Можно сказать, что расследование завершилось очень холодным и туманным вечером в начале февраля 1941 года в Эксмуре, у меня в мастерской на ферме «Ридд».

Мы с Молли – с июля она стала миссис Феррарз – развели небывало жаркий огонь в камине из булыжного камня (камин был такой большой, что через него проехал бы небольшой автомобиль). Весело горели поленья, бросая красновато-желтые отблески на коричневые балки и шторы затемнения на стеклянной крыше.

Молли сидела, скрестив ноги, на ярком индейском коврике, перед самым огнем, а я, расположившись напротив, покуривал излюбленную табачную смесь, изготовленную в лучших английских традициях. На мягком канапе лицом к камину развалился Г. М., старый маэстро собственной персоной. На выходные он приехал из Лондона, чтобы рассказать нам правду.

И вызванный ею шок еще не миновал.

– Том! – вскричала Молли. – Том, Том, Том!

– Выходит, – сказал я, – реконструкция доктора Люка соответствовала истине? Он догадался, каким образом были совершены убийства. Вот только…

На коленях у сэра Генри лежала рукопись доктора Люка. Г. М. взял ее и пролистал страницы, испещренные аккуратным мелким почерком и содержащие ту же информацию, что вы прочли в печатном виде.

– Видите ли, – Г. М. положил рукопись на канапе, – в этом манускрипте обо всем уже написано. Сам доктор со всей невинностью утверждает, что чем ближе человек, тем труднее понять, что у него на уме. Верные слова в отношении Алека Уэйнрайта. И еще более верные в отношении его собственного сына.

Любопытно, как о нем пишет доктор Люк. Внимательно изучите эти отрывки. Том присутствует едва ли не на каждой странице рукописи. Нам известно о его словах и поступках. Мы с легкостью представляем, что он за человек. Но старый доктор создавал этот текст вовсе не для того, чтобы познакомить нас со своим сыном.

Доктор Люк, как мы видим, даже не считал Тома действующим лицом этой истории. Том просто существует в качестве любимого предмета мебели и упоминается в тексте лишь потому, что доктор старается не упустить ни единой подробности. Но он никогда не наблюдает за сыном, не понимает его и даже не считает, что его нужно понять.

При первой встрече с Томом мы видим, как он защелкивает саквояж и читает страстную лекцию о глупцах, неосторожных настолько, что их любовные похождения становятся предметом сплетен. При последнем упоминании он сидит в столовой под сводом электрического света, эмоционально изможденный, с пустым взглядом и до предела натянутыми нервами. Старый доктор считает, что сын перетрудился, и отчитывает его за это.

Он ни разу не задумался о том, что живет под одной крышей с крепким, здоровым, но скрытным и сдержанным парнем, который настолько влюбился в Риту, что слетел с катушек. Узнав, что они собираются сбежать, Том убил обоих. И если подумать, то станет ясно, как вся история движется к неизбежной и трагичной развязке.

Г. М. постучал пальцем по рукописи.

– Должен признаться, – словно извиняясь, добавил он, – что понять доктора Люка очень легко. Случись нам описывать родных, мы сделали бы это так же, как старый доктор.

Дрова в камине весело потрескивали, но Молли зябко поежилась.

– Но что, скажите на милость, – спросила она, – привлекло ваше внимание к Тому?

– Ох, голубушка! Разве вы сами не поняли, что Том Кроксли – единственный персонаж во всей этой треклятой истории, которого можно счесть виновным? Это стало ясно еще во вторник вечером. Как говорится, конец – делу венец. – Тут Г. М. с недоумением посмотрел на меня. – Ну а вы, сынок? Вы-то догадались?

– Нет, будь я проклят!

– И все же скажите, – настаивала Молли, – почему вы предположили, что убийца – Том?

– Честно говоря, милочка, – Г. М. посмотрел на нее поверх очков, – на эту мысль меня натолкнули именно вы.

– Я?

– Угу. В понедельник, после встречи с вами и вашим стариком, мы с Крафтом и доктором Люком ехали по главной дороге, и Крафт спросил, что я о вас думаю, а я ответил, что вы мне очень понравились…

– Спасибо, сэр.

