У Покровских гуляли. Хриплую, астматическую гармошку заглушали голоса поющих – два мужских и четыре женских. Народу за столом собралось девять человек, но трое в пении не участвовали.

Жена Покровского, Серафима Михайловна, стеснялась петь. Для нее петь было все равно, что выказывать себя, а она этого не любила.

Не пела и младшая дочь ее Люда, но по другой причине, из гордости, считая пенье за столом «деревенщиной». Люда стыдилась перед соседями за это пение, перед подружкой своей, внучкой доктора, Ирой.

Не пел и новый член семьи Валентин, взявший в жены старшую дочь Покровских Ларису, по какому случаю и гуляли сегодня.

Собственно, свадьба у Ларисы была уже шесть лет тому назад. Тогда все было по-настоящему, даже в церкви венчались – родители мужа были люди набожные. И когда в сторожке при церкви гладили белое подвенечное платье электрическим утюгом, свекровь ворчала, что это непорядок – «бывалыча в утюг ладан клали». От замужества того остались у Ларисы три дочки: трижды она уходила от мужа и трижды возвращалась к нему, и после каждого возвращения появлялась новая дочка. Ее первый муж, Борька, был человек легкий, над жизнью особенно не задумывался, ничего, кроме детей, делать не умел, переменил сорок работ, пока не устроился наконец в Москве дворником. Была у него одна страсть в жизни – танцы. Еще здесь, в поселке, оставив Ларису с дочками, он отправлялся вечером на танцплощадку. Ларису он по-своему любил и даже после суда еще пытался побить ее и силой заставить жить вместе. Но она была непреклонна. И вот теперь у Покровских гуляли по тому поводу, что Валентин взял за себя Ларису, не испугавшись ее трех девочек.

Валентин тоже не принимал участия в пении – считал, что ему, новому члену семьи и жениху, петь не положено. Был он молчаливый и серьезный парень, работал на химкомбинате слесарем и дружил с Женей, сыном Покровских, недавно пришедшим из армии. Как друг Жени он и попал в дом Покровских. Сначала ходил сюда из-за Жени, а потом стал ходить ради Ларисы, по левую руку которой сидел теперь за столом в качестве жениха.

Пел хозяин, Петр Михайлович, и две его дочки, Лариса и Люба, и сын Женя, кое-как игравший на старой гармошке с западающими басами. И две родственницы, живущие в другой половине того же дома. Пели истово, раскованно, как поют за столом русские люди, как бы каждый раз заново открывая старый, первоначальный смысл слов, переживая их со всей свежестью новизны.

У Петра Михайловича на глазах блестели слезы. Эту песню он любил больше других, она как нельзя больше подходила ему своей широтой, своими несбыточными мечтами о златых горах и реках, полных вина, которых он, Покровский, никогда не имел, но хотел бы отдать за «ласки-взоры», которых не имел тоже. Серафима Михайловна, его жена, была женщина тихая, строгая и даже в молодости скупилась на ласки. Она родила ему четверых детей, и всех вырастила без потерь, и выкормила в трудное послевоенное время, умудрившись ни разу не то что не ударить никого под горячую руку, но и не повысить голоса. Вот и сейчас, за столом, она сидела прямая и строгая, поджав губы, и думала о чем-то своем. Может быть, о том, что надо бы сегодня полить деревья – дождя давно не было.

Да, как-то получилось так, что семья Покровских все увеличивалась. Дети выросли, но из дому не уходили, напротив, к своим четырем прибавились три Ларисины дочки и зять. Комбинат обещал молодым квартиру, но пока все толпились тут, у отца, под его невысокой шиферной крышей, крытой своими руками, под его яблонями, которые они с женой посадили лет двадцать тому назад. Тогда, казалось, сажали нечасто, а когда деревья разрослись, затемнили сад, стали сплетаться ветками…

Дом строил сам, и сад сажал, и трудился – все для детей. И дети нельзя сказать чтобы плохие выросли. Младшая, Люда, в седьмом классе, отличница, средняя, Любаша – студентка в пединституте. Трудновато ей приходится, но все же старается. Эта в деда. Дед дьячок был, оратор души. Вот и Женька, сын, когда выпьет, говорит, что тянет его в политработники. А пока взрывником работает. Чуть не погиб – загорелась машина, на которой аммонит везли. Он, Женька, шоферу велел подальше на дороге стать, предупреждать, если кто появится, а сам стал тушить. Опалило ему лицо, шею. Когда увидел, что разгорается сильней, успел отбежать. А шофер за шапкой к машине вернулся – и все. Был готов. Двое детей осталось. Хотел его Женька оберечь – не удалось.

