Он пришел в себя на больничной койке. Рядом сидела медсестра, которая тут же заявила, что он в лучшей клинике города.

Через минуту появился доктор, а чуть позже достаточно молодой и явно не воевавший человек с внешностью полицейского. Герман всегда узнавал их, в любой стране мира, будь они в шляпах, в кепках, в плавках на пляже, во фраках на церемониях награждений или светских раутах.

Этот оказался дознавателем. Уселся на стул рядом с кроватью, раскрыл блокнот, достал ручку.

– Рады, что живы и практически здоровы. Доктор сказал – ничего страшного.

Доктор с готовностью кивнул и подтвердил:

– Сотрясение мозга, слабое. Обморок…

Герман усмехнулся на это слово. Обычно в обморок падали женщины в плохих фильмах.

– Хотите ли подать заявление? – спросил дознаватель.

– Конечно! Конечно, хочу! – сказал Герман и удивился, что говорить ему совсем легко – нет боли ни в затылке, ни в висках.

«Да, сотрясение наверняка несильное». А вслух добавил:

– Это ведь возмутительно – бить человека.

– Хорошо. – Дознаватель щелкнул ручкой. – Диктуйте.

Герман надиктовал. Описал тот момент на сцене, неожиданный удар. И о звуке удара упомянул.

– И женщину вы не знаете? – спросил дознаватель.

– Не знаю. По крайней мере, не помню.

– Хорошо. Подпишите. Сейчас этого достаточно для возбуждения дела. Как поправитесь, зайдите вот по этому адресу. – Дознаватель вложил меж пальцев Германа визитную карточку.

– Обязательно.

До конца дня он оставался в клинике, два раза ему делали кардиограмму, измеряли давление, водили перед лицом палочкой, следя за движением глаз. В конце концов доктор объявил: все в порядке, дал несколько рекомендаций и отпустил. Через четверть часа Герман был в номере отеля. Свежем, современном, с огромным окном и видом на такие же современные и свежие здания.

Все это время – и в клинике, и потом в отеле – он размышлял, что могло заставить женщину его ударить. Скорее всего, вдова какого-нибудь партийного деятеля, или офицера, погибшего на фронте, или казненного сотрудника спецслужб, который пытал и казнил инакомыслящих.

Скорее всего… И она решила вот так отомстить – глупо, нелепо, смешно, в конце концов. Он, Герман, упавший от ее удара, потерявший сознание (никакой это не обморок, а настоящая потеря сознания), скорее всего, вызвал у людей сочувствие, и теперь он здоров, он продолжит делать свое дело, а эта женщина станет парией, про нее напишут во всех газетах, поместят фото ее искаженного злобой и страхом – ее ведь там схватили, поволокли – лица.

Да, наверняка вдова, может быть, и совсем одинокая. Несчастная, давно потерявшая смысл жизни. Успешный Герман, примерно ее сверстник, конечно, ей ненавистен. Она здесь, как сейчас повсюду говорят, избегая резких оценок, заблуждалась вместе с подавляющим большинством граждан, а он в числе меньшинства – нет. Он чист, он не участвовал…

Желание наказать женщину и в ее лице ей подобных боролось в Германе с желанием простить, забрать заявление из полиции, хлопотать о том, чтобы случай в театре оставили без последствий. Эта женщина и так наказана – она соучастница, активная или нет, неважно, тех ужасов, что творило государство, а следовательно и народ, по отношению ко всему цивилизованному миру.

Да, именно так, ведь происходящие сейчас в Африке, Южной Азии, Южной Америке перевороты, расстрелы, пытки, кровавые причуды диктаторов – следствие творившегося здесь, в Европе, пятнадцать – двадцать лет назад. Мир увидел тогда, до какой степени можно расчеловечить людей, до какого градуса ненависти довести. Ну вот и нашлись подражатели.

Так что никакого снисхождения, скидки на то, что это женщина. Что там предусмотрено за причинение телесных повреждений? Штраф, административный арест, исправительные работы? Вот-вот, пусть получит по закону.

Утром, около девяти часов, Герман отправился в участок. Его провели к следователю.

Следователь оказался старше дознавателя, на вид лет около пятидесяти. Хромой и с перчаткой на левой руке. Такими перчатками скрывают протез или отсутствие пальцев.

«Ветеран войны. Инвалид», – решил Герман.

– Проходите, – пригласил следователь, – присаживайтесь. Вы по поводу вчерашнего инцидента?

Герман усмехнулся:

– А вы проницательны. Да, по поводу.

Хватило нескольких секунд, чтобы понять: он не будет испытывать к следователю симпатии. Увечья были свидетельствами того, что этот человек тоже соучастник. Пусть поневоле, пусть мобилизованный, но тем не менее…

И следователь явно заметил это. Он убрал с лица вежливую полуулыбку, сел напротив Германа, подвинул папку, открыл ее. Там оказались чистые листы бумаги.

– Хотите дать ход делу? – спросил он и сразу добавил: – На основании вчерашнего протокола у подозреваемой взята подписка о невыезде. Конечно, реальный срок заключения ей не грозит, но штраф или исправительные работы – вполне. Человек она небогатый, так что наверняка будет мести улицы, сортировать мусор.