– …И добавил, что имею обыкновение не верить девицам, жарко заявляющим, что они вовсе не интересуются противоположным полом. Обычно это означает, что очень даже интересуются, но этого не показывают.

– Черт возьми, как вам не стыдно!

Молли покраснела едва ли не сильнее некоторых сегментов индейского коврика. Несмотря на любовь к надменным ухмылкам, приписанную мне в манускрипте доктора Люка, что беспокоит меня до сих пор, я все же позволил себе скромно улыбнуться, а Молли пересела ко мне на колени, после чего разрешила поцеловать себя при посторонних, что в глазах миссис Феррарз считалось проявлением самого разнузданного разврата.

– Хорош миловаться! – взревел Г. М., отгоняя вылетевший из камина клуб дыма. – Именно эти нежности и довели горемыку до крайности!

– Простите, – сказала Молли. – Продолжайте.

– В общем, я подумал о том молодом парне, что лечил мне палец. Том Кроксли. Вот и еще один фрукт, не считая вас, постоянно разглагольствующий о ненужности женского пола, будто самый настоящий монах-траппист. Мол, женщины – это хищницы. Женщины то, женщины сё… Этот парень был прирожденным холостяком, не стоит этого забывать, и, помимо прочего, врачом Риты Уэйнрайт. Ведь кто-то должен был выписать ей рекомендацию, раз уж доктор Люк отказался это делать. К примеру, разве Рита не была страшно расстроена, когда двадцать второго мая ворвалась в приемную доктора Люка и потребовала снотворного, хотя на самом деле надеялась получить рекомендацию для паспорта? Но с чего бы ей так волноваться? Доктор Люк спросил, почему она не пошла к Тому, и Рита не смогла найти вразумительного ответа. Должно быть, она понимала, что если не сможет обратиться с этой просьбой к доктору Люку, то без Тома не обойтись. А если так… Ох, глазоньки мои! Картинка начинает проясняться. Видите ли, мне совершенно не понравился один момент в разговоре доктора Люка с Алеком Уэйнрайтом в тот самый вечер, когда убили Риту и Салливана.

В приемной доктора Люка Рита поклялась, что никогда прежде не изменяла мужу, причем сказала это с самым невинным и непорочным видом. Доктор Люк, в свою очередь, сообщил об этом Алеку Уэйнрайту. И что сделал Алек? Правильно, он рассмеялся! И добавил: «Теперь я понимаю, почему она ничего не сказала». Наш озадаченный доктор совершенно не понял смысла этих слов. Но я, человек с чертовски подозрительным складом ума, сразу сообразил, что к чему. Что, если Том и Рита были любовниками?

Затем во вторник утром мы с ходу натолкнулись на объяснение одной мелочи, что не давала мне покоя с самого начала.

Вдруг Г. М. умолк.

Его взгляд стал пустым и рассеянным, будто им неожиданно завладела новая мысль. Он что-то пробормотал себе под нос, затем буркнул: «Прошу прощения» – и выудил из внутреннего кармана конверт, на котором стал записывать что-то огрызком карандаша.

– Ротбери. Роуфант, – приговаривал сэр Генри, вытянув шею, чтобы лучше видеть написанное. – Хм… Роксберг? Ройстон? Ругли? В Ругли жил Палмер-отравитель. Ага, ага…

Мы с недоумением смотрели на него.

Из вежливости Молли молчала, а я удивился настолько, что утратил дар речи. Наконец Г. М. задумчиво убрал конверт в карман и шмыгнул носом.

– Есть тут мелочь, что с самого начала не давала мне покоя… – продолжил он, свирепо нахмурив брови. – Этот убийца – кем бы он ни был и каким бы образом ни сделал то, что сделал, – совершил практически идеальное преступление. Во-первых, можно ставить пять к одному, что трупы унесет в море, после чего их никогда не найдут. А во-вторых, даже если найдут, положение вещей не сильно изменится. Если только никто не обнаружит пистолет, из которого их застрелили.

В таком случае зачем, зачем, ЗАЧЕМ этот тупица бросил пистолет на дороге общественного пользования? От этого у меня все мозги вывернулись наизнанку. Как ни посмотри, это совершенно бессмысленный поступок. Единственное разумное объяснение заключается в том, что убийца не собирался его выбрасывать. Другими словами, пистолет он потерял.

