В 1653 г. в жизни Мадлен де Скюдери произошло несколько значимых событий. Во время поездки в загородный дом своей подруги, госпожи Арагонне («Филоксены»), она свела знакомство с Полем Пелиссоном (1624–1693), только что закончившим работу над «Историей Французской академии» (1653). Появление нового персонажа в окружении сестры не обрадовало Жоржа де Скюдери, считавшего, что автор «Истории» отозвался о нем недостаточно хвалебно (собственно говоря, Пелиссон лишь заметил, что из так называемого спора о «Сиде» победителем вышел Корнель). Обида Жоржа не позволяла Мадлен принимать провинившегося историка у себя, но они виделись в доме ее подруги, госпожи Боке («Ажеласт»). Впрочем, это препятствие вскоре исчезло, поскольку по завершении Фронды Жорж де Скюдери, слишком гласно поддерживавший интересы клана Конде – Лонгвилей, почел за лучшее на время покинуть Париж. Мадлен с ним не поехала, тем самым начав новый жизненный этап, ознаменованный большей степенью творческой и личной самостоятельности. Ее «Субботы», на которые собирались соседские дамы и молодые магистраты, постепенно приобрели известность за пределами квартала Маре. Когда к кружку присоединился автор «Истории Французской академии», то у его участников вполне естественно возникла идея сделать «Аканта» летописцем субботних собраний. Как и подобает историку, он должен был отбирать и комментировать документы, имевшие непосредственное к ним отношение.

Коллекционирование – одно из увлечений эпохи[225]. Оно могло принимать разные формы: кардинал Мазарини коллекционировал книги (во время Фронды его библиотека была разграблена, но потом восстановлена) и произведения искусства (после его смерти они перешли к супругу его племянницы, Гортензии Манчини, который собственноручно разбил все обнаженные статуи, считая их непристойными). Мадмуазель собирала портреты предков. Ученые – редкости и диковинки, начиная от античных монет и медалей вплоть до чучел экзотических животных. Впрочем, в последнем случае коллекционирование приобретало практический уклон, не просто удовлетворяя вкус к необычному, но служа основой для научных изысканий. Безусловно прагматический смысл имело собирание архивов. Если в более ранние эпохи им занимались знатные семьи, заинтересованные в сохранении документальных подтверждений своих прерогатив, то в XVII столетии оно попало в поле зрения государства. Кардинал де Ришелье, а затем Кольбер следили за тем, чтобы важнейшие собрания документов оставались во владении государственных институтов, а не переходили к потомкам того или иного министра, считавшего их своей личной собственностью. Эта тенденция способствовала развитию так называемой «антикварной» истории, ориентированной на собирание и обработку документов, относящихся к национальному прошлому, и тем отличавшейся от различных видов нарративной истории, где на первом плане было повествование, а не свидетельства. Для таких людей, как Поль Пелиссон, Валантен Конрар, Жедеон Таллеман де Рео, и ряда других собирание документов было способом утверждения групповой (внеинституциональной) идентичности. Конрар коллекционировал тексты, ходившие по рукам в рукописном виде. Таллеман де Рео, помимо этого, записывал анекдоты и сплетни, а также песенки, которые распевали парижане: многие из них были сочинены на злобу дня и служили своеобразным средством массовой информации. Поль Пелиссон вел «Субботние хроники», отбирая для них наиболее примечательные письма и литературные опусы, которыми обменивались члены кружка.

С современной точки зрения «Субботние хроники» трудно назвать коллекцией подлинных свидетельств. В полном соответствии с архивной практикой той эпохи Пелиссон (вернее, его секретарь) копировал документы, снабжал их необходимым комментарием и избавлялся от оригиналов. Затем манускрипт был переплетен в голубой бархат (поклон «голубой комнате» госпожи де Рамбуйе) и в таком виде дошел до нашего времени. Как справедливо замечают публикаторы, статус «Субботних хроник» определить сложно: в качестве коллекции – это подлинное свидетельство той эпохи. Но все входящие в нее документы, строго говоря, не аутентичны (вернее, мы не можем убедиться в их аутентичности), поскольку с большой долей вероятности подвергались правке и купированию. Кроме того, они выстроены в определенный сюжет, развивающийся по законам романной интриги (справедливости ради напомним, что один из первых французских романов в письмах, «Португальские письма» Гийерага, появится позже, в 1669 г.). Иными словами, «Субботние хроники» представляют нам тот образ круга госпожи де Скюдери, какой она хотела донести до потомков.

