, на автомате переставляя ноги, не чувствуя усталости, не ощущая вообще ничего. Казалось, она могла бы и до Москвы дойти пешком, чтобы плюнуть Гене в лицо. Дверь открыл обеспокоенный Толька.

– Ну как там отец?

– Инфаркт. Его прооперировали.

Ангелина сбросила туфли и только сейчас поняла, что натерла пятки до крови.

– Марта спит. Не ребенок, а ангел.

Толя усадил Ангелину на крякнувший диван и приобнял. Она благодарно прильнула к плечу соседа, впервые ощущая, что его прикосновения ей не противны. В этот момент Ангелине было необходимо, чтобы кто-то держал ее, был рядом. Ей нужны были чьи-то запахи, чье-то тепло. Она снова дала волю слезам, полившимся без остановки.

– Ну-ну, все будет хорошо… У меня вот бабушка тоже инфаркт пережила, а потом еще в поле работала…

Толя шептал какие-то глупости, крепче прижимая к себе Ангелину, склоняясь к ее лицу. Половину слов Ангелина не разбирала. Она не пыталась вырваться из объятий соседа, на это не было сил. Ангелину словно лишили воли, ее тело больше не принадлежало ей, оно было ей не нужно. Поэтому она не сопротивлялась, когда Толя гладил ее между ног, целовал ее заплаканное лицо, укладывал на спину, будто куклу, возился со своим бренчавшим ремнем. Кажется, она даже этого хотела. Чтобы кто-то взял ее руки и ноги, ее туловище, ее голову, подчинил их себе, чтобы не думать, не представлять, как где-то рубцуется сердце отца. Когда они занимались сексом, Ангелина тупо смотрела в потолок и продолжала тихо плакать.

– Ну-ну-ну, – сбивчиво шептал Толя. – Все будет хорошо, я о тебе позабочусь.

Вот она, первая брачная ночь спустя двадцать лет после свадьбы.

Ангелина не помнила, как уснула. Посреди ночи очнулась на диване в перекрутившейся юбке, от хныканья Марты. В квартире было темно и прохладно, Толя исчез. Какое-то время Ангелина прислушивалась к звукам, доносившимся из спальни, не до конца сознавая, где находится. Тикали часы. Она поняла, что теперь уже совершенно точно ничего не исправить. Вчерашний день разделил жизнь на «до» и «после», что-то в мироздании навсегда сломалось, и будущее было покрыто густым непроглядным туманом. Наконец она поднялась и прошла в спальню. Покормив Марту, стала ходить по квартире, укачивая ее. На столе в гостиной белел конверт. Ангелина открыла его и увидела несколько зеленых купюр. Вид их был омерзителен. Видимо, Толя оставил плату за вчерашний вечер. Ангелина с отвращением отшвырнула конверт в угол комнаты. Подумала выбросить в мусорку, но, представив предстоящие траты, все-таки подняла белый прямоугольник с пола и убрала в комод под белье.

На следующий день, едва раскрыв глаза, Ангелина побежала к телефону и стала звонить в больницу.

– Ждите.

Равнодушная рука на том конце провода положила трубку на стол. Ангелина сидела на табурете, подтянув колени к груди, слушая обрывки разговоров. «У меня все огурцы в этом году бурундуки пожрали». – «Ладно бурундуки, у меня сосед-алкаш в огород забрался, все вытоптал и уснул прямо на грядках». Минуты тянулись, дыхание сперло. Часть Ангелины не хотела, чтобы врач подошел к телефону, боялась услышать плохие новости. Наконец, устав ждать, Ангелина бросила трубку и перезвонила опять. Короткие гудки.

Ангелина одела отчаянно брыкавшуюся Марту, неожиданно решившую проявить характер, и бросилась на остановку. Туфли больно рвали натертые накануне мозоли. Все повторилось. Автобус не ехал, Марта капризничала, потом несчастное разбитое корыто на колесах долго плелось по Ленина и вечность стояло на остановках.

Наконец оказавшись в больнице, Ангелина сразу наткнулась на маленькую врачиху в цветастой юбке. По ее рыбьим глазам сразу все поняла, но необходимо было услышать. Едко пахло каким-то химическим раствором. В этот раз маленькая докторша не стала медлить.

– Мне очень жаль, к сожалению, ваш отец не выкарабкался…

Ангелина взвыла, потом зарычала. Марта ошалело вцепилась в волосы матери. Мимо них прошел, сочувственно покосившись, Николаич, с которым отец должен был играть в карты. Мужчина открыл рот, сверкнул золотыми зубами, как будто намереваясь что-то сказать, но передумал.