Мы ждем гостей. Они обещали быть в восемь. Дима даже уточнил: «В восемь ноль-ноль». Слава богу, мы слишком давно знаем Диму и его точность.

Можно не торопиться накрывать стол, – раньше девяти он не явится. Потом в дверях покажется его милая виноватая физиономия, и он станет оправдываться, как школьник, опоздавший на урок, и сваливать вину на Маришу. Он будет дразнить ее копухой, черепахой, ведьмой, рыжей кошкой, пока она не рассердится и не хлопнет его по голове ракеткой от пинг-понга или книгой – первым, что попадется на глаза. Потом они помирятся, и каждый займется чем хочет. Дима будет обсуждать с Валерием новости спорта, одновременно брать с полки один за другим томики стихов, перелистывать и ставить на место – это у него такая привычка.

Мариша станет досадовать, что дети уже спят, – она любит наших детей, особенно младшего, Ваську. Она станет просить меня тоном избалованной девочки:

– Разбуди Ваську… Ну, разбуди! Я его сто лет не видела! Ему что, на работу завтра? Разбуди, он рад будет! Я ему пожарную машину принесла. Смотри, лесенка поднимается и фары горят… А тут сирена, знаешь как воет!..

– Разбуди Ваську и устрой в доме маленький пожар, – скажет Дима, возникая в дверях кухни. – Она ему продемонстрирует машину в действии.

Мы будем ужинать на кухне. У нас уютная кухня. Красный стол и желтые занавески. Керамика на полочках и цветы. Все наши друзья любят посидеть за нашим столом. Красный отсвет падает на лица, как от костра…

– Без пяти восемь, – говорит Валерий. Он курит у окна. Курит короткими затяжками, как всегда, когда нервничает. – Где ты будешь накрывать?

– Я думаю, в комнате.

– Пожалуй. В конце концов, они у нас первый раз…

– Что значит «они»? Ты хочешь сказать «она»?

– Нет, именно они. После всего, что случилось. И меня, между прочим, больше волнует Дима. На нее мне, в конце концов, наплевать.

– То-то ты встал у окна, – говорю я. – И считаешь минуты.

– Просто я проголодался, – говорит он и отходит от окна. – Кроме того, законное любопытство. Надо же наконец на нее посмотреть.

– Ага, любопытство! – я зловеще взмахиваю скатертью. – Между прочим, с любопытства все и начинается. Учти.

– Я вижу, ты жалеешь, что и меня не отправила ночевать к бабушке, – говорит он примирительно. Он уже снова прилип к окну.

Дети сегодня ночуют у бабушки. Старшую можно было не отправлять. Ей двенадцать лет, и она уже все понимает. Но за Ваську я не могла поручиться. Ему шесть, и он очень любопытен. Рядом с Димой он привык видеть Маришу. Впрочем, и мы с Валерием тоже!

Я накрываю стол в комнате. Белая скатерть, хрустальные рюмки. Я ставлю четыре прибора. Вилка слева, нож справа. Все как полагается. Все правильно. Чтобы вас принимали на кухне – это надо еще заслужить. Это значит, вы свои ребята.

– Идут, – говорит Валерий.

Я смотрю на часы – восемь ноль-ноль. Однако какая точность! Мне хочется подойти к окну, но я удерживаюсь назло Валерию. Сейчас они позвонят, и я увижу ее…

Когда приходили Дима и Мариша, я бежала открывать прямо как была, в переднике. Я спешила увидеть их физиономии. Открою, а они стоят на площадке в какой-нибудь дурашливой позе, как будто играют в «замри». А иногда Мариша спрячется за Диму, и он спрашивает, нет ли ее у нас, или сочиняет, что она осталась дома, что у нее разболелись зубы или живот – «объелась вчера в гостях». И тут она с хохотом появляется…

– Валерий, открой, – говорю я. – Звонят…

– Открой ты, – говорит он. – Ну, давай вместе…

Мы выходим в коридор и открываем дверь. И она входит в наш дом. Обыкновенная женщина. Она похожа на Маришу, но помоложе. И повыше ростом, – за Диму ей не спрятаться. Она и не прячется. Она с улыбкой протягивает мне руку. Ее зовут Дина. Дима и Дина. Впрочем, что она Дина, я знаю давно. Я это услышала месяца три назад от Мариши.

Она пришла к нам тогда одна, без Димы, и плакала, сидя в этом кресле, и мы ее утешали. Мы и в самом деле думали, что Дима задурил ненадолго. И потому, что мы в самом деле думали так, нам удалось ее утешить, и она ушла от нас спокойная и почти веселая.

Дина садится в это кресло и оглядывает нашу комнату. Шкафы с книгами, репродукцию картины Ван-Гога «Сеятель» на стене, нашу старую тахту и синюю вазу с вербами. Она достает из сумочки сигареты «Трезор» и просит пепельницу. В свою очередь я разглядываю ее. Она худенькая, темноглазая. Мне неприятно, что она похожа на Маришу. Нет, если уж новая жена, то пусть она будет новая. Совсем новая.

На Диму я стараюсь не смотреть. Я хочу, чтобы он освоился. Они с Валерием обсуждают спортивные новости. Дима берет с полки томики стихов – один за другим, перелистывает и ставит на место. Эта старая привычка сохранилась в нем дольше любви к Марише. Дольше привычки к Марише. К ее голосу, смеху, слезам, детским повадкам и выходкам. Мы дружили с незапамятных пор все четверо, но только одна Мариша осталась прежней. Она не хотела взрослеть. И теперь, за тридцать, она оставалась девочкой, студенткой, И с Димой они жили по-студенчески, как будто временно, не обзаводились лишней утварью. Это был веселый дом. Дом, где вас не заставляют разуваться, чтобы не испортить паркет. Дом, куда можно прийти нежданным и где вам всегда будут рады. Дом, где вас по-студенчески, но сытно и радушно накормят, а если надо, уложат спать на одной из трех запасных раскладушек. Если у вас злые языки, вы можете, выйдя на улицу, осудить хозяйку и пожалеть хозяина дома, но в душе вы будете им завидовать, как завидуют молодости.

