Он увидел первого лейтенанта, Джона Добени, ожидающего его взгляда. Тайк подумывал о назначении на место Скарлетт более старшего офицера. Добени, как и большинство в кают-компании, был молод, возможно, слишком молод для должности старшего лейтенанта. Доус предложил назначить одного из своих лейтенантов.

Тьяке яростно ухмыльнулся. Должно быть, это решило дело. В любом случае, Добени повзрослел в тот сентябрьский день, как и большинство из них. Таков был флотский обычай. Человек умирал или его переводили: его место занимал другой. Как ботинки мертвеца после повешения. Даже напыщенный мичман Блайт, дослужившийся до звания лейтенанта и ставший теперь самым младшим офицером на борту, к удивлению Тьяке, проявил себя одновременно расторопным и внимательным к деталям, а его собственное подразделение, знавшее его мичманскую заносчивость, оказывало ему невольное уважение. Он им никогда не понравится, но это было начало, и Тьяке был доволен.

«Да, мистер Добени?»

Добени прикоснулся к шляпе. «Мы завершим погрузку сегодня, сэр».

Тьяке хмыкнул, представив свой корабль на расстоянии, как он держится на воде, оценивая его состояние.

Он сказал: «Передай моему рулевому, чтобы он приготовил шлюпку, когда придёт время. Я обойду её ещё раз. Возможно, нам всё ещё придётся убрать немного пороха и ядра подальше на корму». Он не заметил гордости, прозвучавшей в его голосе. «Эта дама захочет летать, когда снова найдёт открытую воду!»

Добени заметил это. Он знал, что никогда не будет близок с капитаном: Тьяке держался эмоционально отстранённо, словно боялся раскрыть свои истинные чувства. Только с сэром Ричардом Болито Добени видел, как он менялся, чувствовал теплоту, безмолвное понимание и явное уважение друг к другу. Он вспоминал их вместе, здесь, на этой же безмятежной палубе. Трудно было поверить, что это произошло, что такие леденящие душу картины возможны. Внутренний голос говорил за него. Что я выжил.

Он сказал: «Я буду рад снова увидеть поднятым флаг сэра Ричарда, сэр».

Он даже не вздрогнул, когда Тьяке повернулся к нему, как когда-то. Насколько же ему, должно быть, было хуже, подумал он. Взгляды, отвращение и, конечно же, неодобрение.

Тьяке улыбнулся: «Вы говорите за нас обоих, господин Добени!»

Он отвернулся, когда Йорк, капитан судна, вышел из кабины, даже не взглянув на удаляющийся туман.

«Вы были правы, мистер Йорк! Вы принесли нам лучшую погоду!» Затем он поднял руку и резко сказал: «Слушайте!» Стук и приглушённые удары между палубами прекратились. Всего полгода прошло с тех пор, как последний снаряд врезался в груду сломленных людей. Они хорошо постарались.

Йорк пристально смотрел на него. За последние два года он столько раз наблюдал за настроением капитана, его страданиями и неповиновением. Однажды он слышал, как Тайк сказал о сэре Ричарде Болито: «Я бы не служил никому другому». Он и сам мог бы сказать то же самое об этом храбром и одиноком человеке.

Он сказал: «Тогда мы готовы, сэр!»

Добени слушал, делился. Сначала он думал, что не сможет заменить лейтенанта Скарлетта после его падения. Он даже боялся. Это было вчера. Теперь Скарлетт стала просто ещё одним призраком, без какой-либо материальной сущности или угрозы.

Он смотрел на свёрнутые паруса, с которых, словно тропический дождь, стекала влага. Как и корабль, «Старый Индом», как его называли моряки, он был готов.

Проведя три недели в пути из Портсмута, графство Хэмпшир, в Галифакс, Новая Шотландия, корабль Его Британского Величества «Уэйкфул» был всего в нескольких днях от выхода на берег. Даже Адам Болито, несмотря на свой с трудом приобретенный опыт капитана фрегата, не мог припомнить более бурного перехода. С февраля по март, когда Атлантика использовала против них все свои капризы и уловки.

Хотя это была первая должность молодого капитана «Уэйкфула», он занимал её два года, а два года на фрегате, использовавшемся почти исключительно для доставки важных донесений флагманским офицерам и разбросанным эскадрам, были равны целой жизни на менее крупном судне. На юго-запад, прямо в пасть атлантических штормов, с людьми, теряющими сознание от набегающих волн или рискующими быть сброшенными с верхних реев, пинками и кулаками бьющими по полузамёрзшему парусу, который мог вырвать ногти, как косточки из лимона. Вахта превратилась в кошмар из шума и жестокого дискомфорта; оценка их ежедневного продвижения, не имея возможности даже вести бортовой журнал, основывалась на счислении пути или, как выразился штурман, на догадках и на Божьей воле.

Пассажирам на корме было неуютно, но в то же время как-то странно оторванно от остального корабля и его утомлённой компании, которую постоянно передавали по трубам к брасам или наверх, чтобы уложить паруса, когда им лишь дали минутку отдохнуть в столовой. Даже попытка вынести горячую еду с качающегося и бьющегося камбуза была настоящим испытанием мастерства.