«Он на ее стороне. Жалость во мне вызывает. Небогата, мусор…»

– Я понимаю, – сказал Герман. – Я мог бы спустить этот случай на тормозах, заявить, что ничего не было, а женщина просто споткнулась и нечаянно толкнула меня… Да, мне не поверят, но поймут, что я не хочу шума, не хочу муссировать произошедшее. Но! – Герман сделал значительную паузу. – Но ведь эта женщина чем-то руководствовалась. Я уверен: во мне она увидела того, кто противостоял режиму в этой стране. Гм… – Он поправился: – Нашей стране, на нашей родине. Да, я выступал в частях, воюющих с ее и моими соотечественниками, с вами. – Герман кивнул на руку в перчатке. – Для этой женщины я враг. До сих пор, хотя прошло…

– Позвольте перебить, – сказал следователь вроде бы негромко, но так внушительно, что Герман сразу замолчал. – Благодарю. Если уж вы упомянули и меня в том числе, скажу – я не воевал. Я был лейтенантом запаса, но я отказался ехать. Били, я, как говорится, оказывал сопротивление. И вот последствия. – Теперь он кивнул на свою перчатку. – Сломали ногу уже в лагере… Дали семь лет, освободили, когда все это рухнуло. Поступил на курсы следователей по криминальным делам. Тогда людей не хватало, брали и калек…

Он замолчал. Герман был поражен услышанным. Вот перед ним тот, кто не уехал и не стал соучастником. Третий путь, по которому пошли единицы.

– И ударившая вас, – продолжил следователь, – тоже побывала… гм… в местах заключения.

– Да?

– Выходила с плакатами против войны, потом вступила в организацию пацифистов, расклеивала листовки. Угодила в лагерь.

– Странно. – Удивление Германа сменилось недоверием. – Два человека, и оба противники режима. Копни, и все такими окажутся. Но ведь кто-то же поддерживал тот кошмар.

– Кто-то поддерживал. Я говорю только за себя и за нее. Мы навели справки, это нетрудно – ее слова подтвердились.

– Но за что же она меня ударила?

– За что… – Следователь подтянул другую папку, тонкую, в которой был один лист, исписанный мелкими аккуратными буквами. – Вот, можете ознакомиться. Это ее показания. Не успели перепечатать. Записывал секретарь, все понятно должно быть. Пожалуйста. Вот то место, где она говорит почему.

«Я совершила некрасивый поступок, и меня многие осудят. Но я не могла этого не сделать – нужно показать, что его здесь будут встречать не только цветами. Да и цветы будут преподносить по большей части привыкшие кого-нибудь обожать. Я ударила его потому, что он отрекся от родины и от народа, частью которого он был. Говорит и пишет на том языке, на каком говорили его предки, а говорит и пишет, что народа уже нет, страны той, его родной, нет. Теперь это другой народ, другая страна.

Он обвиняет нас, всех оставшихся здесь, в том, что мы принимали участие в убийстве множества людей, вторгались в соседние страны, разрушали города, сжигали селения. Он всех нас называет преступниками.

Я не могу бездеятельно сносить это. Я сопротивлялась ничтожно, за это была арестована, осуждена. Другие сопротивлялись активно – почти все они погибли. Но даже те, кто не сопротивлялся открыто, хранил книги уехавших, рассказывал о фильмах, в которых они снимались и которые были запрещены, о спектаклях, картинах, скульптурах. Мы стремились донести до своих детей мысль, что уехавшие, так называемые нацпредатели, – не враги. Враги нынешней власти, но не враги нации. И были случаи, когда дети доносили на своих матерей.

А в ответ мы слышали, как уехавшие поносят нас всех – всех, кто не бросил свою родину. Мы были и остаемся для них единым организмом чудовища. По их словам, еще не добитого. И сколько было в их словах желчи, сарказма. Много больше, чем боли за заболевшую родину, заболевший народ. Они предпочитали говорить – “страна сошла с ума”. И часто добавляли: “А сумасшествие, по сути, неизлечимо”.

Почти никто из них не вернулся. Они приезжают на неделю, чтобы заработать денег, а заодно снова и снова ткнуть нас в нашу вину.

Да, я знаю, что бить человека – это последнее дело. Что, когда бьешь, сам перестаешь быть человеком. Я унизила себя, как унижали себя те, кто бил меня. Мы теперь одинаковы. Пусть. Но, повторяю, я хотела показать, что здесь будут не только цветы. Не только».

Там было еще что-то написано. И выше и ниже. Но Герману хватило этого.

Он поднял лицо, потер глаза. В них было мутно. Не от слез, а чего-то другого. Давление? Близость нового обморока?

Теперь он понимал – вчера был не удар. Вчера было приготовление к удару. А удар произошел сейчас.

Герман поднялся, кивнул следователю и пошел к двери. Его не окликнули. Герман вышел на улицу, сел в ожидавшую его машину.

В отеле он сказал менеджеру, что прекращает гастроли. Тот возмутился, стал напоминать об условиях контракта, неустойках, репутации, которую после такого демарша не восстановить. Герман был решителен.

Гастроли отменили. Герман вернулся в заокеанский дом. Вскоре узнал, что отмену восприняли спокойно, купленные билеты были возвращены… Герман выплатил устроителям гастролей большую, но не разорительную сумму.

Больше на родине он не бывал. Вообще выступал редко и уже без желания. Театр вскоре закрыл, труппу распустил. Вернулся к затворничеству, как и в первые годы здесь. От полученного удара он, кажется, так и не оправился.

2023