Он неторопливо вытащил его из кожаных ножен и прочитал гравировку. Он даже представил себе заведение на Стрэнде в Лондоне, тех же мастеров, у которых он получил этот подвес на бедре.

Он смотрел на свой корабль и на лодку, которая то поднималась, то опускалась на волнах, выполняя миссию милосердия.

Лучше бы его убили, подумал он. Королевский офицер, ставший предателем: если он выживет, то, возможно, вскоре пожалеет об обратном.

Он вздохнул. Раненые, с которыми нужно разобраться, мёртвые, которых нужно похоронить. И что-то вроде еды. А потом… Он почувствовал, как его пересохшие губы расплылись в улыбке.

Он был жив, и они одержали победу. Этого было достаточно. Так и должно было быть.

8. Выхода нет

Денис О’Бейрн, хирург «Непревзойдённого», устало поднялся по трапу на шканцы и остановился, чтобы перевести дух. Море успокоилось, солнце стояло совсем низко над горизонтом.

Команда корабля всё ещё работала вовсю. На реях стояли рабочие, сращивая оставшиеся обрывки, а на главной палубе парусный мастер и его команда сидели, скрестив ноги, словно портные, синхронно работая руками и иглами, чтобы ни один клочок парусины не пропал зря. Если не считать необычного беспорядка, трудно было поверить, что в тот же день на корабле произошла перестрелка и что погибли люди. Немного, но для небольшой, сплочённой команды вполне достаточно.

О’Бейрн прослужил во флоте двенадцать лет, в основном на крупных линейных кораблях, всегда переполненных людьми, переполненных и, для человека с его темпераментом, гнетущих. Блокадная служба в любую погоду, люди вынуждены были подниматься наверх в ревущем шторме, а когда погода менялась в их пользу, их отзывали, чтобы поставить больше парусов. Скудное питание, суровые условия; он часто задавался вопросом, как моряки всё это выдерживают.

Фрегат – это нечто иное. Живой, независимый, если его капитан амбициозен и способен освободиться от флотских уз, и проникнутый совершенно иным чувством товарищества. Он наблюдал за ним с обычным интересом, видел, как оно крепло за несколько месяцев, прошедших с тех пор, как «Unrivalled» вступил в строй в тот морозный день в Плимуте, и первый капитан корабля тоже впитал в себя это чувство.

Будучи хирургом, он имел честь делить кают-компанию с офицерами, и за это время он узнал о своих товарищах больше, чем они, вероятно, думали. Он всегда был хорошим слушателем, человеком, которому нравилось делиться жизнью других, не становясь их частью.

Хирург классифицировался как уорент-офицер, занимая положение где-то между штурманом и казначеем. Скорее ремесленник, чем джентльмен. Или, как заметил один старый костоправ, не приносящий прибыли, не удобный и не респектабельный.

В последние годы Бюро по делам больных и раненых усердно работало над улучшением условий труда военно-морских врачей и приведением их в соответствие с армейскими врачами. Как бы то ни было, О’Бирн не представлял себя занимающимся чем-то другим.

Ему полагалась одна из кают, похожих на хижины, выделенных лейтенантам, но он предпочитал находиться в одиночестве в лазарете ниже ватерлинии. Его мир. Те, кто навещал его добровольно, приходили в трепет; другие, которых несли к нему, как те, кого он оставил на нижней палубе или видел, как их поспешно хоронили за бортом, не имели выбора.

Он окинул взглядом квартердек. Здесь, в этом месте власти и предназначения, роли поменялись местами.

Несмотря на более спокойное море, «Непревзойденная» круто качалась, лежа на дрейфе весь день, с потрепанным «Тетрархом» под ветром, воздух оглашался ударами молотков и визгом блоков, так как абордажная команда использовала все известные морякам трюки и навыки, чтобы соорудить временную оснастку, достаточную для того, чтобы «Тетрарх» смог снова спуститься на воду и быть доставленным на Мальту.

Маленький бриг перевернулся и исчез ещё до того, как многие из раненых успели добраться до безопасного места. Он почти не слышал сожалений, и даже потеря потенциального призового фонда казалась незначительной.

Два корабля, и солнце уже низко над своим отражением. Он увидел, как капитан смотрит на новый брам-стеньгу, а Кристи, штурман, указал на что-то, где ещё работали марсовые.

О’Бейрн подумал о своём последнем нападающем, капитане «Тетрарха». Тот держался молодцом, учитывая угол выстрела из пистолета и большую потерю крови. Пуля была выпущена в упор, и его жилет был опалён и запачкан пороховым дымом. Только одно спасло ему жизнь: на нём был один из устаревших перевязей, которые некоторые офицеры ещё носили, когда О’Бейрн впервые вышел в море. У него была тяжёлая пряжка, похожая на маленькую подкову. Пуля отскочила от неё и сломалась пополам.

Они раздели его догола, и мальчишки-лоблолли держали его распластанным на импровизированном столе, уже обагренном кровью тех, кто был до него.

