Аннотация
В лютый февраль 1813 года, когда конвои из Канады и Карибского бассейна становились жертвами американских каперов, сэр Ричард Болито возвращается в Галифакс, чтобы начать войну, которую, как он знает, невозможно выиграть, но которую ни Великобритания, ни Соединённые Штаты не могут позволить себе проиграть. После почти тридцати лет почти непрерывного конфликта со старым врагом Франция, Англия и её адмирал жаждут только мира. Но мира не найти в ледяных водах Канады, где молодая, разгневанная нация утверждает свою идентичность, а люди, разделяющие общее наследие, гибнут в ближнем и кровавом бою. Нет мира и тем, кто следует за крестом Святого Георгия: ни озлобленному Адаму, оплакивающему свою возлюбленную и свой корабль, ни контр-адмиралу Валентину Кину, который странным образом равнодушен к ответственности. Не будет мира и тем, кто использует эту межнациональную борьбу как инструмент личной мести.
1. Меч Чести
КОРОЛЕВСКАЯ ВЕРФЬ в Портсмуте, обычно шумная и непрерывная, была безмолвна, как в могиле. Снег шёл не переставая уже два дня, и здания, мастерские, штабеля леса и корабельные припасы, загромождавшие каждую большую верфь, превратились в бессмысленные силуэты. И снег всё ещё шёл. Даже знакомые запахи были поглощены белым покрывалом: резкий запах краски и дёгтя, пеньки и свежих опилок, как и сами звуки, казался приглушённым и искажённым. А приглушённый снегом, эхом выстрел военного трибунала остался почти незамеченным.
Дом и офисы адмирала порта, расположенные отдельно от других зданий, были ещё более изолированы, чем обычно. Из одного из высоких окон, выходящего на близлежащий причал, даже не было видно воды в гавани.
Капитан Адам Болито протер влажное стекло и посмотрел на одинокого королевского морского пехотинца, чья алая туника резко контрастировала с ослепительно белым фоном. Был ранний полдень; это мог быть закат. Он увидел свое отражение в окне и свет пылающего камина на другом конце комнаты, где его спутник, нервный лейтенант, сидел на краю стула, протягивая руки к огню. В любое другое время Адам Болито мог бы пожалеть его. Быть спутником никогда не было легкой и приятной обязанностью... его губы сжались. Эскорт для того, кто ждет удобного военного трибунала. Хотя все уверяли его, что вердикт будет несомненно в его пользу.
Сегодня утром они собрались в просторном зале, примыкающем к дому адмирала, месте, которое скорее предназначалось для приёмов, чем для суда, где решалась судьба человека, даже его жизнь. Как ни странно, здесь даже сохранились следы недавнего рождественского бала. Адам смотрел на снег. Наступил новый год: 3 января 1813 года. После пережитого он мог бы представить, что ухватится за новое начало, как утопающий хватается за спасательный круг. Но не смог. Всё, что он любил и ценил, оставалось в 1812 году, с таким количеством обрывочных воспоминаний. Он чувствовал, как лейтенант ёрзает в кресле, и ощущал движение где-то в другом месте. Суд снова собирался. После чертовски вкусного обеда он подумал: очевидно, это одна из причин провести заседание здесь, а не заставлять суд терпеть неудобства долгой поездки в открытой шлюпке к флагману где-то там, в снегах Спитхеда.
Он коснулся бока, куда его ударил железный осколок. Он думал, что умирает; временами ему даже хотелось умереть. Прошли недели и месяцы, и всё же было трудно смириться с тем, что прошло меньше семи месяцев с его ранения, и его любимый «Анемон» был сдан врагу, разгромленный мощной артиллерией «Юнити». Даже сейчас воспоминания были размыты. Агония раны, страдания духа, неспособного смириться с тем, что он военнопленный. Без корабля, без надежды, тот, кого скоро забудут.
Теперь он почти не чувствовал боли; даже один из хирургов флота похвалил мастерство французского хирурга «Юнити» и других врачей, которые сделали для него все, что могли, во время его плена.
Он сбежал. Люди, которых он едва знал, рисковали всем, чтобы ускорить его освобождение, и некоторые из них погибли за это. А были и те, кому никогда не воздастся за то, что они для него сделали.
Лейтенант хрипло сказал: «Кажется, они вернулись, сэр».
Адам признал это. Мужчина боялся. Меня? Или того, что я стану слишком близок, если это будет мне во вред?
Его фрегат «Анемон» развернулся лицом к лицу с многократно превосходящим противником, превосходящим по численности и вооружению, и многие из его команды были отправлены в качестве призовых экипажей. Он действовал не из высокомерия или безрассудной гордыни, а чтобы спасти конвой из трёх тяжело нагруженных торговых судов, которые он сопровождал к Бермудским островам. Вызов «Анемона» дал конвою время уйти и найти безопасность с наступлением темноты. Он вспомнил впечатляющего командира «Юнити», Натана Бира, который перевёл его в свою каюту и пришёл навестить его, пока тот проходил лечение у хирурга. Даже сквозь туман агонии и бреда Адам чувствовал присутствие и заботу большого американца. Бир говорил с ним скорее как отец с сыном, чем как товарищ-капитан и враг.
