Но там, в гавани, на кораблях всех размеров и типов, ликовали люди, не знавшие ничего, кроме войны и жертв. Бетюн помнил тот день в Лондоне, когда в Адмиралтейство доставили весть о поражении Наполеона; именно он прервал конференцию Первого лорда и объявил об этом. Четырнадцать месяцев назад, почти день в день. И с тех пор произошла цепь событий, которая освободила тирана с Эльбы и позволила ему снова двинуться на Париж…

Он взглянул на профиль Адама, зная, что тот тоже вспоминает. Когда герой Англии, их любимый друг, пал от вражеского стрелка.

Завтра ему предстоит составить новые приказы своим капитанам и командирам, ибо как бы ни велась война на берегу, требования к этой эскадре, как и ко всему флоту, оставались неизменными. Поднимать флаг, защищать, сражаться, а если понадобится, то и устрашать, и сохранять господство на море, завоеванное столь многой кровью.

Адам чувствовал на себе пристальный взгляд, но не отрывал глаз от тёмной гавани и места, где, как он знал, лежал «Непревзойдённый». Он думал обо всех них… Гэлбрейт, в один миг сдержанно гордый, в следующий – открыто взволнованный. Внушительный хирург О’Бейрн, забывшийся и пританцовывающий под мелодию скрипки из трущоб. И другие, лица, которые он узнал. Лица, которые он когда-то пытался держать на расстоянии.

И заключённый, Родди Ловатт, в бреду, но тянулся к сыну, говоря с одинаковой интенсивностью и по-английски, и по-французски. Адам видел мальчика и вспомнил слова Ловатта, сказанные ему. Если и можно было назвать выражение лица столь юного человека, то только ненависть.

Слуга принес еще один поднос с наполненными стаканами, один из которых он осторожно поставил рядом с остальными там, где Онслоу все еще лежал и громко храпел.

Бетюн воскликнул: «Нашим особенным друзьям! Они будут жить вечно!»

Адам нащупал медальон в кармане и разделил с ней этот момент. И чувство вины.

Три бокала чокнулись, и голос произнес: «За Кэтрин!»

Бетюну показалось, что он слышит ее смех по ту сторону темного двора.

9. Удачливее большинства

УНИС ОЛЛДЕЙ остановилась, откинула со лба выбившуюся прядь и прислушалась к посетителям в «длинной комнате», как называл её брат, которые смеялись и стучали кружками по вымытым столам. В «Старом Гиперионе» сегодня было многолюдно, такого оживлённого, какого она не помнила уже несколько месяцев.

Она соскребла дольки яблока в тарелку и уставилась в кухонное окно. Повсюду были цветы, пчёлы стучали по стеклу, солнце грело её обнажённые руки. Весть о великой битве «там» была доставлена в Фалмут курьерским бригом и распространилась по порту и окрестным деревням, словно лесной пожар, и в конце концов достигла этой маленькой гостиницы, расположенной на реке Хелфорд в Фаллоуфилде.

На этот раз это был не просто слух, а нечто гораздо большее. Люди, работавшие на фермах и в поместьях в округе, могли говорить только о победе, а не о том, когда и если. Мужчины могли заниматься своими делами, не опасаясь призыва в армию или попадания в руки ненавистных вербовщиков. Война нанесла тяжёлый урон; на улицах и в гаванях всё ещё можно было увидеть очень мало молодых людей, если только у них не было драгоценного Протекшена. Даже тогда они никогда не могли быть уверены, как какой-нибудь ревностный лейтенант, отчаянно нуждающийся в рекрутах и боящийся того, что скажет его капитан, если он вернётся на корабль с пустыми руками, истолкует свой долг, если представится такая возможность. И было много калек, напоминавших всем, кто мог подумать, что война обошла стороной Корнуолл.

Она подумала о своём брате Джоне, потерявшем ногу во время службы в Тридцать первом пехотном полку. Она не смогла бы обойтись без него, когда взяла эту гостиницу и сделала её процветающей. Потом в её жизни появился другой Джон, Олдей, и они поженились здесь, в Фаллоуфилде.

С тех пор, как новость о поражении французов разнеслась по деревням, её брат почти не разговаривал и, казалось, дистанцировался от покупателей. Возможно, он презирал оживленные шутки и постоянную продажу сидра и эля, которые составляли ему компанию, вспоминая теперь, как никогда прежде, чего стоила ему война, и всех тех, кто стоял плечом к плечу с ним на правом фланге.

Может быть, он это переживёт, подумала она. Он был добрым человеком и так хорошо относился к маленькой Кейт, когда она родилась, пока Джон был в море. Она осмотрела горшок на крючке, не видя его, а затем повернулась, чтобы посмотреть на модель «Гипериона», которую сделал для неё Джон Олдей. Старого корабля, который изменил и направил жизни стольких людей, в том числе и её. Её первый муж служил на «Гиперионе» помощником капитана и погиб в бою. Джона Олдея отправили в Фалмут на фрегат под командованием капитана Ричарда Болито; позже «Гиперион» стал их кораблём. Она всегда будет думать о них вместе, хотя мало знала о военных кораблях, кроме тех, что приходили и уходили с отливом. Казалось правильным, что эта гостиница теперь будет носить имя «Гипериона».