Основная составляющая «Субботних хроник» – письма «Сафо», «Аканта» и еще нескольких участников кружка. В эпоху, когда новости распространялись изустно, переписка во многом заменяла газету. Скажем, когда госпожа де Севинье писала дочери в Прованс или Бюсси-Рабютену в Бургундию, то она обязательно сообщала последние известия, придворные сплетни и даже мелкие события из жизни знакомых. Ей было хорошо известно, что эти письма будут читаться вслух, частично копироваться и расходиться по рукам окружения ее корреспондентов. Переписка «Сафо» и «Аканта» тоже предназначалась для сторонних глаз, но ее циркуляция была ограничена кругом посвященных – тех самых «нежных друзей», в число которых стремился попасть «Акант». В письмах фиксировались и оттачивались удачные выражения, найденные в устной беседе. Письменная форма позволяла приблизиться к тому идеалу, который был создан для живого разговора, но не всегда оказывался достижим в устной речи, – к идеальному сочетанию естественной непринужденности и изощренной продуманности каждого слова. В этом смысле переписка была даже предпочтительнее непосредственного общения. Таллеман де Рео рассказывает, что маркиза де Сабле и графиня де Мор, бывшие подругами, соседками и дамами в высшей степени утонченными, предпочитали переписываться, посещая друг друга лишь в крайних случаях[226]. А в письмах «Аканта» несколько раз проскальзывает неуверенность в возможностях живой речи, которая не позволяет четко сформулировать все необходимые идеи, поэтому его встречи с «Сафо» нередко оказываются продублированы записками.

За пределами XVII столетия «Субботние хроники» ожидала достаточно причудливая судьба. Манускрипт в голубом бархатном переплете был известен собирателям исторических редкостей, которых было немало в XIX в. В 1902 г. выдержки из него были опубликованы исследователем Луи Бельмоном, после чего рукопись таинственным образом исчезла и долгое время считалась утерянной, пока в 1977 г. не была приобретена с торгов библиотекой Арсенала, где с тех пор находится на хранении. В 2002 г. в свет вышло ее первое полное комментированное издание.

Субботние хроники[227]

Сафо – Аканту[228]

Ваше счастье, что по известной причине* вы не входите в число моих нежнейших друзей и что вы обещали провести вечер именно с господином Конраром[229]. Иначе бы вам пришлось выслушать необычайные укоры. Право, сударь, неужто вы полагаете, что раз вы оказались перед необходимостью не сдержать слово, то я одобрю, если вы не сдержите его мне, а не кому-то другому? Не знаю, были ли у вас возлюбленные столь мягкого нрава, чтобы прощать подобные вещи. Но знаю, что среди моих нежных друзей нет таких, от которых я согласилась бы это терпеть. Но раз по вине прекрасной Альфизы[230] состояние вашего сердца не позволяет вам быть у меня на хорошем счету и в таком случае сегодня оказаться на плохом, – и раз я решила всегда и во всем уступать господину Конрару, то дозволяю вам посвятить этот день ему. Я даже сожалею, что не могу послать вам письмо, которое вы желали видеть: я должна выйти с госпожой де Пенн[231], в присутствии которой пишу вам, и потому не могу сейчас привести его в такое состояние, чтобы вы могли его прочитать. Так что, извините, оставим это до завтра, я же благодарю вас за приятный сонет к Медианту[232], хотя сейчас я более расположена вас отчитать, нежели похвалить.

* [Приписка на полях]: Причина такова: она винила Аканта в любви к Альфизе и говорила, что влюбленный не может быть в числе ее нежнейших друзей, ибо она не желает занимать второе место в сердцах тех, кого нежно любит.

Акант – Сафо

Хотя я надеюсь иметь сегодня честь видеть вас в одиннадцать и нынче – обычный день наших собраний[233], не могу удержаться и не написать вам эту записку.