О’Бейрн мог закрыть уши и сосредоточиться на работе, но его разум всё ещё мог фиксировать неподвижные формы, лежавшие в тени или прислонённые к изогнутым шпангоутам фрегата. Не было времени отделять или отличать живое от мёртвого. Он привык к этому, но всё ещё хотел верить, что это не закалило его. Он вспомнил обезьяну, которая потеряла ногу: ему было трудно не смотреть на его лицо, на его глаза, полные ужаса, когда нож сделал свой первый надрез. Он умер на столе прежде, чем пила успела завершить необходимую операцию.

О’Бейрн видел, как товарищ его хирурга что-то строчил в потрёпанном судовом журнале. Пороховой обезьянке было десять лет.

О’Бирн происходил из большой семьи: семь мальчиков и три девочки. Трое братьев приняли церковное служение, двое надели королевскую одежду в местном пехотном полку, ещё один ушёл в море на пакетботе. Его сёстры вышли замуж за честных фермеров и создали свои семьи. Брата, ушедшего в море, уже не было, как и тех двоих, которые «пошли в солдаты».

Он улыбнулся про себя. В конце концов, Церковь всё-таки заслуживала похвалы.

Он заметил, что капитан смотрит на него. Он казался ясным и внимательным, слушая Кристи, и всё же О’Бейрн знал, что тот находится на палубе или близ неё с самого рассвета.

Адам отошел от поручня и посмотрел на команду парусных мастеров.

"Что это такое?"

«Капитан, сэр». Он помедлил, встретившись взглядом с темными глазами. «Капитан Ловатт».

«Вы имеете в виду заключённого. Он мёртв?»

О’Бейрн покачал головой. «Я сделал всё, что мог, сэр. Есть внутреннее кровотечение, но рана, возможно, заживёт со временем».

Он не считал этого человека ни пленником, ни кем-то ещё, кроме раненого выжившего. Он несколько раз терял сознание, но, наконец придя в себя, сумел улыбнуться. О’Бейрн запретил ему двигать руками, сказав, что это может усугубить внутреннюю рану, но они все так делали, обычно после того, как щедрые порции рома лишали их способности мыслить или протестовать. Просто чтобы убедиться, что их руки на месте, а не брошены в ванну с конечностями и крыльями, словно обречённое мясо.

Он увидел, как напряглась челюсть капитана. Не от нетерпения, а от напряжения. Он твёрдо решил это скрыть.

Он сказал: «Он спросил о вас, сэр, пока я перевязывал рану. Я ему, конечно, рассказал. Это помогает занять их мысли».

«Если это всё…» Он отвернулся, а затем резко вернулся. «Извините. Вы, наверное, устали больше всех нас!»

О’Бейрн задумчиво посмотрел на него. В нём снова сквозила какая-то юношеская неуверенность, так несовместимая с его ролью капитана, капитана этого корабля и всех их судеб.

Он знал, что лейтенант Винтер и его помощник пытались привлечь внимание капитана; список вопросов и требований казался бесконечным.

Он сказал: «Он знал ваше имя, сэр».

Адам пристально посмотрел на него.

«Без сомнения, из-за моего дяди».

«Из-за вашего отца, сэр».

Адам вернулся к поручню и прижал к нему обе ладони, чувствуя, как жизнь корабля пульсирует сквозь тёплое дерево. Дрожа, каждый штаг и ванта, фал и брасса – продолжение его самого. Словно услышал своего первого штурмана на Гиперионе много лет назад. Одинаковая нагрузка на все части тела, и лучше не придумаешь. И вот всё вернулось. Неужели нет спасения? Нет ответов на все эти невысказанные вопросы?

Мичман Беллэрс крикнул: «Сигнал от Тетрарха, сэр! Готовы продолжать!»

Он посмотрел на воду, теперь багровую от теней, и увидел другой корабль, плывущий на фоне угасающего солнца, бледные пятна нового паруса отмечали масштаб усилий Гэлбрейта.

«Благодарю вас, мистер Беллэрс. Подтвердите». Он посмотрел на дородного хирурга, не видя его. «Дорогу мистеру Гэлбрейту. Попутного ветра. Удачи». Затем, заметив удлиняющиеся тени, он добавил: «Раундли делает это!»

О'Бейрн был удивлен, что этот молодой человек нашел время, чтобы отправить личное сообщение, когда у него было столько срочных дел, требующих его внимания, и тем более, что он сам был тронут этим сообщением.

Адам, прекрасно осознавая это пристальное внимание, отошёл от него к поручню и стал наблюдать за густым дымом, поднимающимся из трубы камбуза. Рабочих групп стало меньше, и некоторые старожилы слонялись без дела, наблюдая, как «Тетрарх» впервые испытывает свой временный такелаж.

Сегодня погибли люди, а другие лежали, боясь за свою жизнь. Но в воздухе витал запах смолы и дёгтя, пряжи и краски, «Непревзойдённый», стряхивающий с себя оковы войны и своего первого морского боя. «Я отправлю корабль в путь». Он увидел, как повернулся хирург, и понял, что тот считает свой визит напрасным. «После этого я спущусь вниз и посмотрю на пленника, если вы этого хотите». Раздались пронзительные крики, и люди снова бросились к фалам и брасам: таков был путь матросов: в одну минуту измученные, в следующую – полные энергии.