И вот Бир погиб. Дядя Адама, сэр Ричард Болито, встретился с американцами и вступил с ними в короткую и кровавую схватку, и теперь настала очередь Болито утешить умирающего противника. Болито считал, что их встреча была предопределена: ни один из них не был застигнут врасплох ни конфликтом, ни его жестокостью.
Адаму дали ещё один фрегат, «Зест», капитан которого погиб во время столкновения с неизвестным судном. Он был единственной жертвой, как и Адам, единственный выживший с «Анемоны», за исключением двенадцатилетнего юнги. Остальные погибли, утонули или попали в плен.
Единственные устные показания, представленные сегодня утром, были его собственными. Был ещё один источник информации. Когда
«Юнити» захватили и доставили в Галифакс. Там нашли судовой журнал, который Натан Бир вёл во время атаки «Анемоны». Суд погрузился в тишину, словно падающий снег, пока старший клерк зачитывал комментарии Бира об ожесточённом бою и взрыве на борту «Анемоны», положившем конец всякой надежде захватить её в качестве трофея. Бир также написал, что прекращает преследование конвоя из-за повреждений, нанесённых противником. В конце отчёта он написал: «Каков отец, таков и сын».
В зале суда обменялись лишь несколькими быстрыми взглядами, и всё. Большинство присутствующих либо не поняли, что имел в виду Бир, либо не захотели высказывать какие-либо замечания, которые могли бы повлиять на исход дела.
Но для Адама это было словно услышать голос американца в этой тихой комнате. Словно Бир был там, свидетельствуя о мужестве и чести противника.
Если бы не судовой журнал Бира, мало что ещё подтверждало бы произошедшее. А если бы я всё ещё был пленником? Кто бы смог помочь? Меня бы запомнили лишь как капитана, спустившего флаг перед врагом. Тяжело раненый или нет, Военный устав не допускал снисхождения. Ты был виновен, пока не будет неопровержимо доказано обратное.
Он сжал пальцы за спиной так сильно, что боль помогла ему успокоиться. Я не снимал флаг. Ни тогда, ни когда-либо ещё.
Как ни странно, он знал, что двое капитанов, сидевших за столом, тоже были преданы военному суду. Возможно, они вспоминали, сравнивали. Думали о том, как бы всё было, если бы остриё меча было направлено на них…
Он отошёл от окна и остановился у высокого зеркала. Возможно, здесь офицеры оценивали свою внешность, чтобы убедиться, что она понравится адмиралу. Или женщины… Он холодно смотрел на своё отражение, сдерживая воспоминания. Но она всегда была рядом. Недосягаемая, как и при жизни, но всегда рядом. Он взглянул на блестящие золотые эполеты. Пост-капитан. Как же гордился им его дядя. Как и всё остальное, его мундир был новым; всё остальное имущество теперь лежало в сундуках на морском дне. Даже меч на столе военного трибунала был чужим. Он подумал о прекрасном клинке, подаренном ему торговцами из города: им принадлежали три спасённых им корабля, и они выражали свою благодарность. Он отвёл взгляд от своего отражения, глаза его были злы. Они могли позволить себе быть благодарными. Многие, кто сражался в тот день, никогда об этом не узнают.
Он тихо сказал: «Твой долг практически выполнен. Боюсь, я был плохой компанией».
Лейтенант с трудом сглотнул. «Я горжусь тем, что был с вами, сэр. Мой отец служил под началом вашего дяди, сэра Ричарда Болито. Благодаря его словам я всегда хотел служить на флоте».
Несмотря на напряженность и нереальность момента, Адам был странно тронут.
«Никогда не теряй её. Любовь, преданность, называй как хочешь. Она поддержит тебя». Он помедлил. «Должна».
Они оба посмотрели на дверь, когда она осторожно открылась, и капитан Королевской морской пехоты, отвечавший за охрану, заглянул в них.
Он сказал: «Они ждут, капитан Болито». Казалось, он собирался что-то добавить, ободрить, вселить надежду, кто знает. Но мгновение было упущено. Он энергично стукнул каблуками и вышел в коридор.
Оглянувшись, Адам увидел, что лейтенант смотрит ему вслед. Он пытался запечатлеть этот момент в памяти, возможно, чтобы рассказать отцу.
Он почти улыбнулся. Он забыл спросить, как его зовут.
Большой зал был полон, хотя кто они и что здесь ищут, было непонятно. Впрочем, подумал он, и на публичное повешение всегда найдётся толпа.
Адам прекрасно чувствовал расстояние, слышал за спиной стук каблуков капитана морской пехоты. Один раз он поскользнулся. На полированном полу всё ещё лежал меловой порошок – ещё одно напоминание о рождественском балу.