Он потом в таком смысле высказывался, что решил: если кому жизнью рисковать, то ему, Женьке, как бездетному и неженатому…

– Ты кушай, Петя, кушай, – негромко говорит Серафима Михайловна. – Картошечку съешь, грибочков, огурчиков. Надо же, Петя, закусывать.

Боится, что муж напьется. Он правда, когда поет, есть забывает. А почему не напиться по такому случаю? Дочка хорошего человека нашла, может быть, наконец устроится… Лариса – его любимица, а билет самый трудный вытянула. Сколько у них с матерью сердце о ней болело… Встретила мужика пустого, из-за него и учиться дальше не стала – поступила работать в прачечную, а там детки пошли…

На Ларисе платье скромное, горошками – не хотела второй раз подвенечное надевать. Поет, разливается, как горлинка. На Валентина иногда взглядывает, улыбается ему, а он под столом ее руку жмет… Вроде правда у них любовь. Дай-то бог!.. Почему бы не напиться, когда есть с чего? Кто осудит? Соседи на улице все свои, двадцать лет одним миром живем. По бокам два медика. Слева от Покровских доктор Редькин, справа – врач Фетисов. Старик Редькин уже на пенсии, а Фетисов заведует заводской поликлиникой. Кожник. Покровский с обоими в дружбе. К Редькину за советом идет и деньги у него одалживает, а с Фетисовым вместе их пропивает. И хотя Редькина Покровский больше уважает, почему и называет его доктором, врач Фетисов ему ближе в товарищах, и сейчас, сидя за столом, он подумал, что у Фетисовых очень слышно, как гуляют, и, может быть, Андрей Павлович обидится, что его не позвали…

Он поднялся из-за стола и заковылял к двери, махнув остальным, чтобы продолжали петь. Ходил он плохо, поскольку был без пальцев на обеих ногах: отморозил в войну и отняли в госпитале. По этой же причине и ходил в сапогах с портянками – в сапогах ногам было легче. Всю войну он отвоевал солдатом, и в его облике навсегда осталось что-то солдатское. Мелкий от рождения, хлипкий на вид, с крупными щербинками на круглом курносом лице, с редкими русыми волосами, он был не из тех плакатных солдат-красавцев, но из тех, кто хладнокровно, с терпеливым мужеством делает трудное дело войны, налаживает под обстрелом телефонную связь, вытягивает на себе орудия, вязнущие в месиве распутицы. Он был не из тех, кто поднимает в атаку, но из тех, кто отстреливается до конца. Однажды, в войну, ему поручили как маленькому и верткому водрузить на башне в освобожденном городе победный флаг. И когда в праздники он трудно поднимается по приставной лестнице к слуховому чердачному окну и укрепляет над крышей свой красный флаг, он иногда невольно вспоминает об этом.

Покровский вышел во двор, отер рукавом вспотевшее в духоте лицо. Было начало августа, благодатнее время, когда земля воздает человеку за его труды. Наливались яблоки. Груши, желто-румяные, свисали гирляндами, как лампочки на елке. Огурцы отцвели и хитро прятались под листом, тяжеля и оттягивая плети. Уже вечерело, и небо гасло, в траве трещали кузнечики, обещая сушь, и за невысоким деревянным заборчиком доктор Редькин с внучкой Ирой поливали цветы. Редькин был в майке, полосатых пижамных штанах и соломенной шляпе, с которой летом не расставался.

Покровский подумал, что если звать Фетисова, то надо бы взять еще про запас пол-литра, пока ларек не закрылся. Он подумал, что Редькин с охотой даст ему деньги, поскольку прошлый долг он в срок отдал, а частью отработал – починил протекавшую крышу.

Он окликнул доктора, и тот, поставив на траву лейку, направился к заборчику. Тут они и встретились – каждый на своей стороне. Заборчик был обоим до пояса и не мешал разговору.

– Гуляете? – спросил доктор. – Ну, в добрый час!

– Это, собственно, время покажет, – сказал Покровский. – Как постелят, так и спать будут… А я, собственно, хотел спросить… крыша-то как?

– Дождя давно не было, – сказал доктор. – И не похоже, что скоро будет…

– Вы насчет этого не сомневайтесь, – заверил Покровский. – Мы с Женькой все законопатили и толь постелили, и шифер, и сверху еще камушек. Так что течь не должна…

Они оба уже знали, к чему клонится разговор, и доктор даже пошарил в кармане пижамных штанов, ища деньги.

