Когда в крольчатник Мерзляковых забрались третий раз, глава семьи Николай Федорович решил действовать. Не просто защитить свое хозяйство от разорения, но и отомстить. Так отомстить, чтобы надолго запомнили!
О способах мщения он долго не размышлял – ему ли, электрику, выбирать? Шандарахнуть током по воровским лапам, и пускай всю остальную жизнь дрожат они, ложку до рта по полчаса несут, расплескивая похлебку из его, Николая Федоровича, кроликов. Подонки…
Мерзляковы были из коренных нижнеусинцев, предки их, если верить семейным преданиям, пришли на эту землю с Урала лет двести назад. Почти сразу вслед за казаками.
Расчищали прибрежный вертепник и ставили избы, корчевали тайгу под пашню. Избы, наверное, еще тех времен, из толстенных листвяжных бревен, до сих пор составляют центр села. Приземистые, с маленькими оконцами, не раз перекрытыми кровлями, но срубы кажутся вечными – бревна точно окаменели, и гвоздя не вбить.
Стоит Нижнеусинское на берегу горной, шумной реки Ус, отделенное от остального мира хребтами Саян. Всего в двух десятках километров от села – Енисей, но редко кто бывает на стрелке – скалы в тех местах лишь для альпинистов да геологов…
Горы со всех сторон, они напоминают стены, и создается ощущение, что здесь ты надежно защищен, укрыт от всяких бед, какие то и дело встряхивают города с их заводами, поездами, атомными станциями… Но надежность гор, как оказалось, защита зыбкая – никакие горы не спасут, не огородят, если мир захочет подмять под себя.
Вначале (случилось это годах в тридцатых) по одной из вьючных троп проложили тракт. Не в Нижнеусинское он вел, а мимо, к Монголии, но сделали и сюда свороток. Затем, вскоре после этого, организовали возле села леспромхоз, принялись вырубать тайгу безжалостно, под гребенку. Но, слава богу, бросили быстро – вывозить машин не хватало, а сплавлять невозможно: Енисей в этих местах – сплошные пороги.
Леспромхоз закрыли. Несколько лет потом местные растаскивали валежины на дрова и постройки…
Позже, в начале пятидесятых, уже на памяти Николая Федоровича, прибыли в село геологи-изыскатели, организовали здесь свою базу, устроили площадку для вертолета. Старые люди ворчали по-староверски, хотя староверов среди нижнеусинцев и не было, сторонились пришлых, вспоминали время, когда каждый новый житель села становился чуть не диковиной; он долго проверялся и уж потом, постепенно, принимался за своего – или жил бирюком.
Молодежь же, наоборот, радовалась прогрессу – рейсовому автобусу, который за три часа доставлял в район, дизелям, что дают электричество, клубу с кинокартинами, танцам по субботам, концертам, машинам… И Николай Федорович был тогда молодым. Вернувшись из армии, повидав большой мир, он стал осторожно подтрунивать над отцом, который хоть и прошел в войну, считай, весь Союз и половину Европы, но не заразился «цивилизацией», а даже, казалось, был не прочь уйти глубже в тайгу, в самый дальний станок… И назло ему Николай поступил в техникум, стал не кем-нибудь, а электриком. Одним из самых тогда уважаемых, авторитетных в селе людей. Ему и довелось тянуть провода круглосуточной линии в каждую избу. Завизжали с той поры во многих дворах циркулярки, загудели сепараторы, стали синеть кое-где окна по вечерам отсветом телевизора; у сельпо целыми днями трубило из громкоговорителя радио…
Лишь недавно, сам превратившись почти в старика, Мерзляков понял – точнее, разделил – тревогу отца. Но, видимо, поздно. Да и что бы могли сделать нижнеусинцы, когда вторгалась к ним эта цивилизация, будь хоть все поголовно против? Ничего, конечно. И глупо как-то противиться вроде бы облегчающим жизнь вещам. Вон хакасы, тувинцы, коренные народы, что обитают поблизости, пытались когда-то сопротивляться, но тоже сдались, стали как все; теперь, правда, силу почуяв, вернули себе шаманов, юрты, тувинцы в ламаизм ударились, вспомнили о своих древних родах, о великой, похожей на сказку истории и стали пришлых со своих земель теснить – много из Тувы и хакасских районов их повыехало, некоторые обосновались и в Нижнеусинском…
Да, вместе с приближением старости открылась Николаю Федоровичу и изнанка прогресса. Рвались неподалеку от села енисейские скалы – нашли там редкого какого-то сорта мрамор, стали скорей добывать; возобновились вырубки, и, когда местные запротестовали, посулились построить здесь деревообрабатывающий завод, от которого будет нижнеусинцам огромная выгода, про акции говорили, но так пока к строительству и не приступили, а тайга вокруг Нижнеусинского таяла, лишь ревели и ревели тягачи, вывозя за Саяны кубометры сосны, кедрача, пихты, листвяка…
Охотничать местные давно разучились, да и чтобы добраться до нетронутых мест, трех дней не хватит; опустели богатые некогда хариусом притоки Уса – ловили его сперва геологи и заезжие нещадно на тоню и «телевизор», даже вниз по течению соду пускали, от которой хариус тут же вверх брюхом всплывал; а потом и нижнеусинские перестали стесняться.
