Тьяке помедлил. «Я тут подумал, сэр…»

Болито сказал: «Спроси меня, Джеймс. Ты всегда можешь это сделать».

Тьяке, похоже, снова засомневался. «Когда завтра будем взвешиваться, будешь ли ты скучать по Англии?»

Болито пристально посмотрел на него. Он имел в виду: «Буду ли я скучать по ней?» Но не знал, как спросить, не перегнув палку.

«Больше, чем я мог себе представить, Джеймс». Он смотрел, как тот уходит, забрав шляпу у Оззарда, даже не взглянув на него. Болито услышал Аллдея в соседней каюте и вдруг почувствовал благодарность.

Это было словно наткнуться на три тайны, на нечто настолько личное, что любое неверное слово могло уничтожить и то, и то, что хранило. Платье, которое Тьяке всегда носил в своём сундуке, то самое, которое он дал Кэтрин, чтобы она прикрылась, когда Ларн вытащил их из океана, в предсмертной близи. Женщина… После всего прошедшего времени.

Он встал и подошел к кормовым окнам, а затем сел на изогнутую скамейку над сверкающей водой.

Было бы хорошо, если бы завтра показался великий якорь Фробишефа.

Но голос не умолкал: «Не покидай меня».

Болито услышал, как Олдэй убрал свои бритвенные принадлежности и тихо разговаривал с Оззардом в спальной каюте, и медленно подошел к наклонным кормовым окнам.

С тех пор, как позвали матросов, Фробишер был полон приглушённых звуков и редких выкриков команд. Готовящийся к отплытию корабль был настолько привычным зрелищем в этих водах, что большинство людей не обратили бы на него внимания, но в глубине души он знал, что этот отплытие будет иным. Сегодня на берегу будет много людей, чтобы наблюдать за их отплытием. Жёны, возлюбленные, дети, гадающие, когда же они снова встретятся. Морская доля. Они, должно быть, размышляют о человеке, чей флаг развевался на главном корабле Фробишера; будет ли он достаточно заботиться о тех, кем командует? Необычный день для них. Или для меня. Бритье и чистая рубашка – всё это было частью этого. Он взглянул на поднос Оззарда. Он всё ещё чувствовал вкус превосходного кофе, который купила ему Кэтрин; он даже позавтракал – ломтиками жирной свинины, поджаренными до бледно-коричневого цвета с крошками печенья. Он знал, что Оззард не одобряет эту трапезу, считая её подходящей лишь для низшего лейтенанта или мичмана, когда адмирал, которому он служил, может требовать всё, что захочет. Никто из нас теперь не изменится… Он облокотился на подоконник и уставился на блестящую воду, пересеченную рядами невысоких белых гребней. Ветер ночью стих, возможно, на северо-восток. Он мало спал, и не потому, что корабль был ему незнаком; это ощущение он давно преодолел. Он лежал без сна в своей койке, вполуха прислушиваясь к звукам корабля, к его голосам, как описал бы их отец. Скрипы и бормотание, словно исходившие от самого киля, изредка шипение ветра и брызг о борт, ответный стук штагов и вант.

И однажды, заснув, он увидел сон, который перерос в кошмар: Кэтрин уносили от него, с неё срывали одежду, руки тянулись к ней.

После этого он открыл фонарь и прочитал последнюю порцию инструкций Первого лорда; они были длинными, дипломатичными, но бессмысленными. Как и в случае с большинством старших приказов, ответственность в конечном итоге ложилась на плечи ответственного офицера.

Это стало бы ещё одним напоминанием, если бы оно было необходимо, о подавляющей мощи Наполеона и его успехах в Испании, Португалии, Италии и далее в Египте. Сокрушительная победа маршала Мюрата над египтянами при Абукире устранила последнее препятствие. Путь в Индию был открыт, и все грандиозные планы Наполеона, казалось, слились в одну неудержимую силу, пока Нельсон не ввёл свои корабли в Абукирский залив и не уничтожил французский флот.

