У хозяев Гулливера была дочка – хорошенькая, ласковая и смышленая девочка.

Ей было уже девять лет, но для своего возраста она была очень маленькая – всего в какой-нибудь трехэтажный домик, да и то без всяких флюгеров и башен.

У девочки была кукла, для которой она шила нарядные рубашечки, платья и передники.

Но, с тех пор как в доме появилась удивительная живая куколка, она и смотреть больше не хотела на старые игрушки.

Свою прежнюю любимицу она сунула в какую-то коробочку, а ее колыбельку отдала Гулливеру.

Колыбельку днем держали в одном из ящиков комода, а вечером ставили на полку, прибитую под самым потолком, чтобы крысы не могли добраться до Гулливера.

Девочка смастерила для своего «грильдрига» (на языке великанов «грильдриг» значит «человечек») подушку, одеяльце и простыни. Она сшила ему семь рубашек из самого тонкого полотняного лоскутка, какой только могла найти, и всегда сама стирала для него белье и чулки.

У этой девочки Гулливер стал учиться языку великанов.

Он показывал пальцем на какой-нибудь предмет, и девочка несколько раз подряд внятно повторяла, как он называется.

Она так заботливо ухаживала за Гулливером, так терпеливо учила его говорить, что он прозвал ее своей «глюмдальклич» – то есть нянюшкой.

Через несколько недель Гулливер стал понемногу понимать, о чем говорят вокруг него, и сам с грехом пополам мог объясняться с великанами.

А между тем слух о том, что его хозяин нашел у себя на поле удивительного зверька, распространился по всем окрестностям.

Говорили, что зверек крошечный, меньше белки, но с виду очень похож на человека: ходит на двух ногах, стрекочет на каком-то своем наречии, но уже немного научился говорить и на человечьем языке. Он понятливый, послушный, охотно идет на зов и делает всё, что ему приказывают. Мордочка у него беленькая – нежнее и белее, чем лицо у трехлетней девочки, а шерстка на голове шелковистая и мягкая, как пух.

И вот в один прекрасный день в гости к хозяевам приехал их старый приятель.

Он сразу же спросил у них, правда ли, что они нашли какого-то удивительного зверька, и в ответ на это хозяева велели своей дочке принести Гулливера.

Девочка побежала, принесла Гулливера и поставила его на стул.

Гулливеру пришлось показать всё, чему научила его Глюмдальклич.

Он маршировал вдоль и поперек стола, по команде вынимал из ножен свою шпагу и вкладывал ее обратно, кланялся гостю, спрашивал у него, как он поживает, и просил приходить почаще.

Старику понравился диковинный человечек. Чтобы получше разглядеть Гулливера, он надел очки, и Гулливер, взглянув на него, не мог удержаться от смеха: очень уж похожи были его глаза на полную луну, когда она заглядывает в каюту через круглое корабельное окошко.

Глюмдальклич сразу поняла, что так рассмешило Гулливера, и тоже фыркнула.

Гость обиженно поджал губы.

– Очень веселый зверек! – сказал он. – Но мне кажется, для вас будет выгоднее, если люди станут смеяться над ним, а не он будет смеяться над людьми.

И старик тут же посоветовал хозяину отвезти Гулливера в ближайший город, до которого было всего полчаса езды, то есть около двадцати двух миль, и в первый же базарный день показать его там за деньги.

Гулливер уловил и понял всего несколько слов из этого разговора, но он сразу почувствовал, что против него что-то затевается.

Глюмдальклич подтвердила его опасения.

Обливаясь слезами, она сказала, что, видно, папа и мама опять хотят поступить с ней так же, как в прошлом году, когда они подарили ей барашка: не успела она его откормить, как они продали его мяснику. И нынче то же самое: они уже отдали ей Грильдрига совсем, а теперь собираются возить его по ярмаркам.

Сначала Гулливер очень огорчился – ему обидно было думать, что его хотят показывать на ярмарке, как ученую обезьяну или морскую свинку.

Но потом в голову ему пришло, что, если он будет безвыездно жить в доме у своего хозяина, он так и состарится в кукольной колыбельке или в ящике комода.

А во время странствований по ярмаркам – кто знает? – судьба его может перемениться.

И он с надеждой стал ожидать первой поездки.