И быстро, разом, словно бы за одну дурную, смутную ночь, обесцветило, обмелело как-то старинное, крепкое еще совсем недавно село. Держалось, держалось и вот устало – сдалось, рассыпалось… Живут теперь люди вроде как по инерции только, как в одуряющей, горячечной дреме. Даже по еде можно судить – раньше на зиму готовили большие, избыточные даже запасы: огурцы солили кадками и грибы, капусту, сало; лапшу резали и морозили, пельмени лепили в начале ноября несколько дней подряд, всей родней, а потом всю зиму ели… Было такое слово в ходу – стряпаться. Важное слово. Стряпались основательно, мало что хлеб пекли, так еще часто и шаньги с брусникой и взбитой сметаной, расстегаи, пермичи, пироги с хариусом, черемухой, с порубленной мелко-мелко свининой… Да, питались как следует, будто совершали важный ритуал, зато и работали – дай бог.
Николай Федорович помнил то время, когда покупные вещи – самовар, чугуны, керосинка, жнейка, ружье, резиновые сапоги, топор – были редкостью, передавались из поколения в поколение, береглись пуще глаза. Почти все делалось здесь, на месте, своими руками. От дохи до куля, от шарниров до гвоздей и скобок. А теперь и прялки целой по селу вряд ли найдешь, человека, который может туес скрутить, наверняка не осталось. И Николай Федорович удивлялся, сам как-то уже не верил, как это его родителям, людям того поколения и прошлым, до них, хватало сил, умения, времени жить как бы своей вселенной, и достойно жить, неспешно, надежно. Теперь же бревно трухлявое в заплоте сменить – дело чуть не эпохальное, подпол почистить откладываешь изо дня в день, дотягиваешь до сентября, когда уж картошку надо спускать…
Да и с питанием стало как. Завоз в сельмаг – и сразу очередь аж на улицу. Скупают первым делом консервы, крупу, лапшу быстрого приготовления за три рубля пакетик, булочки с изюмом, этот хлеб кирпичами, селедку. Очень окорочка ценятся, особенно хвалят их старики: «До чего, скажи, мяконьки! И жувать не надо»… Особенно обидно было Мерзлякову, как стала популярна водка. Выпить он всегда любил, но чтоб идти в магазин, платить деньги за это дело… И его мать, и жена были мастерицы гнать самогонку, отводили для этого целые дни, загодя собирали, мыли бутылки, копили пробки и потом спускали в подпол литров пять-шесть кристально прозрачного первача. И никакие запреты властей, обходы, иногда даже обыски не могли их отучить, испугать. А теперь, последние годы, стало все недосуг; иногда, правда, жена ставила брагу из старой ягоды, но так, в трехлитровой банке – чтоб когда после баньки освежиться… И так же у остальных – бутылку самогонки тоже теперь, как и прялку, искать бесполезно. Спросишь, посмотрят, наверно, как на дурака: на хрен тебе самогон? – в магазине вон водки десять сортов… Если подумать, правильно. Зачем мучиться, время тратить, дрова или электроэнергию, за которую тоже платить надо, – легче, ясно, водки купить. Но было Николаю Федоровичу все-таки горько, досадно, словно что-то дорогое кончилось, ушло невозвратно…
Не по-хорошему упростился быт, и чуть не самым обиходным стало слово «возиться». Спрашиваешь соседа: «Чего парник-то не заложил в этот год?» – а в ответ: «Да ну с им возиться! В район поеду и огурцов куплю. Там в июле три рубля кило». Или смотришь, вкапывают столбы несмоленые, ошкуренные кое-как – через пяток лет завалятся. Говоришь про это, тебе же: «Неохота возиться. Пять лет – тоже срок. А там – поглядим». И с разносолами тоже – «неохота возиться». Лучше побыстрее, попроще, вроде китайской лапши.