Он взглянул на несколько небольших лодок, проплывающих позади, которые тяжело переносили сильный ветер и неспокойное море.

Битва на Ниле, как её теперь называли. Тьяке никогда не забудет, и ему не позволят забыть. Он улыбнулся остроте памяти. Гиперион тоже был там. Сегодня победителям ещё только предстояло установить мир. Но всегда найдутся хищники, где-нибудь за пределами света костра, ищущие лёгкую добычу: последствия каждой битвы.

Эллдэй вошёл в каюту и сказал: «Поживее наверху, сэр Ричард. Это отличит мальчиков от мужчин!»

Болито повернулся к нему. Он не слышал, как Эллдей вышел на палубу. Крупная, неуклюжая фигура, но он мог двигаться, как лис, когда хотел. Оззард тоже был там, его острый взгляд метнулся к подносу с завтраком, пустой тарелке и кофейной чашке. А затем, критически, к пальто, которое он уже приготовил для этого случая.

Эллдэй увидел это и улыбнулся про себя, представив, как люди на палубе увидят адмирала. Не в красивом золотом кружеве и блестящих пуговицах, а в старом, знакомом морском мундире, который даже пережил пару сражений. Как и мы, мрачно подумал он.

Оззард поправил пальто, почти хмуро глядя на потускневшие эполеты.

Оллдэй снял старый меч с подставки и повертел его в руках. Да, именно таким его и должны были видеть. Не как адмирала, а как человека.

Команде корабля будет трудно к этому привыкнуть. Как и в старом «Индоме», когда сэр Ричард обязательно обращался к вахтенным, к морским пехотинцам, проводившим бесконечные учения. Он слышал, как тот однажды сказал офицеру: «Запомните их имена. Во многих случаях это всё, чем они владеют».

Тот человек.

Болито вытащил часы. Тьяке должен был приехать совсем скоро. Крики и топот босых ног теперь стихли. Шкабестан был занят, лейтенанты на своих постах, на шканцах, у каждой мачты и прямо на носу, когда якорь будет готов.

Он подумал об Эвери, который был гораздо тише обычного. Возможно, он переосмысливал произошедшее. Вновь переживал то, что нашёл, и то, что отбросил.

Он видел, как Оззард скользнул к сетчатым дверям; его острый слух уловил шаги Тьяке, несмотря на все остальные шумы.

Вошел Тьяке, держа шляпу под мышкой. На его пальто виднелись мелкие брызги, и Болито догадался, что он был на ногах еще до того, как позвали поваров.

Готовы к отплытию, сэр Ричард. Ветер свежий и устойчивый, северо-восточный. Как только мы пройдём Сент-Хеленс, я проложу курс, чтобы обходить мыс. Когда появится свободное пространство, я развернусь и возьму курс на юго-запад. — Он коротко улыбнулся. — До этого времени будет немного оживлённо, но я смогу посмотреть, что они могут сделать.

Никаких колебаний или неуверенности, несмотря на другой корабль, людей, которых он едва знал, и каждый стакан на флоте наблюдал за ним, ожидая ошибки.

«Я поднимусь». Формальность придётся немного подождать. Спасибо, Джеймс. Я знаю, чего тебе это стоило.

Тьяк посмотрел на него, возможно, вспомнив то другое начало. На этот раз расходы общие, сэр. — Повернувшись, чтобы уйти, он добавил: — Тысяча двести миль от Спитхеда до Гибралтара, нашей первой высадки. — Он ухмыльнулся. — К тому времени они уже кое-что усвоят о наших стандартах!

Болито коснулся меча на боку и повернулся к Олдэю. «Что ты думаешь, старый друг?»

Эллдэй взглянул на световой люк, где боцман нетерпеливо кричал: «Соловьи Спитхеда», как их называли Джеки. Они управляли твоей жизнью.

