На скотном дворе она очутилась потому, что была под сомнением, не сделалась ли она вроде сумасшедшей? Таких скотам уподоблявшихся на скотном и испытывали, потому что скотники были народ пожилой и степенный, и считалось, что они могли «наблюдать» психозы.

Пестрядинная старуха, у которой опозналась Любовь Онисимовна, была очень добрая, а звали её Дросида.

– Она, как убралася перед вечером, – продолжала няня, – сама мне постельку из свежей овсяной соломки сделала. Так распушила мягко, как пуховичок, и говорит: «Я тебе, девушка, всё открою. Будь что будет, если ты меня выскажешь, а я тоже такая, как и ты, и не весь свой век эту пестрядь носила, а тоже другую жизнь видела, но только не дай бог о том вспомнить, а тебе скажу: не сокрушайся, что в ссыл на скотный двор попала, – на ссылу лучше, но только вот этого ужасного плакона берегись…»

И вынимает из-за шейного платка беленький стеклянный пузырёк и показывает.

Я спрашиваю:

«Что это?»

А она отвечает:

«Это и есть ужасный плакон, а в нём яд для забвения».

Я говорю:

«Дай мне забвенного яду: я всё забыть хочу».

Она говорит:

«Не пей – это водка. Я с собой не совладала раз, выпила… Добрые люди мне дали… Теперь и не могу – надо мне это, а ты не пей, пока можно, а меня не суди, что я пососу, – очень больно мне. А тебе ещё есть в свете утешение: его Господь уж от тиранства избавил!..»

Я так и вскрикнула: «умер!» – да за волосы себя схватила, а вижу, не мои волосы, – белые… Что это!

А она мне говорит:

«Не пужайся, не пужайся, твоя голова ещё там побелела, как тебя из косы выпутали, а он жив и ото всего тиранства спасён: граф ему такую милость сделал, какой никому и не было, – я тебе, как ночь придёт, всё расскажу, а теперь ещё пососу… Отсосаться надо… жжёт сердце».

И всё сосала, всё сосала и заснула.

Ночью, как все заснули, тётушка Дросида опять тихонечко встала, без огня подошла к окошечку и, вижу, опять стоя пососала из плакончика и опять его спрятала, а меня тихо спрашивает:

«Спит горе или не спит?»

Я отвечаю:

«Горе не спит».

Она подошла ко мне к постели и рассказала, что граф Аркадия после наказания к себе призывал и сказал:

«Ты должен был всё пройти, что тебе от меня сказано, но как ты был мой фаворит, то теперь будет тебе от меня милость: я тебя пошлю завтра без зачёта в солдаты сдать, но за то, что ты брата моего, графа и дворянина, с пистолетами его не побоялся, я тебе путь чести открою, – я не хочу, чтобы ты был ниже того, как сам себя с благородным духом поставил. Я письмо пошлю, чтобы тебя сейчас прямо на войну послали, и ты не будешь служить в простых во солдатах, а будешь в полковых сержантах и покажи свою храбрость. Тогда над тобой не моя воля, а царская».

«Ему, – говорила пестрядинная старушка, – теперь легче и бояться больше нечего: над ним одна уже власть – что пасть в сражении, а не господское тиранство».

Я так и верила, и три года всё каждую ночь во сне одно видела, как Аркадий Ильич сражается.

Так три года прошло, и во всё это время мне была Божия милость, что к театру меня не возвращали, а всё я тут же в телячьей избе оставалась жить, при тётушке Дросиде в младших. И мне тут очень хорошо было, потому что я эту женщину жалела, и когда она, бывало, ночью не очень выпьет, так любила её слушать. А она ещё помнила, как старого графа наши люди зарезали, и сам главный камердинер – потому что никак уже больше не могли его адской лютости вытерпеть. Но я всё ещё ничего не пила и за тётушку Дросиду много делала, и с удовольствием: скотинки эти у меня как детки были. К теляткам, бывало, так привыкнешь, что, когда которого отпоишь и его поведут колоть для стола, так сама его перекрестишь и сама о нём после три дня плачешь. Для театра я уже не годилась, потому что ноги у меня нехорошо ходить стали, колыхались. Прежде у меня походка была самая лёгкая, а тут, после того как Аркадий Ильич меня увозил по холоду без чувств, я, верно, ноги простудила и в носке для танцев уже у меня никакой крепости не стало. Сделалась я такою же пестрядинкою, как и Дросида, и бог знает докуда бы прожила в такой унылости, как вдруг один раз была я у себя в избе перед вечером: солнышко садится, а я у окна тальки[53] разматываю, и вдруг мне в окно упадает небольшой камень, а сам весь в бумажку завёрнут.