Гэлбрейт вышел из каюты и ахнул, когда его голова ударилась о палубную балку, как будто кто-то на него крикнул.

Капитану требовался каждый обученный человек, которого он мог получить. Второй лейтенант был пока ещё малоизвестной фигурой; Беллэрс едва освоился в своём звании. В таких обстоятельствах самым важным офицером на корабле для любого капитана был первый лейтенант, особенно такой опытный.

Гэлбрейт потер голову и грустно усмехнулся.

«Но он бы меня отпустил, если бы предложили корабль!»

Взгляд морского часового на мгновение скользнул под поля его кожаной шляпы.

Офицеры разговаривают вслух сами с собой. А ведь они ещё даже не снялись с якоря!

Он снова расслабился. Было что рассказать остальным.

Гэлбрейт протиснулся в кают-компанию и бросил шляпу дежурному. Все смотрели на него, притворяясь равнодушными.

Я никогда не буду властен над ним. Он повторил это про себя. Но зависть исчезла.

Вице-адмирал Валентайн Кин отодвинул тяжёлую занавеску и посмотрел на неспокойные воды залива. Море, должно быть, было оживлённее при этом устойчивом северо-восточном ветре, и когда «Непревзойдённый» снимется с якорной стоянки и выйдет в открытое море, будет ещё светло. Он подумал о растущих рядах кораблей и людей, получивших жалованье. Ей было бы лучше в море. В любом море.

Где-то в этом большом доме он слышал голоса, смех, людей, которых нужно было развлекать, подбадривать или держать на сене, в зависимости от обстоятельств. Бывали времена, когда с этим было почти невозможно смириться. Он был самым молодым вице-адмиралом со времён Нельсона, с двумя капитанами, шестью лейтенантами и целой армией клерков и слуг, готовых исполнять его приказы, а возможно, и больше, если бы он поднял этот вопрос перед Адмиралтейством.

Но, как и капитан, чьи мысли были сосредоточены на нем в этот холодный декабрьский день, окончательная ответственность лежала на нем и только на нем.

Оставалось надеяться, что визит «Непревзойденного» в Пензанс привлечёт ещё несколько человек, желающих подписать контракт. Людей, которые, возможно, воображали, что единственная достойная жизнь — это жизнь вне сурового и требовательного мира королевского корабля.

Он подумал о сэре Грэме Бетьюне, который имел такое же звание, как и он сам. Они оба служили гардемаринами под началом сэра Ричарда Болито. Кин получил звание лейтенанта на фрегате Болито «Ундина», когда они отправились в Индию, в неведомый ему мир. Без вопросов и колебаний, как тот недавно получивший офицер, которого он видел на борту «Непревзойденного». Его мысли сосредоточились на лице и имени. Беллэрс. У него всё получится, если Адам Болито сможет оставить боль позади. Ему ещё многое предстояло пережить. Он подумал о Пензансе, о том, что он может значить для Адама. И о многом, что нужно пережить.

Флоту предстояло меняться, адаптироваться к этому новому, шаткому миру и хрупким отношениям с союзниками, которые так долго были врагами. Он чувствовал, как ветер стучит в окна, но даже в этих огромных помещениях было тепло. Тепло и безопасность…

Он подумал о бесчисленных отчётах и докладах, которые изучил с тех пор, как стал флагманом. Он всё ещё не мог оставаться в стороне. Он всегда чувствовал себя частью происходящего, будь то флотские сражения или сражения кораблей, как в бою Адама с ренегатом «Тритоном». Он нарушал приказы Родса, но успех покровительствовал храбрым. Иногда. Попытка адмирала Родса уничтожить батареи «Дея» обернулась дорогостоящей неудачей. Захват заложников сделал бы дальнейшие переговоры с «Деем» невозможными.

Новая атака уже планировалась, на этот раз флотом, и, если верить слухам, командиром был назначен горнист, лорд Эксмут. Но Родс не забудет. Как зловещая паутина. Двоюродный брат Родса умер в лечебнице, сведенный с ума сифилисом, который лишил его возможности стать капитаном флага сэра Ричарда во Фрохише. Эр Кин нахмурился. Всё это было похоронено. Родс позаботился об этом. Но он никогда не забудет.

И адмирал, чей сын был мичманом под началом Адама во время его первого и единственного командования… Юноша стал причиной смерти моряка, и Гэлбрейт отправил его на берег дожидаться расследования. Его тоже похоронили, а мичмана, назначенного на другой корабль, забыли. За исключением его отца. Но Гэлбрейту больше никогда не получить собственный корабль, если только не случится чудо. Он вспомнил пронзительный взгляд Адама, его мольбу за Гэлбрейта. Разве я, капитан, в таких обстоятельствах поступил бы так?

Он услышал, как открылась дверь, шорох её платья о мебель, и почувствовал её руку на своей. Она стала частью этого. А теперь нужно было подумать и о ребёнке.

Она спросила: «Ты ее уже видела, Вэл?»