Джон Олдей не очень-то умел скрывать от нее ничего: ни свою любовь к ней и их ребенку, ни свое горе.

Люди, которые не понимали, всегда хотели знать, всегда расспрашивали его, несмотря на её предостережения, о сэре Ричарде Болито. Каким он был, каким человеком он был на самом деле. И всегда спрашивали о его смерти.

Эллдей пытался и продолжает пытаться заполнить каждый день, как будто это был единственный способ с этим смириться. Как признался его лучший друг Брайан Фергюсон: «Как старый пёс, потерявший хозяина. Больше никакого смысла».

И Унис знала, что старая рана тревожит его, хотя, спроси она, он бы всё отрицал. Фергюсон сказал, что ему давно пора было уйти из моря, хотя он лучше всех знал, что Джон Олдей никогда не покинет своего адмирала, своего друга, пока они оба ещё нужны.

Теперь, когда он помогал в гостинице, особенно поднимая бочки с элем на козлы, Унис всё чаще замечала боль на его лице. В будущем она поручит это кому-нибудь из мужчин, если сумеет сделать это так, чтобы Аллдей не заметил.

Она знала, что он иногда ездил в Фалмут, и этим она не могла поделиться, даже не пыталась. Корабли, моряки, воспоминания. Она скучала по тому, что была частью всего этого, не хотела стать просто ещё одним старым Джеком, «размахивающим лампой», как он выражался.

Унис часто думала о тех, кто стал ей близок. Джордже Эйвери, который останавливался здесь несколько раз и писал письма её мужу в море, а также читал ему её письма. Джон сказал ей, что сам Эйвери никогда не получал писем, и это её немного огорчало.

И Кэтрин, которая заезжала сюда, когда ей нужно было побыть с друзьями. Юнис никогда этого не забудет, да и она никогда не забудет.

Всё изменилось, даже в большом сером доме у подножия замка Пенденнис. Фергюсон мало говорил об этом, но она знала, что он глубоко обеспокоен. Адвокаты приезжали к нему из Лондона, чтобы обсудить вопрос о мировом соглашении, сказал он. Имение было завещано капитану Адаму Болито; соглашение было подписано и скреплено печатью. Но возникли сложности. Необходимо было учесть интересы вдовы сэра Ричарда и его дочери Элизабет. Чего бы ни хотел сэр Ричард и что бы ни значила для него Кэтрин.

Куда она теперь пойдет? Что она будет делать? Брайан Фергюсон не стал бы рассматривать такие возможности. Он беспокоился о собственном будущем; они с женой много лет жили и работали в поместье. Откуда лондонским юристам знать о таких вещах, как доверие и преданность?

Она также подумала о поминальной службе в Фалмуте. Она слышала о более грандиозных службах в Плимуте и лондонском Сити, но сомневалась, что они смогут сравниться с единством гордости и любви, а также скорби, царившими в тот день в переполненной церкви.

Ее брат вошел в кухню, его деревянная нога тяжело стучала по каменным плитам пола.

Он потянулся за длинной глиняной трубкой. «Только что говорил с Бобом, сыном кузнеца». Он взял свечу с каминной полки и поднёс её к огню, стараясь не смотреть на неё. «В Каррик-Роудс стоит фрегат. Пришёл сегодня утром». Он увидел, как её пальцы сжимаются в фартуке, и добавил: «Не волнуйся, девушка, никто из её людей не зайдёт так далеко».

Она посмотрела на старые часы. «Значит, он там. Наблюдает».

Он смотрел на дым из трубки, почти неподвижно застыв в тёплом воздухе. Как в тот день, когда его сразили. Все выстроились в ряд, словно игрушечные солдатики. Дым держался и там. Несколько дней. Пока люди кричали и в конце концов умирали.

«У него есть ты и юная Кейт. Ему повезло. Ему повезло больше, чем большинству».

Она обняла его. «И ты у нас, слава богу!»

Кто-то стукнул кружкой по столу, и она вытерла лицо фартуком.

«Нет покоя грешникам!»

Ее брат наблюдал, как она вышла из кухни, и слышал, как она окликнула кого-то по имени.

Держись крепче, Джон. Он не знал, говорил ли он вслух и с кем говорил: с самим собой или с моряком, вернувшимся с моря.

Он услышал взрыв смеха и вдруг возгордился своей аккуратной сестрой и, пожалуй, даже устыдился, что поддался горьким воспоминаниям. Так было не всегда. Он расправил плечи и осторожно, чтобы не сломать, выбил трубку о ладонь. Затем он прошёл в соседнюю комнату и взял пустую кружку. Как в старом Тридцать первом. Встаньте вместе, лицом к лицу.

Он вернулся.