Во вторник утром мы с Крафтом пришли к Белле Салливан в дом доктора Люка, где эта малышка провела ночь с понедельника на вторник. Хотели расспросить ее насчет фотографий Барри Салливана. И мимоходом услышали то, от чего у меня мороз пошел по коже. В пиджаке Тома Кроксли продырявился карман, и девица предложила зашить прореху.

Сидевшая у меня на коленях Молли распрямилась так внезапно, что едва не обожгла щеку о мою трубку.

– Все это есть в рукописи, – добавил Г. М. – Ничего не подозревающий старик описал их разговор во всех подробностях.

Повторюсь, у меня мороз пошел по коже. Вот и еще одна улика против рехнувшегося бедолаги, что совершил эти убийства, а потом рыдал как ребенок у автомобиля своей жертвы. А затем, в самом скором времени, еще одно доказательство поставило в деле жирную точку.

Все мои умозаключения, черт бы их побрал, строились на предположении, что Рита и Барри собирались сбежать в Америку, прихватив с собой бриллианты Алека Уэйнрайта. Бриллианты были центром расследования, его сутью, но когда мы поднялись в спальню и открыли шкатулку из слоновой кости… Вот они, треклятые камушки, в натуральную величину, но вдвое прекраснее. Признаюсь, эта находка сразила меня наповал, пусть и ненадолго.

– Я так и не понял, в чем фокус с этими бриллиантами, – признался ваш покорный слуга. – Ведь именно они стали решающим аргументом на разбирательстве. Тут у нас до сих пор свято верят, что Рита и Барри покончили с собой. Если бы не бриллианты…

– Ох, сынок! – перебил меня Г. М. – Неужто не понимаете? Камешки оказались в шкатулке, потому что их кто-то вернул! – Здесь он склонился вперед. – Гляньте-ка. Что скажете насчет самого Алека Уэйнрайта? Разве он ничего об этом не говорил?

– Профессор Уэйнрайт покинул эти места, – ответила Молли, глядя в пол. – Он вообще ничего не говорил. Так или иначе, доктор Люк был его единственным другом. Профессор… Думаю, он примирился с этой трагедией. Но с войной примириться так и не смог.

Тем трижды пресловутым субботним вечером, сразу после того, как доктор Люк обнаружил следы, Алек бросился наверх. Проверить, на месте ли одежда Риты и бриллианты. Поняли? – На лоб сэра Генри легли глубокие морщины. – Одежду он увидел, но бриллиантов в шкатулке не оказалось. Поэтому он спустился на первый этаж с ключиком в руках. Теперь же давайте проследим за необычайными и весьма любопытными приключениями этого ключика.

Когда Уэйнрайт потерял сознание, доктор Люк машинально сунул ключик в карман и унес его с собой. Наутро вспомнил о нем – и что сделал? Отдал ключик…

– Своему сыну, – подсказала Молли. – Доктор Люк сам сказал мне об этом.

– Совершенно верно. Отдал ключик Тому. И попросил вернуть его Алеку. Том так и сделал, поскольку ключик мы обнаружили в руке у профессора. Не сказал бы, что это самый загадочный нюанс нашего следствия.

Но как обстояли дела в «Монрепо»? С позднего вечера субботы рядом с Алеком Уэйнрайтом беспрестанно находились две сиделки, дневная и ночная. Том Кроксли вернул ключик только в воскресенье утром, когда у обеих сестер был выходной.

– Если кто-то – то есть убийца – положил бриллианты обратно в шкатулку, это было сделано в промежутке между воскресным утром и ранним вечером вторника. Но кто мог это сделать? Здесь мы подходим к показаниям медсестер, на первый взгляд скудным, но весьма красноречивым. Обе сиделки сказали, что никто, вообще никто не входил в комнату, где лежал больной. Ни днем ни ночью. Гори оно все синим пламенем, мне ли об этом не знать? Ведь в спальню не впустили даже полицию!

Но понятие «никто», естественно, не относится к лечащему врачу. Ведь доктор Люк пишет, что Том Кроксли навещал Алека дважды в день. Если там не было никого, кроме врача, только он мог положить бриллианты на место. Вывод напрашивается сам собой, верно? И нет ничего проще. В каком случае сиделка рискнет покинуть пациента в столь тяжелом состоянии? Только если врач велел ей за чем-то сходить и пообещал, что сам присмотрит за больным.