Он медленно ответил: «Я немного старше, сэр Ричард, но чувствую то же самое». Он взглянул на ближайший пустой орудийный порт. «Будет странно — больше никогда не встречать вражеский бортовой залп».

Они вышли на палубу, прошли под ют и мимо большого двойного штурвала, где уже находились рулевые. Их было четверо: Тьяке не собирался рисковать.

Несмотря на ветер, на палубе оказалось теплее, чем он ожидал; он чувствовал, как смола прилипает к ботинкам, когда шёл к палубному ограждению. Отсюда и до самого верха клюва повсюду были люди, и ещё больше людей уже толпились наверху, к марсель-реям. На корме, у бизань-мачты, морские пехотинцы ждали отделениями, чтобы взять на себя управление брасами и фалами. Старожилы утверждали, что это потому, что парусная система бизани была самой простой и почти всегда управлялась с палубы, так что даже «бык» справился бы с ней!

Болито видел быстрые взгляды, как слово проносилось по верхней палубе. Эйвери стоял у противоположного поручня, нахлобучив шляпу на седеющие волосы – часть платы за службу. Тайк разговаривал с штурманом Трегидго, человеком прямой осанки и молчаливым, неулыбчивым лицом. Он был горнишманом и служил на «Фробишере» четыре года с момента его захвата, и под началом двух капитанов – Джефферсона, которого Родс небрежно уволил, – два года назад он спустил якорь, погребённый в море, бедняга, и Олифанта, который так поспешно ушёл.

Тьяк повернулся к нему и коснулся его шляпы. «Готов, сэр Ричард».

Болито взглянул на свой флаг, развевающийся на фоне почти безоблачного неба.

«Продолжайте, капитан Тьяке».

Раздавались крики, и группы мужчин ринулись вниз, где им нужно было укрепиться на другом кабестане, чтобы усилить натяжение троса. Болито прикрыл глаза, наблюдая за проходящими лодками. В одной из них были женщины – шлюхи, ехавшие встретить очередного новоприбывшего в Спитхед. Неофициально проституток было принято пускать на борт, хотя бы для того, чтобы предотвратить дезертирство мужчин и последствия наказания.

«Якорь не дотягивает, сэр!» Это был Келлетт, первый лейтенант. Он стоял прямо у клюза, откуда мог наблюдать за положением якорного каната, пока матросы, напрягаясь и хватаясь за якорные стержни, одними лишь усилиями поднимали корабль на якорь.

Келлетт происходил из семьи адмирала. Болито видел его лишь однажды с момента прибытия на борт: это был молодой офицер с серьёзным лицом и обманчиво кроткими глазами.

«Приготовьтесь к работе на шпиле!»

"Освободите головы" - это

Возникла некоторая путаница, но были натренированные руки, готовые оказать помощь или поставить нарушителя на место.

«Руки вверх, свободные вершины» — это

Мужчины уже были готовы хлынуть по сужающимся дворам. Это было неподходящее место для тех, кто боится высоты. Он улыбнулся про себя.

Дзынь-дзынь-дзынь. Сцепления кабестана замедлялись; он представил, как огромный якорь движется под тенью корабля, в последней попытке удержаться на земле.

Флейтист и скрипач заиграли мелодию, и за спинами присевших матросов и тех, кто стоял у брасов и поднял глаза к реям, Болито увидел Олдэя, наблюдавшего за ним, словно между ними ничего не стояло.

Так вот чем он занимался.

Болито поднял руку и увидел, как мичман повернулся и уставился на него. Но он увидел только Аллдея, и его пронзительный голос, перекрывающий даже скрип блоков, напоминал ему. Вернуть всё это обратно.

В Портсмут-Тауне жила одна девчонка... Вперед, мои хулиганы, вперед!

Он коснулся глаза. Портсмутская девчонка. Только Олдэй и, возможно, ещё кто-то мог до этого додуматься.