Леди Сомервелл взялась за ручку с кисточками и наклонилась вперёд, когда карета, окрашенная в серые цвета, въехала в величественные ворота. Небо над Темзой было ясным, но после нескольких дней гроз и проливных дождей ничто не предвещало беды.

Она была одна и оставила своего компаньона Мелвина платить мужчинам, которые ремонтировали входную дверь ее дома в Челси.

Силлитоу прислал за ней свою карету, и она видела, как несколько человек на Аллее обернулись, чтобы посмотреть на нее, некоторые улыбнулись и помахали рукой.

Это всё ещё было трудно принять. Смириться. Понять.

Некоторые оставили ей цветы; один даже поставил на пороге её дома дорогую композицию из роз с простой надписью: «Для жены адмирала. С восхищением и любовью».

И, напротив, вчера вечером, вероятно, во время грозы, кто-то нацарапал на той же двери слово «шлюха». Мелвин была возмущена, это оскорбление странно звучало в её глазах, ведь она чувствовала себя частью этого.

Она смотрела, как шевелились уши лошадей, когда карета остановилась. Она снова увидела Темзу. Та же река, но совсем другой мир.

По мере того, как домыслы о войне превращались в факты, она размышляла о том, как эта новость повлияет на Адама. Она написала ему, но по горькому опыту знала, что письма доходят до королевских кораблей с опозданием.

Однажды, проходя мимо Адмиралтейства, она осознала, насколько полной стала её изоляция от мира Ричарда. Она никого не знала в этих оживлённых коридорах или даже «по чёрному пути», как он это называл. Бетьюн был на Средиземном море, в старой команде Ричарда, а Валентин Кин – в Плимуте. Она подумала о заботе Грэма Бетьюна о ней и его яростном отчуждении от жены. Он был привлекательным мужчиной и приятным собеседником. Возможно, к лучшему, что он так далеко.

Мальчик в кожаном фартуке открыл дверь и опускал ступеньку. По крайней мере, его следует избавить от страданий и разлуки, которые влечет за собой война.

Она спустилась и взглянула на кучера.

«Спасибо, Уильям. Это было очень приятно». Она почувствовала его удивление – то ли от того, что она вспомнила его имя, то ли от того, что она вообще заговорила. Она увидела, как его взгляд метнулся к её груди, к бриллиантовому кулону, и так же быстро отвёлся. Как у мужчин, красящих входную дверь. Она видела выражение их лиц. Их любопытство.

Она подумала о слепом лейтенанте и увечных матросах у собора. На их фоне остальные казались ничтожнее пыли.

Двери ей открыл слуга, мужчина, которого она не знала. Он коротко поклонился.

«Подождите в библиотеке, миледи. Лорд Силлитоу скоро к вам присоединится».

Она вошла в комнату и увидела стул, на котором сидела, ожидая Силлитоу в день поминальной службы. Всего две недели назад. Целую жизнь.

И вот она снова здесь. Силлитоу взял на себя решение юридических проблем; она увидела на подъездной дорожке ещё одну карету и каким-то образом поняла, что это был городской адвокат, сэр Уилфред Лафарг. Силлитоу, казалось, знал всех влиятельных людей, будь то друзья или враги. Как и частная статья, которую кто-то показал ей в газете «Таймс», очень личная оценка, посвящение единственному мужчине, которого она любила.

Сэр Ричард вёл тотальную войну и вдохновлял других на достижение тотальной победы. Для флота его завещание остаётся неизменным. Мы никогда не забудем ни его, ни женщину, которую он любил до конца своих дней.

Её имя не было упомянуто. В этом не было необходимости.

Силлитоу ничего об этом не сказал. Да и нужды в этом не было.

Дверь открылась, и он вошёл в комнату, его быстрый, проницательный взгляд скользнул по тёмно-зелёному платью и широкополой соломенной шляпе с такой же лентой. Возможно, он удивился, увидев её без траура; прикрытые веки почти ничего не выражали, но она уловила в них одобрение.

Он поцеловал ее руку и полуобернулся, когда лошади процокали по подъездной дорожке.

«Лафарг может превратить даже одно слово в увертюру». Он подождал, пока она сядет и поправит платье. «Но, думаю, путь уже ясен».

Она чувствовала на себе его взгляд, силу этого мужчины. Силу, которой многие боялись.

Она лишь однажды видела его врасплох, в тот день в соборе, когда он протиснулся сквозь безмолвную толпу, чтобы оказаться рядом с ней. Как будто он считал, что в чём-то подвёл её, чего не мог скрыть.

И в другие разы. Когда он организовал ей переезд на Мальту… В тот последний раз. Она сжала в кулаке зонтик. Она не должна думать об этом. Она часто замечала, как он наблюдает за ней, как сейчас, в этом большом, безмолвном доме с видом на Темзу. Возможно, снова вспоминая ту ночь, когда он ворвался к ней в комнату и обнял её, прикрыл, пока его люди уводили безумца, пытавшегося её изнасиловать.