Том Кроксли знал, что Алек Уэйнрайт разорен. И что от голодной смерти его отделяло совсем немного. Откуда он это знал? Потому что об этом рассказал доктор Люк. Загляните в рукопись. Это произошло в субботу, после утреннего разговора между доктором Люком и Алеком Уэйнрайтом, во время которого они условились о вечерней встрече.

Тому нравился Алек, и сын доктора Люка изводился от чувства вины. Он же не плотоядное чудище, а горячий тридцатипятилетний парень, целиком и полностью свихнувшийся на Рите Уэйнрайт. Ему, как и отцу, было плевать на деньги. Это подтвердит суперинтендант Крафт. И Том точно не нашел бы применения пяти-шести тысячам фунтов в бриллиантах, сворованных из багажа тех, кого он убил в «Прибежище пиратов».

Выбрасывать их в море вместе с чемоданами было незачем. Ведь в этих бриллиантах нуждался муж Риты. Поэтому Том вернул их. Предположу, что Рита забрала только драгоценности, а синие бархатные футляры оставила в спальне. Тому оставалось лишь сложить их в карман, войти в спальню, отослать сиделку прочь, открыть шкатулку соответствующим ключиком и разложить украшения по местам. Раз – и готово.

Теперь вы понимаете, почему я сказал, что Том Кроксли – единственный, кто мог бы оказаться виновным. Ведь только у него была возможность вернуть бриллианты в шкатулку. Возражения?

Возражений у нас не было.

Молли снова села на коврик, скрестив ноги. Огонь разгорелся сильнее прежнего, превратившись в потрескивающий столб пламени, озарявший все уголки старой каменной мастерской. Лицо Молли порозовело, и ей пришлось прикрыть глаза рукой.

– Сент-Ив, Салташ, – задумчиво вещал тем временем Г. М. – Скарборо. Скантроп. Седжмур. Саутенд. Саттон Колдфилд… где утопили ту девицу из Ашфорда…

Мне пришлось прервать его бормотание, что бы оно ни значило.

– Послушайте, маэстро… – начал я, но сэр Генри перебил меня.

– Теперь вы сможете, – сказал он и злобно зыркнул на нас с Молли, – додумать подробности самостоятельно. Загадочным любовником Риты, тайно встречавшимся с ней в комнате над мастерской, был Том Кроксли. Именно его, – сэр Генри посмотрел на Молли, – вы едва не узнали тем апрельским вечером, когда Рита вылетела из переулка на своем «ягуаре». Как вы описали ее после этого происшествия? – Он пролистал рукопись. – Ага… «Вид у нее был… скажем так, взъерошенный и безумный. А выражение лица такое страдальческое, будто она ненавидела сама себя».

Ясное дело, ненавидела. Ведь Том не был красавчиком. Белла Салливан назвала его мерзким сукиным сыном. Но подозреваю, что он вполне устраивал Риту, пока на горизонте не объявилась ее главная страсть. Барри Салливан.

Тогда-то этой мученице и впрямь стало худо, а Том страдал, наблюдая, как она все сильнее сходит с ума по Салливану, и ничего не мог с этим поделать. Кульминация случилась в конце мая, когда Рита, отдавшись на милость Тому, изнывавшему от горя, пришла к нему за рекомендацией для паспорта, необходимого, чтобы сбежать вместе с Салливаном.

Это стало последней каплей.

Тому не составило труда выпытать у Риты всю историю. Понятно, что взбалмошную, мечтательную, романтическую натуру вроде Риты Уэйнрайт легко одурачить, просто сказав что-то вроде: «Да, малышка, вверяю тебя более достойному человеку, и храни Господь вас обоих». Ведь именно это Рита и ожидала услышать от Тома.

– Да, – коротко ответила Молли и поджала губы.

– Поскольку именно так с ней обращался Алек, – продолжил Г. М., – причем до самого конца. В глазах у нее, наверное, стояли слезы благодарности; не исключаю, что она целомудренно поцеловала Тома и сказала, какой он великодушный. Но великодушным он не был. Ох, глазоньки мои, о нет! Он был обычным человеком, причем слегка чокнутым.