Мало кто его так называл. Только Ричард, его Кэтрин и Зенория.

Он накрыл её руку своей и улыбнулся. «Неужели это так очевидно, Джилия?»

Она посмотрела на море. И этим она тоже могла поделиться. Она прошла много миль вместе со своим отцом, известным конструктором кораблей. Хорошо, что его здесь нет и он не видит все эти прекрасные суда, словно ветераны, просящие милостыню на улицах.

«С ним всё будет хорошо, Вэл. Я это чувствую».

«Знаю. Один из наших лучших капитанов фрегатов и боец». Он попытался отмахнуться. Адаму придётся учиться. Мы все учились. «Я сам больше не уверен».

Он почувствовал, как её пальцы сжали его руку. «Смотри, Вэл, вот она!»

Они ждали молча, наблюдая за движением белых гребней волн и слушая тот же ветер, пробивающийся сквозь карнизы дома Боскавен.

И вот она стоит, ее марсели и курсы были почти розовыми в угасающем свете дня.

Адам воспользовался ветром, чтобы отнести его подальше от мыса, прежде чем поставить паруса. Даже отсюда изредка были видны перья брызг, взмывающие вверх и перекрывающие паруса клюва и кливера. Но Кин видел всё это с удивительной ясностью, словно сам был там. Прекрасная носовая фигура, обнажённая девушка с руками, сцепленными за головой, грива волос, грудь, устремлённая к горизонту.

Ему бы хотелось увидеть, как якорь оторвался от грунта и стремительно поднялся к крюку-балке. Наверняка там был скрипач, отбивающий ритм неопытным ногам, топающим по скользкому настилу.

Как мы делали вместе столько раз, на стольких морях. Величайший момент, пока не высадились на берег.

Некоторые уже ощутили первые уколы сожаления. Они и опомниться не успели, как уже наступило Рождество…

Он чувствовал, как её рука сжимает его руку, и знал, о чём она думает. Что они вместе, и, с Божьей помощью, ей никогда не придётся наблюдать, как его корабль вот так уходит. Не зная, когда он вернётся и вернётся ли вообще. Как и многие другие. Как Ричард и Кэтрин.

И вот Адам остался один.

Послышалось ещё больше голосов. Злоумышленники.

«Я спущусь, Вэл. Ты останься ещё ненадолго».

Он обнял её. Она всегда это знала. Она словно вступила во владение этим огромным домом, словно была для него рождена.

Он снова посмотрел. «Нет, «Непревзойдённый» прошёл точку. Адам теперь будет рад увеличить паруса».

Они шли под руку к двери, мимо огромных тёмных картин с воюющими кораблями, дыма, пламени и гордо развевающихся флагов. Но ни боли, ни крови. Вице-адмирал, самый молодой после Нельсона, и его очаровательная жена, готовые к новому долгу.

Но однажды, когда ветер застучал ставнями, Кин все же оглянулся, хотя и знал, что Непревзойденный уже скрылся из виду.

И он был с ней.

2. Лучший во флоте

КАПИТАН Адам Болито распустил воротник своего тяжёлого плаща и поплотнее натянул шляпу на тёмные волосы, остановившись на углу улицы. Он не был уверен, стоит ли ему приходить в себя или готовиться к чему-то.

Ветер у залива Маунтс всё ещё был ледяным, но значительно стих с тех пор, как «Unrivalled» два дня назад совершил свой последний заход на посадку. Его швыряло из стороны в сторону, а рифлёные паруса протестующе трещали и стучали. Было облегчением услышать, как якорь опускается, и увидеть Пензанс, яркий и чёткий в зимнем сиянии.

Облегчение или предупреждение? Он сердито встряхнулся. Он доведёт дело до конца. Он слышал, как его рулевой тяжело дышит, словно не привыкший к таким упражнениям и крутому подъёму из гавани. Любопытство или тайное веселье – трудно было сказать по Люку Джаго, человеку, который всегда ненавидел флот вообще, и офицеров в частности. И всё же он всё ещё был здесь; после сражений и безумия битвы он остался. И он был другом, хорошим другом.

Адам обернулся, когда мимо пробегали двое мальчишек: один нес грубо сделанную модель лодки, другой — пиратский флаг. Они смеялись и толкали друг друга, ни о чем не беспокоясь в это морозное утро, когда до Рождества оставалась всего неделя.

Один из них остановился, глядя на две фигуры в синих одеждах, шляпы которых были сдвинуты набок от ветра.

Он крикнул: «Тебе нужен хороший корабль, капитан, да?»

Джаго погрозил кулаком. «Вот же гаденыши!» И они оба убежали.

Адам посмотрел им вслед, увидев себя. Снова призраки…

Как эта улица, такая странная и в то же время такая знакомая. Он почти ожидал увидеть лица, услышать знакомые голоса. Ему следовало развернуться и уйти прямо сейчас. Гэлбрейт был на берегу со своими вербовочными группами – задача не из приятных даже в лучшие времена. Все помнили вербовочные отряды, когда людей забирали прямо с улиц, даже из домов, если офицер боялся вернуться к капитану с пустыми руками.