Оторванные от жизни корабля и его ежедневной борьбы с общим врагом, Адам и его новый флагманский офицер странно держались вдали друг от друга. Кин проводил большую часть времени, читая пространные инструкции Адмиралтейства или делая заметки, изучая различные карты под бешено вращающимися фонарями. Они горели и днем, и ночью: сквозь кормовые окна, которые либо застилала пена от надвигающегося шторма, либо были настолько заляпаны солью, что даже вздымающиеся волны искажались, превращаясь в диких и угрожающих существ.

Адам мог оценить всё это по достоинству. Будь «Уэйкфул» обычным фрегатом, он, вероятно, испытывал бы нехватку персонала или, в лучшем случае, был бы укомплектован неопытными новичками, которых забрала бы пресса или предложил местный суд. Для этого требовались опытные моряки, достаточно долго проработавшие вместе, чтобы знать силу своего корабля и ценность своего капитана. Он думал об этом достаточно часто, как и Анемона.

Всякий раз, когда у него появлялась возможность отвлечься от своих обязанностей, капитан Хайд считал своим долгом навестить их. Неудивительно, что он без колебаний предоставлял им свою каюту: Хайд проводил на палубе столько же, если не больше, часов, чем любой из его людей.

При любой возможности Адам сидел с Кином в каюте и запивал кают-компанию обильным вином. О горячем питье и речи быть не могло. Однако вино не добавляло интимности их разговорам.

Хайд, должно быть, заметил, что Кин не выдвигал невыполнимых требований, ни разу не пожаловался на неудобства и не просил сменить галс, чтобы найти более спокойные воды, даже ценой потери времени. Это, очевидно, удивило Хайда, несмотря на первое описание адмирала, данное Адамом.

В одном редком случае, когда Хайд сдался, а «Уэйкфул» лежал в дрейфе под штормовым брезентом, ожидая улучшения погоды, Кин, казалось, был готов поделиться своими секретами. Впоследствии Адам подумал, что им обоим было бы легче, если бы они были совершенно незнакомы.

Кин сказал: «Не могу передать, как я был рад получить ваше письмо о согласии на это назначение. Мы давно знакомы, и у нас было много общих друзей, и мы потеряли много хороших друзей». Он колебался, возможно, думая о «Гиперионе»; он был капитаном флага «Болито», когда старый корабль затонул, а флаг всё ещё развевался. «Мы видели, как гибли прекрасные корабли». Они слушали ветер и шипение моря за кормовыми окнами, словно пещера змей. «Море — не меньший тиран, чем война, иногда мне кажется».

Казалось, он хотел поговорить, и Адам обнаружил, что изучает своего спутника новыми глазами. Когда Кина с почестями подняли на борт в Портсмуте, и адмирал порта лично приветствовал его, Адам ощутил прежнюю боль и обиду. Кин не носил никаких знаков траура ни тогда, ни после. Он также не упоминал Зенорию, разве что в ответ на бессмысленное бормотание соболезнований адмирала порта.

Кин сказал: «Когда я был флаг-капитаном твоего дяди, хотя и знал его ещё с мичмана, я не был уверен в степени доверия между нами. Возможно, я не понимал истинной разницы между положением флаг-капитана и капитаном, подобным нашему юному Мартину Хайду. Сэр Ричард указал мне путь, не оказывая предпочтения и не нарушая моего собственного мнения лишь ради того, чтобы воспользоваться привилегиями своего ранга. Это очень много значило для меня, и я надеюсь, что не обманул его доверия». Он грустно улыбнулся. «Или его дружба, которая так много для меня значит и помогла мне сохранить рассудок».

Он не мог представить их вместе. Остроумный, всегда такой уверенный в себе, привлекательный для женщин, с такими светлыми волосами, что на фоне загорелого лица они казались почти белыми. Но… как любовники… они вызывали у него отвращение.

Мальчик Джон Уитмарш, уперев ноги в качку палубы и сосредоточенно надув нижнюю губу, отнес еще вина к столу.

Кин наблюдал за ним, а когда тот ушёл, рассеянно спросил: «Приятный юноша. Что ты с ним будешь делать?» Он не стал дожидаться ответа, а может быть, и не ожидал его. «Я всегда планировал всё для моего мальчика, Перрана. Жаль, что у меня не было больше времени узнать его».

Уитмарш и один из помощников капитана убрали со стола. Он тихо сказал: «Я хочу, чтобы ты чувствовал, что всегда можешь высказать мне всё, что думаешь, Адам. Адмирал и капитан, но прежде всего друзья. Каким я был и остаюсь с твоим дядей». Он казался встревоженным, его тревожила какая-то мысль. «И леди Кэтрин — это само собой разумеется».

И вот, в конце концов, «Уэйкфул» изменил курс, двигаясь с северо-запада на север, чтобы в полной мере воспользоваться попутными западными ветрами, когда, идя крутым курсом, они начали последний этап своего путешествия.

О Галифаксе Кин заметил: «У моего отца там есть друзья».