Он узнал о фокусе с садовым катком: где, когда и в котором часу все произойдет. Почему бы и нет? Ведь для беглецов он был самоотверженным другом. И его отсутствие поздно вечером не вызвало бы ни у кого подозрения, поскольку сельским врачам такое свойственно.

В субботу вечером – точно не скажу когда, но незадолго до часа ночи – он выехал к Пекарскому мосту. Оставил машину в переулке, а сам отправился к входу в «Прибежище пиратов» и спустился в тоннель, пряча за спиной краденый пистолет. Том шел прощаться.

Рита и Барри только что закончили переодеваться после заплыва. У них не было причин подозревать Тома. Не переводя дыхания, они готовились сделать рывок в новую жизнь. Том надел перчатку, чтобы не травмировать ладонь. Быть может, он побледнел, а кожа на желваках натянулась, но в свете свечи этого не заметишь. Он подошел к Рите и выстрелил ей в сердце. Салливан – наверное, он застыл как вкопанный – почувствовал, как пистолет уперся ему в грудь.

Г. М. сделал паузу.

В моем воображении раздались отзвуки выстрелов.

– Том сбросил трупы в море. Следом отправились чемоданы и все остальное, кроме бриллиантов и паспортов. Одежда без бирок никого не заинтересует, но паспорта – дело другое. Их Том забрал с собой, но забыл о купальных костюмах, спрятанных в расщелине, а также не нашел одной гильзы. Наконец он сунул пистолет в карман и направился к машине.

– Но зачем забирать пистолет с собой? – вмешался я. – Почему бы не выбросить его в море?

– Ох, сынок! – Г. М. посмотрел на меня поверх очков. – Если тела когда-нибудь найдут, все должно было выглядеть так, будто Рита и Салливан застрелились на краю «Прыжка влюбленных» – верно?

– Ну да…

– Но у пистолетов имеется скверная особенность. Они камнем идут ко дну. Если бросать пистолет в море, то где-нибудь рядом с «Прыжком влюбленных», но никак не в полумиле от него. И вот тут Тому сильно не повезло, случилось то, что поставило крест на всей затее с идеальным преступлением. Той же ночью – наверное, когда Том садился в машину – пистолет выпал у него из кармана. А парень так нервничал, что не заметил этого.

Г. М. вынул сигару изо рта и повертел ее в пальцах.

– Ну что ж… Теперь Тому предстояло избавиться от машины Салливана. Но он не рискнул браться за это в ту же ночь, поскольку вскоре на дорогах должны были появиться фараоны, да и нашему молодому доктору не мешало бы показаться дома.

Он не знал, что Рита и Салливан не закрыли дверь мастерской и машина осталась у всех на виду. На следующий день в деревню ураганом примчалась Белла Салливан, увидела знакомый автомобиль и остановилась. Вечером Том отправился в мастерскую, терзаясь такими угрызениями совести, что едва не утратил рассудок, а затем произошел эпизод с трясиной.

Вне всяких сомнений, свою машину он заранее оставил неподалеку от намеченной трясины, а потом отправился за машиной Салливана. И должно быть, обмер от ужаса, когда увидел, как на заднее сиденье с криками выбралась какая-то девчушка.

Кстати говоря, вы разглагольствовали насчет тех, кто знает Эксмур в достаточной мере, чтобы избавиться от машины. Крафт грешил на доктора Люка, доктор Люк – на вас, молодой человек, и никому не пришло в голову, что если отец знаком с Эксмуром по работе, то и его коллега-сын тоже будет знать эту местность.

Итак, после того как Белла Салливан выпрыгнула из машины, она лишилась чувств. Том не знал, что делать. Угрызения совести накрыли его похлеще белой горячки. И он не собирался добавлять себе проблем. Все произошло в темноте, и девушка не узнала бы его, даже случись им встретиться снова.

Но что с ней делать? Том не мог заявить, что «нашел» ее, не объяснив, как сам оказался в этом болоте, – а его, пожалуй, спросили бы, причем не без любопытства, что он вообще там делал. Поэтому он уложил девушку к себе в машину. Отвез ее обратно в мастерскую. Перенес в комнату на втором этаже – по старой памяти у него сохранился ключ, – где хотя бы имелась кровать. И запер, не сомневаясь, что у Беллы, когда она проснется, хватит ума вытолкнуть ключ из скважины и выудить его из-под двери.