Обойдя последний ряд зрителей, чтобы подойти к судьям, он увидел на столе свой одолженный меч рукоятью к себе. Он был потрясён не потому, что знал, что вердикт справедлив, а потому, что ничего не почувствовал. Ничего. Как будто он, как и все остальные, был всего лишь сторонним наблюдателем.
Председатель суда, контр-адмирал, посмотрел на него серьезно.
«Капитан Адам Болито, вердикт суда: вы с честью оправданы». Он коротко улыбнулся. «Можете садиться».
Адам покачал головой. «Нет, сэр. Я бы предпочёл этого не делать».
«Очень хорошо». Контр-адмирал начал свою речь. «Суд постановил, что капитан Адам Болито не только выполнил свой долг в лучших традициях Королевского флота, но и, исполняя его, заслужил безграничную честь, упорно обороняясь против превосходящих сил противника. Разместив свой корабль между противником и судами, которым было поручено его защищать, он проявил мужество и инициативу высочайшего уровня». Он поднял глаза. «Если бы не эти качества, вам вряд ли удалось бы добиться успеха, особенно учитывая, что вы не знали об объявлении войны. В противном случае…» Это слово повисло в воздухе. Ему не нужно было дальше объяснять, каким был бы результат военного трибунала.
Все члены суда встали. Некоторые широко улыбались, явно испытывая облегчение от того, что всё закончилось.
Контр-адмирал сказал: «Возьмите свою шпагу, капитан Болито». Он попытался облегчить её. «Я думал, вы носите тот прекрасный почётный меч, о котором я слышал, а?»
Адам вложил одолженный меч в ножны. Уходите сейчас же. Ничего не говорите. Но он посмотрел на контр-адмирала и восемь капитанов, составлявших его свиту, и сказал: «Джордж Старр был моим рулевым, сэр. Он собственноручно поджёг заряды, которые ускорили конец моего корабля. Если бы не он, Анемон служил бы во флоте Соединённых Штатов».
Контр-адмирал кивнул, и его улыбка померкла. «Знаю. Я прочитал об этом в вашем рапорте».
«Он был хорошим и честным человеком, который служил мне и своей стране верой и правдой». Он осознал внезапную тишину, нарушаемую лишь скрипом стульев, когда сидевшие в глубине зала наклонились вперёд, чтобы услышать его тихий, бесстрастный голос. «Но его повесили за преданность, как обычного преступника».
Он смотрел на лица сидящих напротив, не видя их. Его внешнее спокойствие было ложным, и он знал, что сломается, если будет упорствовать. «Я продал меч чести коллекционеру, который ценит такие вещи». Он услышал за спиной удивлённый шепот. «Что касается денег, я отдал их вдове Джорджа Старра. Полагаю, это всё, что она получит».
Он чопорно поклонился и отвернулся от стола, прохаживаясь между рядами стульев, прижав руку к боку, словно ожидая ощутить прежние муки. Он даже не видел выражения лиц – сочувствия, понимания и, возможно, стыда: он видел только дверь, которую уже открывал морпех в белых перчатках. Его собственные морпехи и матросы погибли в тот день – долг, который не сможет оплатить никакой меч чести.
В вестибюле было несколько человек. За ними он увидел падающий снег, такой чистый после того, что он пытался описать.
Один из них, гражданский, шагнул вперёд и протянул руку. Его лицо показалось ему смутно знакомым, но Адам понял, что они никогда не встречались.
Мужчина помедлил. «Мне очень жаль, капитан Болито. Я не должен задерживать вас дольше после того, что вы только что пережили». Он окинул взглядом комнату, где сидела женщина, пристально разглядывая их. «Моя жена, сэр».
Адам хотел уйти. Совсем скоро остальные будут толпиться вокруг него, поздравляя и восхваляя его подвиг, хотя раньше они с таким же интересом наблюдали бы за ним, стоящим перед остриём меча. Но что-то удержало его. Словно кто-то произнёс это вслух.
«Чем могу быть полезен, сэр?»
Мужчине было далеко за шестьдесят, но в его осанке чувствовались прямая и гордая осанка, когда он объяснил: «Меня зовут Хадсон, Чарльз Хадсон. Видите ли…» Он замолчал, пока Адам смотрел на него, его самообладание исчезло.
Он сказал: «Ричард Хадсон, мой первый лейтенант на «Анемоне». Он попытался очистить разум. Хадсон, который срезал энсина своим ремнём, пока сам лежал раненый и не мог пошевелиться. И снова он словно наблюдал со стороны, слушая, как говорят другие. Я приказал тебе сражаться с кораблём! Каждый отчаянный вздох терзал его рану, словно клеймо. И всё это время «Анемон» умирал под ними, даже когда враг хлынул рядом. И последние слова Хадсона перед тем, как Адама спустили в шлюпку. Если мы когда-нибудь снова встретимся…