и все же вы угрожаете влюбленным самой жестокой казнью – что бы они ни предпринимали, им никогда не оказаться в числе ваших нежнейших друзей. Наверно, те, кто весь век проводит в Швеции или в Лангедоке[234], способны прочесть эти слова без содроганий. Но когда видишь Сафо раз в неделю, когда имеешь перед глазами тех, кого она награждает этой нежной и истинной дружбой, когда знаешь ей цену, как знаю я, – тогда, скажу вам, мадмуазель, это невыносимо; и сам Амур – я говорю о Любви в гневе, со всеми стрелами, ей данными, будь они из свинца (как вам известно, эти самые острые), – не столь грозен и непреклонен. Возможно ли, что справедливейшая в мире особа тут оказалась несправедлива? Что она пожелала лишить прекрасную Альфизу единственного слуги, тогда как та хотела бы принести ей в дар тысячу и всегда отзывается о ней с беспредельным почтением? Что она столь жестоко карает меня за невольный промах? Что она в прозе запрещает мне то, что позволила в стихах? Что ее куплет оказался всего лишь песенкой? Нет, я не желаю этому верить и полагаю, что вы ищете способ отказаться от оговоренных шести месяцев**, воспользовавшись привилегией вашего племени[235], и потому схватились за этот предлог, видя, что другого я вам не дам. Но что бы вы ни делали, мадмуазель, уверяю вас, моя дружба не менее упорна, чем любовь. Надеюсь, она представит столько доказательств своего величия, искренности и нежности, что в конце концов вы устыдитесь не воздать ей по заслугам, пусть не через шесть месяцев, так через шесть лет. Но, умоляю, лучше не так долго. Это слишком длительный срок для желания, подобного моему. Вместо наших раздоров давайте лучше установим доброе согласие между вашей дружбой и моей любовью. Этот Амур – послушное дитя, он позволит дружбе собой руководить, будет ее почитать и воздавать ей почести, признает ее законы и, возможно, свершит более своих братьев, дабы избежать вашей немилости. Я призываю на помощь прелестную Ажеласт[236] и, если пожелаете, прошу ее рассудить, сколь обоснованно мое предложение. Но, мадмуазель, я изъясняюсь с недостаточным почтением, между вами и мной не может быть суда, подданный не вступает в переговоры с монархом. И вы, мадмуазель, поступите так, как пожелаете. Но и я буду делать, что пожелаю, а я желаю вас чтить, уважать и почитать более, нежели на это способны ваши нежные друзья и в настоящем, и в будущем. Я мог бы сказать и больше, но ящик для писем*** открывают в восемь часов, и я хочу послать эту записку через его посредство.

* [Приписка на полях]: В предшествовавшую этой записке Субботу, после того как под аккомпанемент теорбы было исполнено несколько арий, Сафо стала побуждать Аканта, чтобы тот прочел вслух элегию, сочиненную им для Альфизы. Он сперва отказывался, не желая читать свои стихи перед всей компанией. При этом он ссылался на то, что Сафо, не допускавшая влюбленных в число своих нежных друзей, выслушав элегию, будет чуть меньше его любить. Сафо тут же сочинила куплет на мотив одной из прозвучавших арий:

Акант немедленно ей ответил:

 ** [Приписка на полях]: Об этих шести месяцах говорилось выше, в одном из предшествующих писем[237].

*** [Приписка на полях]: Похоже, что через несколько лет уже никто не будет знать, что такое ящик для писем. Господин де Виллайер[238], докладчик в Парламенте, придумал способ доставлять записки из одного квартала Парижа в другой и расставил ящики на углах главных улиц. Он получил привилегию от короля (или она была ему дарована), по которой только он имел право устанавливать такие ящики; затем во Дворце [правосудия] он открыл бюро, где за одно су продавали отпечатанные билеты, помеченные особым знаком. На них значилось лишь: «Доставка оплачена… дня… месяца года тысяча шестьсот пятьдесят третьего или пятьдесят четвертого». Чтобы ими воспользоваться, надо было вписать день и месяц, затем завернуть в один из них записку, которую вы написали другу, и бросить в ящик. Те, кому было велено открывать эти ящики три раза в день, разносили записки по указанным адресам.

