После возвращения домой из зоны СВО я искал работу и выбор остановился на такси. Работал на своей машине. Часто подбирал военных. Слушал по пути их истории. И кое-что решил опубликовать здесь. Данный рассказ назывался «Четыре раза был на штурмах». Но теперь решил дополнить его и включить в будущий сборник рассказов. Ранние мои рассказы кратки. Теперь мне видно, что их нужно расширять, добавлять больше описаний.

Одного парня в военной форме я подобрал на остановке у «Солнечного рая». Он раскрыл заднюю дверь и поставил на сиденье сумку с прорезиненным покрытием. В зеркало я заметил его перебинтованную левую кисть. Контрактников и мобилизованных из-за «ленты» я определяю с первого взгляда. И не по одним только бинтам. Неуставная форма, особый взгляд и манера держаться. Чувствуется свой, не срочник-слон из казармы. Такого братком называешь. Отношение как к брату, другу.

Имени своего он не назвал, но рассказал, что якут, родом из Алтайского края. На фронт пошел добровольцем полгода назад. Мой видеорегистратор записал наш разговор, покуда ехали к железнодорожному вокзалу. Потом дома расшифровал непродолжительную беседу.

– Из комендатуры, – пояснил. – Ходил отмечаться. Вчера высадили из поезда. За девушку заступился, пьяные приставали. Попросил оставить в вагоне, не послушали. Теперь комбату объяснять, почему опоздал. В часть надо ехать, в Луганскую область.

Какие-то секунды прошли, и я себе все это представил. Поезд мчит по рельсам. Парень в плацкарте тихо посматривает в окошко. За стеклом мелькают березки-красавицы, перелески сменяются полями, железная машина время от времени пересекает большие и малые речушки. И вся эта необъятная Русь живет своей жизнью, внешне не похожей на то, что творится там.

Штурмовики говорят, что только вчера с «земли». Из той самой, бывшей украинской, липкой, жидкой, с первого раза всасывающей берцы или ботинки по щиколотки. Там зимой всегда поздняя осень. А весной, когда текут ручьи, еще хуже. И вот в эту клейкую, невыносимую грязь едет штурмовик. Еще сегодня он проходил по асфальтированным дорожкам мегаполиса, входил в вокзал по идеально-чистому тротуару. По такому хорошо цокают барышни в туфельках. И вот уже завтра ничего этого не будет. Лесополоса, линия окопов, грязь, тяжесть в ногах, спине. Автомат, броник, каска, разгрузка, рюкзак с БК…

Он едет и лишь один знает, что его ждет впереди. А та пьяная компания, что вытащила пузыри спиртного на стол и неизвестно что отмечает, не думает об этом. Разве грозят этим холеным рожам дроны, визгливо звенящие над твоей головой? А убегать от них нужно по той же самой тестообразной массе. Как это вообще возможно? Спасительные деревья, лисьи норы в окопе, брошенные мирняком дома дарят надежду на спасение.

Как же хорошо птицам, что могут облететь эту грязь, не пачкая ног и крыльев. Но и пернатым грозит опасность. Осколки кассет, польских мин, фугасов свистят в воздухе. Деревья, ветки, все, что находится в зоне поражения, пробивают, срезают, царапают безжалостные шарики-убийцы, куски чугуна и стали.

Но этим троим, что употребили уже по пол-литра на брата, ничего этого не видно. Они и телевизор-то смотрят по великим праздникам, какой-нибудь футбольный матч разве. А так и не интересуются, что там, на фронте. Зачем? «Двигаются», отдыхают, вот как сейчас, имеют «свою позицию».

Когда была объявлена мобилизация, они, ранее не служившие в армии, все равно перестраховались. Одни уехали в столицу на заработки без оформления, другие спрятались в глухих деревнях у дальних родственников, третьи уехали из страны.

Но время шло, СВО продолжалась без их участия, и они подняли головы, расхрабрились. «Пусть воюют другие», вот их лозунг. А нам и так неплохо живется. Можно свободно выйти на улицу. Тебя никто не схватит и не потащит в военкомат. Обычная жизнь. Разве что эсэмэски докучают: «воздушная тревога», «опасность БПЛА». Но это все ерунда, «нас не коснется».

В крови бурлит алкоголь, а рядом едет красивая девчонка. Так почему бы не пригласить ее на праздник?

– Красавица, присоединяйся к нашему столу! – пьяно бормочет один из трех пьющих, наклоняясь к тихо сидящей поодаль девушке.

Девушка отрицательно качает головой. Она не хочет в их компанию. Гориллоид недовольно морщит лоб. Он явно не привык к таким отказам. Да, едет он в плацкарте, но это потому, что «не лох переплачивать за купе или СВ». А так у него и тачка четкая, и сам он «правильный пацан».