Как и Фалмут, Пензанс жил морем: здесь пахло рыбой, а в жаркие дни сушились сети. Пенька, дёготь и всегда море. Ожидание.

Он был всего лишь мальчиком, как и те, кого он только что покинул, когда уезжал из Пензанса, сжимая в руках клочок бумаги, который должен был отдать людям, которых ему нужно было найти в Фалмуте. Он так и не вернулся, за исключением одного раза, когда проехал сюда на одной из лошадей поместья Болито, проехав двадцать миль от Фалмута и обратно. Для того мальчишки эти двадцать миль были бесконечными и мучительными. А два дня назад, с гордым силуэтом горы Святого Михаила по правому борту, он вернулся снова. Не нервным мальчиком, а капитаном фрегата.

Он вспомнил о приказах, полученных почти сразу после того, как якорь «Непревзойдённого» обрушил брызги на клювовидный клюв. Так зачем же тратить время? Зачем пробуждать старые сомнения и болезненные воспоминания?

Он обернулся и уже собирался заговорить, когда увидел высокий шпиль, чётко и ясно очерченный на фоне блеклого неба. Часовня Святой Марии. Словно рука на плече… Он вспомнил, как старики говорили об этом шпиле, таком изящном и стройном, таком хрупком на этом измученном штормами побережье Англии. Они делали ставки на его будущее, когда наступал новый сезон штормов. Старики давно умерли. Часовня Святой Марии и её шпиль всё ещё стояли.

Людей было немного. Был базарный день, поэтому большинство вышедших на улицу искали выгодные покупки на улице Джу-Маркет.

«Сюда». Он взглянул на близлежащие дома, различая мелкие детали, вспоминая то, что слышал и что рассказывала ему мать в детстве. Корабли приходили в Пензанс, чтобы погрузить медь, олово и гранит. Они часто приходили из Голландии и разгружали балласт из голландского песчаника перед обратным рейсом. Ничто не пропадало даром, и даже сейчас он видел облицовку домов голландским песчаником, а не обычным гранитом.

По пути из гавани он видел лишь несколько объявлений, которые разместил Гэлбрейт. Некоторые были сорваны, другие, возможно, увезены на память. Он также заметил взгляды: это был морской порт, и все знали о мощном фрегате, стоящем у якорной стоянки. Ищущем людей. А было ли когда-нибудь иначе? И они знали, что он его капитан.

Ему следовало помнить, что сегодня базарный день – самое неподходящее время для того, чтобы отдать свою жизнь на королевском корабле. И здесь же побывала группа вербовки; он видел сержанта у одной из местных гостиниц, который уговаривал людей, уже выпивших слишком много эля ради собственной безопасности, чтобы поставить метки, пойти в солдаты.

Гэлбрейт уже нашёл двадцать новых сотрудников, почти половина из которых – из местного магистратского суда. Похоже, они рассуждали так: «Лучше тюрьмы или депортации». Реальность могла оказаться шокирующей. Он слышал, как Кристи, капитан парусной лодки, презрительно сказал: «Все они – приманка для виселицы!»

Он остановился у церкви и посмотрел на флюгер. Юго-восточный ветер. Идеальный для парусного спорта. Уходим отсюда.

Джаго помедлил, а затем снял шляпу, когда Адам шагнул через высокие, обветренные двери. «Можно войти, сэр?»

Адам едва его слышал. «Если хочешь».

Церковь была пуста, если не считать двух старушек, сидящих на скамье; обе носили традиционные капюшоны, которые он помнил с детства. Женщины, молодые и пожилые, несли огромные корзины с рыбой, подвязанные крепкими лентами вокруг головы, по поселениям вокруг города или продавали её прямо из моря с маленьких осликов на улицах. Ни одна из женщин не подняла глаз, когда их туфли зазвенели по кафельному полу.

Джаго остановился возле бюста, предположительно, какого-то местного сановника, и стал наблюдать и ждать.

Адам остановился под одним из окон и уставился на мемориальную доску. Теперь он знал, что она была прекрасна. Но годами он помнил только тот последний день, когда она оттолкнула его, умоляя оставить её и найти дорогу в Фалмут. Больная, умирающая, но, как всегда, она поставила его на первое место. Так же, как продала себя за него. Он вздрогнул, ощутив тишину улиц, по которым только что прошёл. Как и дома, они казались гораздо меньше, чем он помнил.

Он порывисто протянул руку, как Джаго видел много раз, то к другу, то к подчиненному. Ко мне.

Доска была простой и незамысловатой. Но даже с ней пришлось повозиться каменщику и церкви.

Но это было сделано.

В память о Керензе Паско, умершей в 1793 году.

Ждет свой корабль.

Вот и всё. Большее, что они могли простить женщине с её репутацией.

Адам потрогал его и улыбнулся. Удивлённый тем, что это оказалось совсем несложно.