Сафо – Аканту

Как вижу, сударь, вы уверены, что раз ваши достоинства принудили господ академиков нарушить собственные правила[239], то я должна поступить так же и принять вас в ряды моих нежнейших друзей, хотя вы еще не в состоянии быть принятым. Но, сударь, это далеко не одно и то же, ибо вы, без сомнения, обладаете всеми необходимыми качествами, чтобы достойно занимать место, предоставленное вам этими господами, но у вас их в избытке для того, чтобы добиться моего дружеского расположения, ибо этому препятствует страсть, которой вы одержимы. Это не значит, что я впадаю в противоречие, ибо один ничтожный куплет, что влюбленные не виноваты, отнюдь не доказывает, что я должна считать своими нежными друзьями всех безвинных. Так что, сударь, вы можете любить без всякой вины, но при этом невозможно, чтобы вы не были у меня чуть менее на хорошем счету. Без сомнения, я почитаю вас так же, как если бы вы не были влюблены, и, может, даже несколько больше, но моя привязанность к вам менее крепка. Ибо для меня величайшая сладость дружбы – в мысли, что я приношу чувствительную радость тем, кого ею одариваю, и нет ничего удивительного, что я не награждаю всей нежностью тех, кто не в состоянии ощутить ее как сладчайшую вещь в мире. Поэтому не думайте, будто я ищу предлог, дабы разорвать договор о шести месяцах, который я с вами заключила, или что я хочу воспользоваться привилегией своего края. Напротив, я от него не отказываюсь и пребываю в прежнем расположении чувств. Не думайте, что я хочу отнять пленника у прекрасной Альфизы или считаю, что дружба может присвоить себе права любви. Я никогда не вступлю в столь безосновательное соперничество с сомнительным исходом. Но не ждите, что я поверю, будто Любовь, о которой вы говорите, послушное дитя и будто ею легко управлять. По правде говоря, эпитет «послушное дитя» неуместен там, где вы его поставили. Мне, сударь, доводилось видеть Амуров нормандских, парижских, провансальских, из Пуату и из других мест. Но в какой бы части королевства я с ними ни сталкивалась, все они казались мне непослушными, капризными и неисправимыми. Даже их игры напоминают войну; эта истина хорошо известна художникам, которые часто изображают их спорящими, и, откровенно говоря, слишком послушная Любовь никогда не будет столь же мила, как лукавая. Да и не может быть Любви такого рода. Если бы она существовала, то ее заметили бы на похоронах Вуатюра, где их было такое множество, или на свадьбе госпожи де Шатийон, собравшей Амуров со всего света*. Сказать по чести, мне не приходилось ранее встречать гасконских Амуров[240]. По всем приметам они должны быть непослушней прочих, и охотно верю, что по части лукавства гасконский амурчик так же отличается от нормандского, как хорошенькая обезьянка от парижского малыша. Так что судите сами, сударь, можно ли поверить, чтобы тот, о котором вы говорите, оказался столь послушным дитятей и с готовностью уступил, став данником Дружбы. Что до меня, то, откровенно говоря, я за это не поручусь. Довольствуйтесь тем, что входите в число друзей, заслуживших большое мое уважение и даже дружбу; что до нежных друзей, которым мне трудно подобрать определение и которых у меня сейчас совсем немного, то об этом даже и не помышляйте. Ибо, учитывая расположение вашей души, вы, скорее всего, даже не сможете вполне ощутить сладость моей дружбы. Но, дабы закончить тем, с чего начала, и выказать вам наибольшую нежность, на которую я способна, признаюсь, что если когда-нибудь я решу сделать такое же неслыханное исключение в дружбе, какое сделали для вас господа академики, нарушив собственные установления, то вы станете единственным любовником в мире, получившим место среди моих нежных друзей; однако не хочу вводить вас в заблуждение, я не вижу, чтобы дело к тому шло, и могу лишь дозволить вам надеяться, что это не невозможно.

* [Приписка на полях]: Отсылка к сочинению господина Саразена, названному «Похороны господина де Вуатюра»[241], и к сочинению самого господина де Вуатюра по случаю брака госпожи де Шатийон[242]: оба описывают разные роды Любви.