– Иди сюда, лапуля, не обидим, – хватает он девушку за руку. – У нас пивко есть, чипсики. Поболтаем о том, о сем.

Девушка отдергивает руку. Пассажиры слева и справа отворачиваются, делают вид, что ничего не происходит. Вот придет проводница, пусть с ними и разбирается, а нас это не касается.

Лишь один паренек, сидящий в углу, подает голос.

– Убери руки от нее, – говорит.

Гориллоид удивленно поворачивается на звук. Это еще кто? Нас тут трое, сидим хорошо, отдыхаем, а тут какой-то солдатик лезет не в свое дело.

– Прикрой варежку, – грозит ему гориллоид. – Без тебя разберемся. А то смотри, как бы вторую руку не сломали.

Трое пьющих видят, что у воина перевязана кисть. Они прекрасно понимают, что это не срочник, не слон. Да и по годам уже к 30 ближе. И поезд на юг едет. Самое направление на Ростов. А там кто на море, кто в окопы.

– Пошли поговорим, – предлагает солдат гориллоиду и встает с места.

Он идет первый. Открывает дверь в тамбур, достает здоровой правой рукой сигарету, потом этой же рукой подкуривает.

Трое гуськом приходят примерно через полминуты. Хорошо подвыпившим, им не так легко, как якуту, дался переход из середины вагона к его краю.

В тамбуре четверым тесно. Но они пришли поговорить. Тесное пространство наполняется дымом.

– Ты чего барагозишь, воин? – Гориллоид хватает солдата за рукав. – Тебя не трогают, сиди помалкивай.

Штурмовик видит, как ничтожны эти трое. Ему сейчас не нужен автомат, чтобы покончить с ними раз и навсегда. Но они не враги, не хохлы на чужом опорнике. С врагами он бы вел себя по-другому. Хватило бы на этих и ножа. Но это все-таки русские люди. Почему же они ведут себя так?

Якут хватает главного здоровой рукой, заламывает кисть, выкручивает, небрежно толкает, тот, вскрикивая, падает на пол. Двое других молча смотрят. Гориллоид, еще не веря в поражение, вскакивает, замахивается на обидчика, кричит матерные слова, но вновь летит на пол. Перед этим получает смачный удар в ухо.

Игра кончена. Побитый с друзьями, изрыгая проклятия, уходит из вагона. Они не бойцы, слабаки. Это вам не девушку за руку хватать.

Но проводница уже зовет полицейского. Тот манит парня с вещами прочь. Старший лейтенант ссаживает на следующей станции его и тех троих. Но для пьющей компании – это ничего не значащие несколько часов. Они отдыхают, не торопятся. Максимум что им грозит – это потеря нескольких тысяч рублей, что вовсе не проблема. А вот солдату в часть опаздывать нельзя. И ведь пытался втолковать полицейскому, что спешит. Так нет, и слушать не стал.

– Нечего драться было, – сказал.

– Так что же, смотреть было, как девушку обижают?

Такси меж тем ехало по забитым машинами улицам города.

– Мотострелок? – спрашиваю. – Не снайпер случайно?

В памяти встают фильмы про снайперов-якутов, щелкавших немцев на фронтах Великой Отечественной.

– Штурмовая пехота. Старший стрелок я, – говорит. – Не, на снайпера не потяну. Зрение так себе.

– Дроны достают? – задаю банальный вопрос.

– В роте нас поначалу шестьдесят человек было. Осталось из них восемь. Дронов 20 штук чужих летает, а на них один наш. Ребята стреляют, потом по рации кричат, что свой сбили. Ну а мы что, пусть, мол, с флагом летает, – улыбается штурмовик. – Да, «морковки»[5] – это жесть. Друга моего так пополам разорвало. Из окопа половину выбросило. И мне досталось. В ногах до сих пор куски металла сидят, да и в руке тоже.

– В кисть тоже осколком ранило? – спрашиваю.

– Сказали, пока доставать не надо. Пусть оболочкой покроются, потом уберут. Три раза ходил на штурм – и ни царапины. А в последний раз из-за командира группы ранило. Днем по его приказу пошли, – рассказывает солдат. – А он вообще необстрелянный. В тот раз братишку убило, за мной бежал. А мне в четвертый раз повезло, уцелел, только подлатали. Не знаю, что будет в пятый…

– Наемников видел?

– Они, как только слышат, что штурмовики идут, бегут сразу. Трупы видел. Поляки, англичане. Чего в опорнике хохлы год делали? Непонятно. Заходишь, а траншея чуть не по пояс. Мелкая.

До вокзала ехать недолго, так что прощаемся. Ему – на поезд, мне – дальше работать.

– Удачи, браток, всего тебе хорошего.

– Спасибо! – Выходит и здоровой рукой забирает сумку с заднего сиденья. – Удача нам нужна… – И захлопывает плечом дверь.