Но он ошибся. Девица тоже потеряла голову.

Должно быть, на следующий день Том перенес еще один шок, увидев у себя дома нежданную гостью.

Доктор Люк, хоть и безотчетно, описывает ситуацию в весьма любопытном ключе. «Сыну, – говорит он, – она понравилась, и его нравоучения приняли совершенно невыносимый характер». Нравоучения? Невыносимый характер? Том был напуган. Прислушайтесь к его тону! И это человек, излагающий подробности вскрытия и одновременно жующий хлеб с маслом! Но как только Белла заводит речь о травмах Риты Уэйнрайт, у Тома пересыхает в горле.

Теперь ему осталось лишь нанести еще один визит в «Прибежище пиратов» и выяснить, что стало с ненайденной гильзой. К тому времени – позвольте повторить – он миновал фазу банального раскаяния и теперь страшно боялся за свою шкуру.

Во-первых, найдены трупы. Во-вторых, найден пистолет. В-третьих, фараоны подозревают, что дело нечисто. Если в пещере обнаружат еще одну мелочь, Тому конец.

Но в понедельник ночью съездить туда не получилось. Почему? Потому что у них гостья, Белла Салливан, и все засиделись допоздна. Да, ее усыпили снотворным, но возбужденный старик-отец почти не спал, и Том не мог выйти из дома. Оставалась ночь со вторника на среду. Ночь перед разбирательством.

Где Том раздобыл второй пистолет? Этого я сказать не могу. Рискну предположить, что пистолетов у него было несколько, чтобы выбрать наиболее подходящий для убийства. Как сказал отец Молли, в наше время их едва ли не больше, чем кустов крыжовника. Той ночью, когда Том отправился в «Прибежище пиратов», он не был настроен на шутки. Нет, он приготовился пролить кровь.

Натянув юбку на колени, Молли громко возразила:

– Но Том Кроксли не стал бы стрелять в собственного отца!

– Хо-хо, – усмехнулся Г. М., да так безрадостно, что от него в ужасе разбежались бы все малые дети. – Том не имел ни малейшего понятия, что у него на мушке окажется родной папаша.

Если отец не понимал сына, представьте, насколько сын не понимал отца. Говорят, такое бывает в самых крепких семьях. Для доктора Тома доктор Люк был дряхлым стариком, которому только и осталось, что сидеть на солнышке, дышать с присвистом и выслушивать нотации о недоеденной овсянке. – Тут физиономия сэра Генри приобрела кровожадный вид. – С кем Том не ожидал встречи в пещере, да еще в час ночи, так это со своим стариком.

Что он увидел издали, да еще и в неярком свете свечи, так это согбенную спину человека с купальными костюмами в руках. Том уже догадался, что в пещере кто-то есть. Ведь он видел стоявший неподалеку автомобиль, хотя не стал приближаться, чтобы взглянуть на номерной знак.

– А потом?

– А потом он совершенно потерял голову. Пару раз выстрелил наугад и промахнулся. Но человек все равно завалился на пол в полоске лунного света, что лился из выхода к морю. Ну а теперь, – с подчеркнутым достоинством добавил Г. М., – поговорим обо мне.

Какое-то время он крутил сигару в пальцах, но теперь снизошел до того, чтобы сунуть ее в рот, всем видом показывая, что ему не мешало бы закурить. Я взял из камина горящую ветку – пожалуй, довольно большую – и вежливо протянул ее в направлении сэра Генри. Вернее сказать, его лица.

Наверное, это был не самый разумный поступок, поскольку он спровоцировал вспышку гнева, во время которой Г. М. осведомился, не возомнил ли я себя треклятым укротителем львов, а также спросил, нет ли у меня привычки растапливать кухонный очаг зажигательными бомбами, но через некоторое время Молли сумела его успокоить.

– Когда во вторник мы обнаружили, что бриллианты лежат в шкатулке, – продолжил он после наших уговоров, – я понял, что дело раскрыто. Тем, кого мы искали, был Том Кроксли. Вне всяких сомнений.