"Якорь поднят, сэр."

Фробишер уже поворачивалась, склонившись над своим отражением, пока якорь поднимали и отправляли домой.

Он поманил Эйвери: «Пойдём со мной, Джордж».

Пока люди сновали мимо них, а снасти скользили по палубе, словно змеи, они шли вместе, как и прежде, когда вокруг них гремели и пылали пушки.

«Могу ли я что-нибудь сделать, сэр Ричард?»

Болито покачал головой.

Как он мог объяснить именно Эвери, что не может больше смотреть, как земля уходит, и оставаться наедине со своими мыслями. И чувством утраты?

Вместо этого он взглянул на свой флаг, высоко и чисто реющий над палубой.

Последний приказ. Он подтвердил его, словно произнес вслух. Да будет так.

6. Знай своего врага

Лейтенант Джордж Эвери, ощутив тепло полуденного солнца на плечах, подошёл к сеткам на квартердеке, чтобы лучше рассмотреть Скалу. Там стояли на якоре суда всех видов, пополнявшие запасы или ожидавшие новых приказов, а вокруг и среди них суетились лодки под парусами и на веслах. Гибралтарская громада затмевала их всех – бдительный, вечный, страж ворот в Средиземное море.

Медленное приближение «Фробишера», грохот и эхо орудийных салютов и оживленный обмен сигналами стали частью традиции, и, как только корабль встал на якорь, команда вскоре поспешила заняться другими делами, спуская шлюпки и раскладывая тенты. Как и во время отплытия из Англии, у них почти не осталось времени на размышления о первой высадке на берег.

Прошло десять дней с тех пор, как остров Уайт скрылся за кормой. Это был отнюдь не быстрый переход, но сознательно задуманный способ учения всей команды, парусов, орудий, спуска и подъема шлюпок, пока капитан Тиак не будет удовлетворен. Если он был удовлетворен. Ненавидьте его, проклинайте, это не имело значения, потому что все, от опытного моряка до юнги, знали, что Тиак никогда не щадил себя и не уклонялся от всего, чего он требовал от других.

Время от времени он приказывал лейтенантам и старшим уорент-офицерам отступать, заменяться подчиненными или теми, кто, по мнению Тьяке, должен был узнать истинную ответственность, присущую его званию или должности. Они обошли Брест и французское побережье и вошли в Бискайский залив, непредсказуемые, как всегда.

несмотря на весенние оттенки, проплывали даже недалеко от Лорьяна, где был спущен на воду Фробишер.

Затем побережье Португалии, словно тёмно-синий дым в утреннем свете, вышло на яркое солнце, где, несмотря на изнуряющую езду, Эвери почувствовал перемену в компании, увидел, как люди остановились, чтобы улыбнуться друг другу. Чтобы ответить.

В кают-компании он тоже это видел и слышал. Но, будучи флаг-лейтенантом, он никогда не входил ни в какую роту, и это его устраивало. Пока они не узнают его получше, другие офицеры могут вообразить, что он – ухо адмирала, в том числе и Тьяке, готовое высказать их более откровенные мнения. Мнения разделились по поводу безжалостного требования Тьяке проводить учения. Некоторые возражали, считая это бессмысленным, поскольку вероятность активных действий сейчас крайне мала. Другие же считали, что для флагмана это вопрос чести.

Эйвери заметил, что Келлетт, обманчиво кроткий первый лейтенант, редко втягивался в эти жаркие дискуссии. Лишь однажды он внезапно повернулся к младшему лейтенанту и сказал: «Я прекрасно понимаю, что вы, вероятно, говорите скорее по пьяни, чем по убеждению, мистер Вудхауз, но ещё раз повторите это в моём присутствии, и я сам вас отведу!» Это было сказано тихо, но злосчастный Вудхауз съёжился, словно на него только что обрушился поток ругательств.