В его голосе снова послышалась нотка горечи. «В плане торговли, полагаю». Затем добавил: «Я просто хочу чем-то заняться. К нашему прибытию у Питера Доуза может появиться новая информация».

В другой раз, когда им разрешили свободно прогуляться по квартердеку, и на тёмных, вздымающихся гребнях волн даже промелькнул намёк на солнечный свет, Кин упомянул о побеге Адама и сыне Джона Олдэя, который рисковал всем, чтобы помочь ему, но пал в битве с «Юнити». Кин остановился, чтобы посмотреть на чаек, пролетающих в нескольких дюймах от поверхности моря с приветственными криками. Он сказал: «Я помню, как мы были вместе в шлюпке после того, как эта проклятая «Золотистая ржанка» затонула». Он говорил с такой горячностью, что Адам словно заново переживал эти события. «Над шлюпкой пролетели птицы. Мы почти закончили. Если бы не леди Кэтрин, не знаю, что бы мы делали. Я слышал, как твой дядя сказал ей: сегодня вечером эти птицы будут гнездиться в Африке». Он смотрел на Адама, не видя его. «Это имело решающее значение. Земля, подумал я. Мы больше не одни, без надежды».

Пока мили уносились по бодрому следу «Уэйкфула», Адам почти не делился со своим новым контр-адмиралом другими секретами. Другие могли бы взглянуть на него и сказать: вот он, избранный, у которого всё есть. На самом деле, его звание было всем, чем он обладал.

И вот, в тот последний полный день, когда они оба были на палубе, воздух словно ножом ударил им в лицо.

«Адам, ты когда-нибудь думал о женитьбе? Тебе стоит это сделать. Жизнь в этом мире тяжела для женщин, но я иногда думаю…»

К счастью, с топа мачты донесся крик: «Палуба! Приземляйтесь на наветренной стороне!»

К ним присоединился Хайд, сияющий и потирающий ссадины. Он был рад, что всё закончилось, тем более, что избавился от лишних обязанностей.

«Если повезёт, мы встанем на якорь завтра утром, сэр». Он смотрел на контр-адмирала, но слова его были адресованы Адаму. Удовлетворение от высадки. Даже океан казался спокойнее, пока не последовало следующее испытание.

Кин подошёл к поручню квартердека, не обращая внимания на бездельников, которые болтали, а некоторые даже смеялись, разделяя их общий восторг от достигнутого. Мужчины против моря.

Он сказал, не поворачивая головы: «С первыми лучами солнца, капитан Хайд, вы можете поднять мой флаг на бизани». Затем он действительно повернулся к ним. «И спасибо». Но он смотрел мимо них, сквозь них, словно разговаривал с кем-то другим.

Хайд спросил: «Могу ли я пригласить вас и капитана Болито на ужин со мной и моими офицерами, сэр? Для нас это действительно важное событие».

Адам видел лицо Кина. Пустое, как у незнакомца.

«Думаю, нет, капитан Хайд. Мне нужно изучить кое-какие документы, прежде чем мы встанем на якорь». Он сделал ещё одну попытку. «Мой флагманский капитан окажет эту честь».

Возможно, именно тогда, и только тогда, он по-настоящему осознал всю глубину своей утраты.

Для них обоих это должно было стать новым началом.

Ричард Болито прошел по палубе каюты и остановился у стола, где Йовелл плавил воск, чтобы запечатать один из многочисленных скопированных им письменных приказов.

«Думаю, на сегодня всё». Палуба снова поднималась, рулевой узел с грохотом стучал, когда транспорт «Королевский Энтерпрайз» поднялся и вошёл в очередную череду глубоких впадин. Он знал, что Эвери наблюдает за ним из безопасного кресла, надёжно прикреплённого между двумя рым-болтами. Тяжёлый переход даже для корабля, привыкшего к такому насилию. Скоро всё закончится, а он всё ещё не смирился с этим и не поборол свои сомнения при мысли о возвращении к войне, которую невозможно выиграть, но нельзя проиграть. Он держался, отказываясь сдаваться, даже когда их разделял океан.

Он сказал: «Ну что ж, Джордж, мы сейчас же пообедаем. Я рад, что у меня есть флаг-лейтенант, чей аппетит не испорчен Атлантикой в плохом настроении!»

Эйвери улыбнулся. Ему следовало бы уже привыкнуть к этому человеку. Но он всё ещё удивлялся тому, как Болито, казалось, умел оставлять свои личные заботы позади или, по крайней мере, скрывать их от других. От меня. Эйвери догадывался, чего стоило ему возвращение к службе, но когда он ступил на борт транспорта в Плимуте, ничто не выдавало боли расставания с возлюбленной после столь короткой встречи.

Болито смотрел, как последние капли воска капают на конверт, словно кровь, прежде чем Йовелл запечатает его. Он не щадил себя, но прекрасно понимал, что к тому времени, как они доберутся до Галифакса и присоединятся к эскадре, всё может измениться, и их последние разведданные окажутся бесполезными. Время и расстояние – вот стихии, определяющие исход морской войны. Инстинкт, судьба, опыт – всё это и ничто из этого, а невежество часто оказывалось фатальным.