До того момента полной уверенности у меня не было. И я все еще не раскусил механизм фокуса с левитацией Риты и Салливана. Но когда ближе к вечеру мы авансом выплачивали штраф Вилли Джонсона – в конце концов, разве бедняга виноват, что своим грандиозным появлением я навеял на него мысли об императоре Нероне? – я узнал о садовом катке. И все встало на свои места.

Признаюсь, сынок, мне сделалось не по себе.

Скверная история, подумал я, как и все в этом мире. И что мне с этим делать? Вот отец, честнейший и благороднейший старик из всех, кого я знаю. Он твердо намерен разгадать эту загадку. И в случае успеха выяснит, что убийца – его собственный сын, которым доктор Люк гордится так, что при каждом упоминании о Томе вы буквально слышите, как пуговицы трещат у него на груди.

Не смейте думать, что я действовал из сочувствия к ближнему своему. Сочувствие мне чуждо. Р-р-р! – Г. М. подался вперед, глядя нам обоим в глаза. – Но я решил, что будет уместно подкупить команду рыболовецкого судна, чтобы, во-первых, забрать этот чертов каток с подножия утеса, а во-вторых, сделать так, чтобы означенные рыбаки держали рот на замке. Допускаю, что теперь меня будут шантажировать до гробовой доски.

Я надеялся, что доктору не удастся докопаться до сути. Но эти надежды пошли прахом, когда он позвонил мне посреди ночи.

Что хуже всего, вы двое обжимались в машине до трех утра…

Молли безмятежно улыбнулась.

– Маэстро, – сказал я, – из месяца в месяц я без конца уговаривал эту девушку пренебречь треклятыми принципами ее треклятого папаши. Хотел, чтобы она связала судьбу с человеком вроде меня, беспечным представителем богемы, кто не ложится спать до полуночи. И знаете, что на нее подействовало?

– Да ну тебя! – отмахнулась Молли.

– Философия Беллы Салливан. Впервые в жизни эта девушка обвела глазами родной дом и подумала: какого черта? Говорят, теперь у Беллы есть парень. Желаю ей всего самого наилучшего. Она мне очень помогла.

И снова Молли безмятежно улыбнулась.

– Чушь, – объявила она. – Я спросила доктора Люка, нормально ли это, и он сказал, что нормально. Вот я и приняла решение. Отец был страшно недоволен. Но, – добавила Молли, – какого черта? Если бы не бедный доктор Люк…

– Говорю же, милочка, это была трагедия, – тихо перебил ее Г. М. – И ничто иное. Но все могло сложиться куда трагичнее, если бы Том Кроксли, стреляя вслепую, попал бы в своего отца.

А меня, черт побери, оставили в совершенно беспомощном состоянии. Я никак не мог помешать доктору в его расследовании. Разумеется, я прекрасно понимал, куда он намерен поехать. Я же говорил и ему, и Крафту, что вы мне все уши прожужжали этими пещерами; и «Прибежище пиратов» отлично вписывалось в общую картину.

Инвалидное кресло никуда не годилось, поскольку, когда вы, ребятки, пытались сбросить меня с утеса, моторчик приказал долго жить. Поэтому я пошел пешком. А когда пришел…

Вы уже поняли, как все было, верно? Том ускользнул из дома раньше отца. Кроксли-старший мчался к «Прибежищу пиратов» как умалишенный, чтобы успеть добраться прежде, чем начнет действовать снотворное, и обогнал машину сына, не узнав ее. А Том тоже не понял, что его обогнал собственный отец.

Когда он выстрелил, стоявший перед ним человек упал. Но доктор Люк успел достать фонарик, луч которого осветил ему лицо, прежде чем старик лишился чувств.

Когда я добрался до пещеры, а это произошло существенно позже, ничего не соображавший Том сидел у входа в тоннель под луной, схватившись за голову. Видите ли, он решил, что убил отца.

Г. М. несколько раз пыхнул сигарой, но та, похоже, не доставила ему удовольствия. Он откашлялся.