Мы любили бывать в этом доме, не похожем на наш. Мне нравилось там все, начиная с надписи на двери: «Трунилиным три звонка, два робких, один нахальный».

Я ставлю на стол закуски. Сыр, маслины, ветчина, салат. Дина курит, сидя в кресле, положив ногу на ногу. У нее красивые ноги. И красивые туфли на модных прямых каблуках. Мариша предпочитала низкий каблук. Она любила ходить пешком.

– У вас хорошо, – говорит Дина. – Вы давно живете в этой квартире?

– Давно, – говорю я. – Семь лет. Васька родился уже здесь.

– У вас ведь двое? – говорит она. – Мальчик и девочка?

– Да, Таня и Васька. Но сегодня они ночуют у бабушки.

– Жалко, – говорит она. – Дима говорил, что у вас чудесные дети.

– Дима? Что-то не похоже на него. Вот уж кто их не замечал!

– Что вы! Он прекрасно все замечает, только делает вид. Он вообще очень скрытный.

– В самом деле?

Мне хочется возражать ей. Но я сдерживаюсь ради Димы. И так опасное слово «Мариша» вертится на языке, готовое сорваться.

– Как там картошка? – спрашивает Валерий.

– Сварилась. Можно садиться.

Мы садимся за стол. Мы с Валерием друг против друга, и Дима напротив Дины. Мы с Димой впервые встречаемся взглядом. Его взгляд как бы спрашивает: «Ну как?» А мой отвечает: «Ничего не поделаешь».

– Что вы пьете? – обращается Валерий к Дине.

– Коньяк, – говорит она. – А Дима предпочитает водку.

– Ну, что пьет Дима, нам известно, – говорит Валерий, усмехаясь. – Вы знаете, как давно мы дружим?

– Дима рассказывал. – Она смотрит на Диму. – Он любит вспоминать студенческие годы, общежитие, вечеринки. Он вообще сентиментальный.

Дима не возражает. С Маришей они бы уже сто раз поссорились и помирились. Сегодня Дима какой-то тихий и, как ни обидно, безликий. Кажется, он согласился быть таким, каким она его придумала.

– Это правда, что на вашей свадьбе пили из медицинских банок? – спрашивает Дина.

– Святая правда, – подтверждаю я. – Дима не только скрытен и сентиментален. Он по натуре исключительно правдив.

Она не замечает иронии.

– Дима правдив, это верно, – говорит она.

Нет, она не похожа на Маришу. Совсем не похожа.

Как мне могло показаться? Это совсем другая женщина. Она не лучше Мариши, а может быть, и не хуже. Просто совсем другая. И все с ней будет по-другому. Не так, как было с Маришей.

– Положить вам салата? – говорю я.

– Спасибо. Немножко…

Она протягивает мне тарелку и улыбается. Это любимый Маришин салат «оливье». Как-то она назвала его «салат Лавуазье». И с тех пор мы его так называем.

Я возвращаю тарелку Дине, и даже кончики моих пальцев осязают мое предательство.

– Вкусно, – говорит она. – Надо будет научиться…

Нет, она совсем не похожа на Маришу. Мариша ничему не хотела учиться. Что умела, то и умела. Она не была образцовой женой. Но мы ее любили. И Дима ее любил. И всем нам казалось, что нужна Диме именно такая жена.

Мы говорим о кино. О Неделе французских фильмов, которая скоро начнется в Москве. Потом о летних планах. Потом о погоде. Говорим, словно идем по минному полю. Слово «Мариша» подстерегает нас на каждом шагу.

Почему эта встреча с Димой так похожа на прощание? Мы не шумим, не перебиваем друг друга, не спорим. Воспоминания запрещены. Там все минировано. Там – Мариша.

Мы говорим о венском чемпионате. О хунвейбинах. О новой повести Катаева. О Ташкенте. Мы беседуем, как люди, оказавшиеся случайно в одном купе.

– Вам крепкий чай? – спрашиваю я.

– Да, если можно. И Диме тоже…

Я протягиваю ей чашку, и опять мои пальцы осязают предательство, мгновенное и острое, как ожог. Ничего не поделаешь. Мы пытались сохранить их по отдельности. Маришу и Диму. Сохранить для себя. Мы пытались спасти дружбу. Слишком долго и хорошо мы дружили все четверо. И мы позвали Диму с новой женой…

Когда они собрались уходить, было еще довольно рано.

…Мариша и Дима всегда засиживались у нас допоздна и опаздывали на последний поезд метро. И каждый раз долго стояли в нашей тесной прихожей уже одетые, и все мы говорили, говорили. И тут почему-то на нас нападал смех, и мы умирали от хохота, боясь разбудить детей…

Дина и Дима простились с нами.

Дина сказала:

– Спасибо за приятный вечер.

И Дима сказал:

– Спасибо, ребята…

Прежний Дима нас не благодарил, уходя.

Я подошла к окну. Они шли по освещенному двору. Дима вел ее под руку. Их согласные тени двигались по асфальту впереди них, чуть наискосок.

Дима привел ее к нам. Теперь она уводила его от нас.