О'Бейрн осторожно спустился по крутой лестнице, не отрывая мыслей от последних слов капитана.

Вполголоса он произнес: «Насколько я могу судить, это скорее то, что вам нужно».

Но все это затерялось в шипении и грохоте холста, когда «Непревзойденная» снова ответила тем, кто ей служил.

Они стояли друг напротив друга, и напряжение усиливалось тишиной лазарета О’Бейрна ниже ватерлинии. Адам Болито уселся в большое кожаное кресло хирурга, которое, словно трон, возвышалось над этим укромным уголком.

Он посмотрел на другого мужчину, который опирался на своего рода козлы, одно из изобретений О’Бейрна. Это облегчало дыхание и снижало риск заполнения лёгких кровью.

Два капитана. Он не мог думать о них как о победителе и побеждённом. Нас всего лишь двое.

Ловатт оказался совсем не таким, каким он его ожидал. Волевое, но чуткое лицо, с волосами, такими же светлыми, как у Валентайна Кина. Руки тоже были правильной формы: одна сжималась и разжималась, сдерживая пульсирующую боль от раны, другая же спокойно покоилась на изогнутых балках корпуса.

Ловатт заговорил первым.

«Отличный корабль, капитан. Вы, должно быть, гордитесь им». Он посмотрел на ближайший каркас. «Выращенный, а не распиленный пилой. Природная сила, достаточно редкая в наши трудные времена».

Адам кивнул. Это действительно было редкостью, ведь большую часть дубовых лесов вырубили за эти годы, чтобы обеспечить потребности флота.

Он вспомнил поспешно написанное послание Гэлбрейта и спросил: «Чего вы надеялись добиться?»

Ловатт едва не пожал плечами. «Я подчиняюсь приказам. Как и вы, капитан. Как и все мы». Кулак разжался и снова сжался, словно он не мог его контролировать. «Вы знаете, я ожидал, что меня встретят и будут сопровождать до конца пути до Алжира».

Адам тихо сказал: «Ла Фортюн захвачена. Она – настоящая добыча, как и «Тетрарх». Его мысли были наполовину погружены в сцену, которую он оставил на палубе. Резкий бриз, более ровное движение, ветер почти дул в гакаборт. Солдатский ветер, как называли его бывалые моряки. Это помогло бы временному такелажу Гэлбрейта и позволило бы «Безразличному» держаться на ветре, если бы им потребовалась помощь.

Он окинул взглядом владения О'Бейрна, стопки потрёпанных книг, шкафы и полки с бутылками и банками, время от времени позвякивавшими от вибрации рулевого колеса.

Запах здесь тоже был другим. Зелья и порошки, ром и боль. Адам ненавидел мир медицины и то, что она могла сделать с человеком, даже самым смелым, под ножом и пилой. Цена победы. Он снова посмотрел на своего спутника. И поражение.

«Вы хотели меня видеть?» Он сдержал нетерпение. Его во всём этом нуждалась.

Ловатт спокойно посмотрел на него.

«Мой отец сражался бок о бок с твоим в борьбе за независимость. Они были знакомы друг с другом, хотя я и не знал о тебе, сын».

Адам хотел уйти, но что-то заставило его остаться. «Но ты же был королевским офицером».

«Когда меня передадут в руки правосудия, я буду осуждён как преступник. Неважно, сын — это всё, что у меня осталось. Он забудет».

Адам услышал скрип сапог за дверью. Морпех-часовой. О’Бейрн не собирался рисковать. Ни одним из нас.

Ловатт говорил: «Я покинул Америку и вернулся в Англию, в Кентербери, где я родился. У меня был дядя, который спонсировал моё поступление в качестве гардемарина. Остальное – уже история».

«Расскажите мне о Тетрархе».

«Я был на ней третьим лейтенантом… давным-давно. Тогда она была четвёртого ранга, но уже не в лучшем состоянии. Между капитаном и старшим лейтенантом царили неприязнь, и люди из-за этого страдали. Когда я заступился за них, то обнаружил, что попал в ловушку. Из-за моего отца, англичанина, попавшего не на ту сторону, у меня не осталось никаких сомнений относительно того, как будет разрушено моё будущее. Даже второй лейтенант, которого я считал другом, видел во мне угрозу своему продвижению по службе». Он грустно улыбнулся. «Возможно, вам это знакомо, сэр?»

Мичман Филдинг заглянул в дверь. «Мистер Винтер выражает почтение, сэр, и желает взять ещё один риф». Его взгляд был прикован к Ловатту.

«Я поднимусь». Адам обернулся и увидел в карих глазах что-то похожее на отчаяние.

«Никакого мятежа не было. Они просто отказались встать на мушку. Я согласился остаться на борту, пока их дело не будет передано французам». Взгляд теперь был отстранённым. «Большинство из них, кажется, обменяли. Меня заклеймили как предателя. Но в Брест пришёл американский капер… До этого я был надёжным пленником французского флота. Освобождён честно, честно». Это, казалось, забавляло его. «И я познакомился там с девушкой. Поль — наш сын».