Акант – Сафо*

Первая милость, о которой я вас умоляю, мадмуазель (и это необычная милость), – не отвечайте на эту записку. Ибо если вы ответите и об этом узнает господин Конрар, он мне этого не простит и, прикрывая ревность заемным именем, будет обвинять, что я постоянно вам надоедаю и трачу ваше время. А коль скоро я лишь ему обязан честью вашей дружбы (в той мере, в какой я на нее могу претендовать), я должен пользоваться ею лишь с его разрешения и, по его закону, не писать вам без необходимости. С этим я согласен, но, не видав вас более недели, считаю необходимым напомнить о своем существовании. Я нахожу необходимым, посылая вам мою записку-акростих, сопроводить ее еще одной запиской. Наконец, я нахожу необходимым тысячу раз поблагодарить за все, чем, того не ведая, был вам обязан, ибо мне кажется, что я недостаточно поблагодарил вас в прошлый четверг. Но хотя чувствую я глубоко, не знаю, удастся ли мне сейчас выразить признательность лучше, чем тогда. Ибо, откровенно говоря, душа моя исполнена иной, более сильной страстью, наполняющей меня до такой степени, что я не могу думать ни о чем другом и заниматься чем пожелаю. И самое жалостное, что, если я вам о ней поведаю, вы, без сомнения, поднимете меня на смех. Только взгляните, мадмуазель, каков человеческий дух, несмотря на всю глубину чувства! Я вбил себе в голову летать; и хотя это, вероятно, смешно, не могу отказаться от задуманного. Машины этого человека из Польши или из Германии, о котором вам говорили в особняке Рамбуйе[243], – ничто в сравнении с теми, которые я возвожу всякий день, и уверяю вас, я уже летал во сне, ожидая, пока смогу полететь иначе. Прекрасный юноша**, с которым я делю кров, страшно удивлен (хотя его нередко обвиняли в ветрености и в воровстве и хотя он вечно порхает) видеть меня в таком воспарении и порой предполагает, что желание крыльев мне внушено честолюбием или любопытством подняться повыше и видеть все, что происходит над нами. Он заблуждается, клянусь вам, ибо я не желаю быть ни орлом, ни даже корольком; с меня хватит мухи, тем более что с этим животным у меня есть нечто общее. Я не делаю шума. Часто надоедаю, но никогда не раню. Я безумно люблю сладости, и, хотя меня порой называют тонкой бестией, нет такого существа, которое было бы легче поймать, нежели меня***. Так что, несмотря на неудобства, которые с этим связаны, признаюсь вам, что был бы весьма доволен таким метемпсихозом, если бы потихоньку и незаметно смог перебраться из страны Дружеской Близости в страну Нежности, чего давно желаю. Но, мадмуазель, после этой метаморфозы, в которой я не отчаиваюсь, как мне не сбиться с пути? Вы же не захотите, чтобы бедная мошка облетела весь мир, не ведая, куда стремится? Ее может погубить один хлопок руки. Первый же принц-бездельник****, который ей повстречается (а вы знаете, что их довольно), позабавится ее смертью, или, хуже того, ее убьет зимний холод, если она не отправится в путешествие до морозов. Умоляю, мадмуазель, укажите мне путь, которым ей следовать, какие местности миновать, каких опасностей опасаться и как поскорей добраться до цели. Это не слишком хорошо согласуется с моей просьбой, высказанной вначале, – не оказывать мне честь ответом. Но когда человек хочет летать, он дерзок, и, быть может, господин Конрар не сочтет предосудительным, если вы напишете мошке. Поступайте так, как пожелаете, я же желаю всю жизнь свидетельствовать вам свое почтение с такой же страстью, как желаю летать.

* [Приписка на полях]: Краткое предварение того, что следует далее.

В одной из субботних бесед, посвященных дружбе, Сафо провела различие между новыми, близкими и нежными друзьями; Акант ее спросил, к числу которых он принадлежит, и ему было сказано: «К близким». Тогда он вздумал поинтересоваться, как далеко от Дружеской Близости до Нежности и может ли усердно шагающий человек с ноября (когда происходил этот разговор) добраться туда к февралю (когда заканчивался отведенный ему Сафо шестимесячный испытательный срок). Ему было сказано, что это зависит от избранного им пути, ибо если он собьется с дороги, то не попадет туда никогда. Он спросил, сколько дорог туда ведет. Ему было сказано, что туда можно отправиться по воде, по суше или по воздуху и что он волен выбирать любой путь, какой пожелает; он сказал, что предпочитает последний как наиболее короткий и что вскоре он придумает способ летать. Тут он принялся рассуждать о многих людях, которые не считали это невозможным. А через два дня написал эту записку.

Эта галантность, потом продолженная, породила знаменитую Карту Нежности, которая была помещена в первый том «Клелии».

Здесь или после этого письма следует прикрепить первоначальный набросок Карты страны Нежности, которую после первой Субботы шутя начертила Сафо[244], а также ту карту, что была затем отгравирована и напечатана, дабы бережно сохранить оригинал и показать, какие были сделаны изменения, которых, по правде, совсем немного.

** [Приписка на полях]: Тразил. Его обвиняли в воровстве, ибо в качестве галантной выходки он срезал кошелек у одной дамы, дабы проникнуть в ее кабинет[245].

 *** [Приписка на полях]: «Легче поймать, нежели меня» – это сказано из-за акростиха [Сафо], чье лукавство было еще совсем свежо[246].