Упрощение упрощением, это ладно, это, может, и неизбежно, когда существует строгий рабочий день (не тот, прежний, что от зари до зари по хозяйству, а нынешний – восьмичасовой, после которого и дома вкалывать надо), но страшное в том, что упрощение, облегчение быта привело к измененью людей. Ленивые сделались, какие-то глубинно усталые. Как встарь говорили: «Упад нашел». Тогда находил этот упад на людей поодиночке и лечили его мужики пьянкой и дракой, бабы слезами, тоскливыми песнями, теперь же – словно на все село разом нашел этот упад. И лекарства нет. Бодренькие, работящие чокнутыми какими-то кажутся. Как там? – трудоголики… К тому же у многих мысли такие появились, злой вопрос: зачем деды-прадеды сюда забрались, в глушь эту чертову? Сами мучались и нас обрекли…
Постепенно, почти незаметно вызревали эти вопросы, и чем сильнее становилось давление, влияние города, тем громче звучали. В Нижнеусинском многим стало нечего делать. Часть людей была занята на работах, которые появились благодаря городу: в школе, в детсаде, в библиотеке и клубе, в магазине, в заежке, в конторах леспромхоза, совхоза, а теперь акционерного общества «Таежный»; Мерзляков вот занимал должность электрика. А деревенская работа как-то исчезла. Поля, где издавна помаленьку растили рожь и овес, забросили, охотхозяйство давно закрылось, и забыли о нем… На огородах хорошо только картошка с капустой растут, а чтоб огурцы или тем более помидоры, так для них парники, теплицы нужны.
Некоторые пытались уехать, перебраться за перевал, и кое-кому удавалось. Другие всё на что-то надеялись, выжидали, как-то «возились» в своих оградах. А третьи махнули рукой на себя, на завтрашний день.
И, как это водится, не имея занятия, никакого маяка впереди, стал народ пить. Изо дня в день. Водку, конечно. А она денег стоит.
Сперва спивающийся подряжался на любую работу, потом, потеряв ее и доверие, таскал по селу фамильные ценности – плотницкий инструмент, ружье, капканы, дальше – женины серьги и шали, а кончал совсем уж необходимым – паялкой, топором, ножовкой… После этого приходилось воровать.
По-настоящему крепких, непьющих семейств оставалось в Нижнеусинском дворов пятнадцать, не больше. И это из сотни с лишним… И жили они словно бы в осаде, в постоянном напряжении, каждую ночь ожидая визита, старались все разом не отлучаться из дому, а то обязательно заберутся, подчистят, напакостят.
Раз, другой навещали и Мерзляковых.
Как-то пошли они в гости – день рождения отмечал друг еще с детства Николая Федоровича, с которым в одном классе учился, потом в армии вместе служили, в одной части… Засиделись до темноты, а вернулись – Пират с оборванной цепью бегает, на лбу рана до кости, задняя калитка настежь. Правда, ничего в тот раз не пропало – защитил, видно, пес, не дал разгуляться, или хозяева вернулись вовремя… Через неделю буквально опять пожаловали – корову увести решили, и Пират на сей раз помалкивал: может, кинули ему что вкусное через забор, а может, уже и побоялся, помня о ране, залаять. Но точно кто пихнул Мерзлякова, разбудил. Включил он свет в сенях, вышел в ограду и сразу увидел растворенную воротину стайки, подбежал, запалил разом несколько спичек, глянул внутрь – пусто. Бросился туда, сюда, услышал, как простучали копыта по доскам на заднем дворе. Схватил вилы… Было это в августе, ночи темнющие, в двух шагах не видать ничего…
Поддел кого-то в темноте Николай Федорович зубьями, там вскрикнули по-пацаньи тонковато, не хрипло, и – топот ног убегающих по заулку. Корову бросили…
Утром увидели Мерзляковы, как дело было – воры свалили пролет забора и спокойно вошли, а стайка на проволоку запиралась.
После этого случая с месяц Николай Федорович с сыном попеременно ночами дежурили – больше даже не нового набега ждали, а мести за вилы. Думали, подожгут. Если не избу, то баню или стайку. Бывали в Нижнеусинском случаи.
Слава богу, миновало, вроде бы оставили их в покое. И постепенно они потеряли бдительность. Но вот вдруг три кряду удачных попытки. Для ворья, в смысле, удачных…
Дело в том, что поставили Мерзляковы крольчатник в стороне от избы, которая и так была плотно окружена другими постройками – баня здесь, летняя кухня, дровяник, стайки; места лишнего уже не осталось. Пришлось выносить крольчатник на задний двор. Поэтому и Пират не мог его охранять – далековато.
И так воры наловчились – срывали замок (а теперь замок был на каждой двери), как сорнячок с грядки, одним махом, закидывали в мешок (или куда там) нескольких кроликов и исчезали. И ведь, гады, без разбору тащили: крольчиха ли это, у которой крольчата двухдневные, или крол племенной – всех подряд.
Пытались Николай Федорович с сыном подловить пакостников, но только изматывали себя недосыпом – заявлялись воры, именно когда никто их не стерег. Будто где-то совсем рядом сидели, следили… Понятно было, что просто так не отстанут. Как и от многих других по селу.
При встрече с мужиками Николай Федорович теперь только и слышал жалобы: то у одного, то у другого что-то стянули, прихватили, уволокли. И вот решил проучить. Наверняка это одна и та же кодла орудует, так дернуть ее током хорошенько – может, больше и не потянутся лапы к чужому… Да и сколько можно в таком состоянии жить? – сам чувствовал, как постарел за эти месяцы, когда каждую ночь ожидаешь плохого.