– Что, Михалыч, не хватило? – спросил он. – Сколько вам дать?

– Мне, собственно, трешки хватит, – с достоинством сказал Покровский. – Через два дня отдам, вы не сомневайтесь…

– Бога ради, – сказал доктор. Он был рад, что трешка нашлась в кармане и не пришлось идти за ней в дом. – Бога ради!..

Доктор Редькин уважал Покровского и часто говорил, что у соседа золотые руки. Руки у Покровского и правда были золотые, да и голова неплохо соображала. Но руки его ценились в поселке особенно, потому что в последнее время соображающих стало больше, а мастеров на все руки раз – и обчелся. Покровский же был и слесарем, и плотником, и монтером, и кровельщиком, и маляром… Умел он и еще многое, в том числе был шофером и лихо водил свой инвалидный «Запорожец», пройдя курсы и освоив ручное управление. Приходилось шоферить ему и в армии, но тогда ездил он без прав, а, как сам он говорит, «символически».

Покровский заковылял к поселковому ларьку. Когда он спешил, то хромал сильнее, переваливаясь с ноги на ногу. Он шел по тихой вечерней улице, поросшей травой, и гармошка, не смолкавшая в его доме, догоняла его…

Он шел, негромко подпевая. Рябины ярко рдели вдоль дороги, на рябину был урожай. Играли дети, и женщины судачили в конце улицы. Может быть, о его Ларисе и ее новом счастье. В ларьке было все: и мыло, и спички, и масло, – но продавец Тоня сразу догадалась, зачем он пришел.

– Не хватило? – спросила она, доставая с полки бутылку. – Широко гуляете, Петр Михайлович.

– Случай, собственно, такой, – сказал Покровский.

Тоня знала, что он выдает дочь по второму разу. Тоня же еще не успела выйти и по первому, хотя была бойкая, черноглазая и в Ларисиных годах. Замуж Тоня не торопилась, кокетничала со всеми равно – с мальчишками и стариками, и даже женщинам хотела нравиться. Но женщины ее не любили.

– Геройский мужик, – сказала Тоня. – На троих детей идет и еще троих сделает. Молодец.

Неясно было, одобряет она его или осуждает.

– Ну, это их, собственно, дело, – сказал Покровский.

Возвращаясь на свою улицу, он думал о том, что дождя не было слишком давно, даже земля потрескалась, и, конечно, надо бы сегодня полить в саду. Года три назад тоже стояла сушь, но пораньше, в июне, и все ждали дождя, а кончилось дело градом. Такого градобития он еще в жизни не видел. Будто там, наверху, самосвал со льдом опрокинули на поселок. Случилось в полдень, а еще утром другого дня дотаивали ледяшки на побитых грядках. Все пропало в тот год, град позабивал в землю грибы, как гвозди, а яблони долго болели, и каждое яблоко было с метинкой, как с подбитой скулой.

Покровский тогда пошел с горя рыбачить, поймал двух подлещиков и скормил их фетисовской кошке.

У Фетисова кошка была сытая, толстая, как ее хозяин. Она и сейчас сидела на крыльце, еще нагретом недавним солнцем.

– Хозяин дома? – спросил у нее Покровский. Она не ответила.

Покровский приоткрыл дверь и громко позвал:

– Андрей Павлович!

Фетисов откуда-то отозвался и вышел, почесываясь и зевая. Одна щека его была красна и залежана.

– Заснул, грешный, а ты шумишь, – сказал он, – Чего тебе?

– На закате, собственно, вредно спать, – сказал Покровский. – Зашел бы к нам на часок, Андрей Павлович. Молодых поздравил…

– Поздно уже, – Фетисов снова зевнул. – Одеваться надо. Ты бы раньше позвал, я бы им памятный подарок купил…

– Так ведь, собственно, какая это свадьба, – сказал Покровский.

– Небось и выпили уже все. – Фетисов колебался. Выпить он любил, тем более теперь, на свободе, когда его жена Лира с сыном и дочкой были в Анапе. – Там что у тебя? – спросил он, заметив бутылку.

– Запасную взял, – сказал Покровский. – Так что не сомневайтесь, выпивки хватит…

– Может, у меня разопьем? – спросил Фетисов. – Я огурчиков достану, сало есть…

Теперь колебался Покровский. Предложение было заманчиво, но он боялся, что Серафима обидится, и перед молодыми было неловко.