– Мы с ним вернулись в пещеру и обнаружили, что на докторе Люке нет ни царапины. Он попросту отключился под действием секонала. Мы с Томом почти не говорили. Я не сказал, что все знаю, но он понял это без слов. Я велел ему помочь отнести доктора Люка в его машину, а самому садиться в свою и мчать домой. Незаметно войти и никому не рассказывать, что ночью он выходил из дома.

– Но Том, – предположила Молли, – все же успел избавиться от гильзы и купальных костюмов?

– Ну уж нет, – фыркнул Г. М. – Это я от них избавился. Купальник и плавки бросил в море – если их вынесло на берег, девонские ханжи, наверное, пережили самый натуральный шок, – а гильзу нашел в кармане доктора Люка и оставил себе.

Отвез его домой, а остальное вам известно. Ему не удалось узнать человека с пистолетом. Тот стоял слишком далеко. А потом, слава богу, он не смог доказать, что тех двоих убили.

Повисла долгая неуютная пауза. Все мы думали об одном и том же, но никто не решался подать голос.

– Вы, конечно, слышали… – начала Молли.

– О смерти доктора Люка… – подхватил я.

– В Бристоле…

– Угу, – подтвердил Г. М., сердито глядя в пол. Казалось, он шевелит пальцами ног в туфлях. – Знаете ли, мне было немного жаль об этом услышать.

– Он поехал туда на один день, – произнесла Молли. – В гости к другу. Он не должен был оставаться там. Не должен.

Что до меня, я не мог смотреть им в глаза.

– Через неделю после смерти отца, – сказал я, – Том ушел в армию. Мы, конечно же, так и не догадались… – Я помолчал. – Он теперь в Ливии.

– Нет, сынок, – покачал головой Г. М. – Это не так. Я видел заметку в «Газетт». Собственно, поэтому и приехал. Томас Л. Кроксли награжден крестом Виктории. Посмертно. Это высшая награда за храбрость. – После паузы он добавил: – В жилах членов этой семьи текла достойная кровь. Хотя один из них и стал убийцей.

Снова долгая тишина.

– В следующем месяце, – заметила по прошествии некоторого времени Молли, – Пол уходит на фронт.

– Да ну? В какие войска?

– В полевую артиллерию, маэстро. Что тут скрывать… А Молли, разумеется, с ее навыками машинистки…

– Все мы куда-нибудь отправимся, – сказала Молли. – Неизвестно, куда и зачем, но тем не менее. А куда отправитесь вы, сэр Генри?

Г. М. швырнул сигару в камин. Откинулся на спинку канапе, опустил уголки рта, сложил руки на толстом пузе и принялся крутить большими пальцами.

– Я? – тоскливо переспросил он. – Я отправляюсь всего лишь в палату лордов. – И задумчиво продолжил: – Тонтон, Таклбери, Твид, Таттерсол, Тротлботтом, Твист…

– Погодите, маэстро! В палату лордов? Мои поздравления!

– Поздравления?! – взревел Г. М. – Эти мерзавцы, эти вероломные подонки уже несколько лет пытались спихнуть меня с моего кресла. И наконец-то у них это получилось. В следующем почетном списке меня откомандируют в палату лордов!

– Но, – спросил я, – что за славный перечень железнодорожных рейсов вы декламируете почти весь вечер?

– Мне надо выдумать титул, – объяснил Г. М., недовольно покачивая головой. – Надо сказать, что за титул я хочу… Хочу! Чтобы мне выдали соответствующую грамоту! Хоть один из перечисленных вам понравился?

– Лорд Таклбери… – повторила Молли. – Или Тиклбури… Нет, мне они не нравятся.

– И мне, – признался Г. М. – Пытаюсь выдумать что-нибудь приличное, чтобы меня не корежило при каждом упоминании. Дайте свечу. Пора на боковую.

Я протянул ему свечу и зажег ее куда менее эффектно, чем сигару. Лицо сэра Генри озарил язычок пламени. Казалось, нашего гостя терзают чувства, непостижимые для простых смертных.

– Вот увидите! – вдруг прорычал он, сердито тыча в мою сторону пальцем. – Я еще принесу пользу этой треклятой стране. Вот увидите!

Затем он кашлянул, с подозрением посмотрел на меня и Молли, отвел свечу подальше от лица и, бормоча под нос какие-то имена, тяжело побрел по коридору к себе в комнату.