**** [Приписка на полях]: Так сказано из-за того императора, что забавлялся, убивая мух, и когда однажды спросили, кто с ним в кабинете, то кто-то весьма забавно отвечал: «Ne musca quidem»[247].

Сафо – Аканту

Хотя ваше письмо было написано в понедельник утром, я получила его лишь вечером, причем так поздно, что в этот час мошки уже перестают летать над полями. Ибо, сударь, вам, столь жаждущему стать мухой, без сомнения, известно, что эти мелкие твари, особенно в деревне, встают и ложатся вместе с солнцем. Правда, когда они в городе, то их порой вводит в заблуждение свет факелов. Ибо, сударь, не все мошки такие же тонкие бестии, как вы. Как бы там ни было, уверена, что ежели бы кто пожелал вас нарисовать, когда вы обернетесь мухой, то ему придется поступить так же, как тому художнику – не ведаю, ни в каком веке он жил, ни в какой стране, ни как его звали[248], – который, дабы изобразить величайшую красоту, позаимствовал черты различных красавиц. И вправду, сударь, чтобы вас верно изобразить или чтобы хорошо вас преобразить в муху, надо позаимствовать что-то у ос, столь любящих сладкое и покрытых золотом, как если бы они всегда были облачены в торжественные одеяния, и имеющих опасное оружие против тех, кто их раздражает. Помимо этого, вы обладаете трудолюбием пчелы и, как она, производите нечто столь же сладостное, как ее мед. И что бы вы ни говорили, от вас достаточно шума в мире ума, чтобы оказалось необходимым позаимствовать нечто у крупных жужжащих мух, которые, пролетая, колеблют цветы, казалось бы, одним своим гудением. Но в конечном счете, даже если все мухи, летающие от восхода до заката, отдадут вам свои лучшие качества, какую выгоду вы из этого извлечете, дабы исполнить ваш замысел и поскорее добраться из страны Дружеской Близости в страну Нежности? Мне кажется, вы вообразили себе, что эти два места располагаются вблизи друг от друга, как Тюильри и сад Ренара[249]; меж тем если бы вы оценили расстояние от Дружеской Близости до Нежности, то пожелали бы стать ласточкой, каково бы ни было ее правописание[250]. По правде говоря, я извинила бы желание вашего милого друга, порой упрекаемого в непостоянстве, превратиться в муху, дабы, как поется в песенке, перелетать «di rame en rame, di fior en fior»[251], но вам неразумно пускаться в столь долгое путешествие на крыльях мухи, и этого я одобрить не могу. Мне ведомо, что путь от Дружеской Близости к Нежности нельзя назвать непроходимым, и, добравшись до Дружеской Близости, начинаешь открывать для себя Нежность, но из этого не следует, что от одного до другого не так уж далеко. По крайней мере, возвращаясь из края Мэн, я увидела башню Нотр-Дам-де-Шартр, только добравшись до Бос, и затем целый день ехала по огромной плоской равнине, все время видя колокольни этого города, но отнюдь не замечая, чтобы они приближались. Так что, поверьте мне, перемените намерение и, вместо того чтобы помышлять о превращении в муху, подумайте о более сильных крыльях, раз вы решили лететь; но, если вы послушаете совета, лучше отправляйтесь сушей. Ибо в наши дни столько людей бьют с лету, что, став птицей, вы подвергнете себя множеству опасностей. Кроме того, мне в жизни встречались люди, добравшиеся от Дружеской Близости до Нежности, причем долгой дорогой. Тем не менее они уверяли, что ее длина их отнюдь не утомила и что по пути они видели множество приятностей, их развлекавших. Когда бы я пожелала, то могла бы послать вам небольшую карту этой страны, но не зная, решите ли вы отправиться по суше, по воде или по воздуху, не вижу в том необходимости. Поэтому подожду до субботы, дабы узнать ваше окончательное решение; но все-таки поверьте мне, не превращайтесь в муху, ибо я привыкла отмахиваться от них веером, когда он под рукой, или даже муфтой, когда они мне встречаются зимой, и эта неприятность может постигнуть и вас, когда вы приблизитесь, ибо трудно вообразить, чтобы на мухе была перевязь, отличавшая ее от вражеских мух. Подумайте об этом серьезно, сударь. Ибо, по моему мнению, из человека труднее сделать муху, нежели из мухи – слона.

Прошу прощения за дурной почерк*.

* [Приписка на полях]: Здесь должна быть Карта страны Нежности, составленная после первой Субботы.