– Да они уже хороши, – уговаривал Фетисов. – Слышь, поют-выводят… Пока тебя хватятся, ты уже там будешь, ну?..

И Покровский сдался. Хотелось уважить Андрея Павловича, ради которого и ходил в ларек. Эта бутылка предназначалась ему и должна быть с ним распита. Вскоре они сидели на терраске, за столом, покрытым клеенкой. Водка была тепловата, зато мелкие огурчики свежего засола ледком хрустели на зубах.

– Ну, Петя, чтобы не последняя, – чокаясь с Покровским, говорил Фетисов. – Не думай, что я не пошел к тебе, потому что я личность, заведую поликлиникой и так далее. Одеваться лень, честное слово, а молодым мое приветствие, как пришей кобыле хвост… Тебя, Петя, поздравляю и желаю переженить всех детей и внуков… Ну, поехали!..

Фетисов был моложе Покровского на десять лет, но говорил ему «ты» и звал Петей. Покровский к этому привык и только иногда, выпив, вдруг обижался и тогда говорил сам с собой: «Тоже мне “личность”. Врач от слова врать! Кто к тебе лечиться пойдет?»

Но сегодня они выпили мирно, и Фетисов рассказал Покровскому, что прочел одну книгу про Южный фронт и решил написать письмо автору.

– Я ему не как личность написал, – говорил Фетисов, размахивая вилкой с ломтиком розового сала. – Не как завполиклиникой и так далее. Просто как рядовой читатель…

Потом, усидев пол-литра, они стали вспоминать войну, и хотя об одной войне говорилось, у каждого война была своя и свои воспоминания. Фетисов вспоминал госпиталь, красавицу медсестру Аню, которая предпочла ему раненого лейтенанта без обеих ног. Эту Аню он всегда вспоминал, когда Лиры не было близко. Видно, засела она ему, вроде осколка, где-то около сердца.

Покровский вспоминал друга Мишу, который прошел с ним всю войну и погиб уже в Польше, под Вроцлавом, по-тогдашнему Бреслау. Миша тоже любил петь, и они с ним пели на два голоса:

Теперь Покровский запел один и начал плакать. Все это было уже много раз: и медсестра Аня, и друг Миша, и песня, и слезы, но ничего нового и не требовалось. Никто из них и не ждал и не хотел от другого никаких новостей. В повторении одного и того же была для них своя особая ценность.

Когда Покровский ушел от Фетисова, уже совсем стемнело и зажегся фонарь на столбе. В доме больше не пели, а может, уже все улеглись. Он потерял счет времени. Отворив свою калитку, он услышал мирный журчащий звук льющейся воды – это Серафима поливала деревья из шланга, протянутого от колодца.

Молодые, а с ними сын Женька с гармошкой и дочь Любаша пошли побродить по городу, родственницы ушли на свою половину – завтра им рано подниматься и гнать корову на дальние луга, потому что вблизи все выгорело. В доме тихим детским сном спали три Ларисины девочки – одной два, другой три с половиной, а старшей нет еще пяти. Спала и младшая дочь Покровского семиклассница Люда, сурово осуждавшая пение за столом и тем более гульбу с гармошкой по городу. Она и спала как будто чем-то недовольная. Да, если Любаша будет учительницей, то уж это не меньше, как директором школы.

Покровский сел на лавочку возле двери, чувствуя некоторую вину за свой самовольный уход и молчаливый укор в звуке льющейся из шланга воды, и в том, что Серафима, зная, что он пришел, не окликает его и не зовет помогать.

В небе горели звезды, дул слабый ветерок с поля. Тяжело, бесконечно отстучал дальний товарный. Прогудел буксир на реке. Его два гудка прозвучали глуше, чем стук поезда, хотя река была ближе. Вода, лес, поле приглушают звук, а железо, рельсы далеко разносят его в воздухе.

– Потому, собственно, – думал Покровский, – бьют в рельс, когда надо собрать народ.

Одно окно у Редькиных ярко светилось светлым квадратом, ложась на траву во дворе Покровских. Жена доктора любила до позднего часа читать книжки.

Покровский подумал о том, что Серафиме про трешку, взятую у доктора, не стоит говорить, а лучше отдать ее незаметно. Трешку эту он заработает непременно, потому что комбинатский шофер Макеев с соседней улицы хочет перестилать полы и уже звал его помогать.

В голове приятно шумело, казалось, слышно, как по жилам разливается горячая кровь, заставляет биться неутомимое сердце. Он сидел, отдыхая, не думая больше ни о чем. Ничто не беспокоило его. Он был почти счастлив.