По воздуху дрогнула мелодия — тончайшая, до ломоты одинокая, сыгранная на незнакомом мне инструменте. Стоило вслушаться — исчезла.

— Что это за музыка? — спросила я, прижимая ладонь к сердцу. От неё хотелось плакать.

— Мы зовём её Песней меж звёзд, — буркнул Гектор. — Отзвук старого мира, ещё блуждающий в нашем. То приходит, то уходит — особенно возле Дома Пустоты.

Старого мира — того, откуда пришли Осколки; мира, где некогда жили боги, пока не вырезали друг друга. Эта музыка — память, как древний язык и сами Осколки. Живое — и не живое.

Казалось невероятным, что боги могут умереть. Но, верно, умирает всё. Если не выходит естественно, они рвут себя сами.

Тишину рассёк второй, куда менее призрачный звук: женский смех.

Будь с ними мягче, — сказал он. С кем — с «ними»?

Гектор резко обернулся ко мне:

— Некогда любить человека из другого дома было не преступлением.

Я удивлённо на него взглянула — уж больно резкий поворот темы.

— Так говорят легенды, — пожал он плечами, хотя плечи были каменными. — Не знаю, что из наших сказок о прошлом правда. Но когда-то дома смешивались, и фейри ходили между ними свободно. Фейри Иллюзий мог стать Пустотой, если чувствовал к нему крен; любовники из разных домов жили вместе. Возможно, и магия была иной — не так жёстко раздельной.

И Друстан говорил нечто подобное. Одни считали, будто силы изначально делились на шесть, а он думал — фейри веками выводили нужные свойства.

Смех сменился шёпотами. Лицо Гектора стало будто зачумлённым этой памятью.

— Я когда-то думал, до того ещё вечность, — тихо сказал он. — А ты уже начала.

— Гектор, — позвала я, глядя на это измученное выражение. — Где мы?

— Идём, — сказал он.

Мы свернули в коридор с дверями; он распахнул первую — и показалась большая общая комната, пополам библиотека и гостиная: полки, мягкие диваны. Внутри — шестеро фейри, все в чёрном. Благородная фейри с тугими тёмными кудрями выбирала книги; у витража за столом скрипел пером сильф — свечи за стеклом бросали ломкие цветные блики на его полупрозрачные чёрные крылья и светлые волосы. Рядом на полу две девочки играли куклами, весело разыгрывая какую-то драму: одной было лет пять — шесть, другой — от силы десять.

Уна и ещё одна фейри сидели на диване, разговаривали и поглядывали на детей. Волосы Уны были распущены — волнистые, как будто только что вынули из косы. На ней — широкие брюки и лёгкая накидка; улыбка — расслабленная, какой я у неё не видела. Рядом — азраи Пустоты: ночные глаза, чёрные волосы, посыпанные звёздной пылью. Обе подняли взгляд на нас.

Уна кивнула мне и что-то шепнула своей спутнице.

Азраи глянула настороженно:

— Если ты уверена, — сказала она.

Уна, слишком тихо, ответила; поднялась и пошла к нам, по дороге трепнула по макушке одну из девочек.

Младшая уцепилась за её ногу и вытянула куклу:

— Риа её подожгла, — пожаловалась, губы надулись. Кукла и вправду тлела; язычок огня лизал нитяные волосы.

Я нахмурилась, глядя на куклу. Это ведь магия Огня — и что тогда делает ребёнок Огня в секретном месте подле Дома Пустоты? Они что, заложницы? Рычаг давления Гектора на Друстана?

— Уверена, случайно, — сказала Уна, улыбаясь старшей. — Сможешь и потушить?

Старшая — Риа — состроила мордочку:

— Наверное, нет.

— Давай, — мягко подтолкнула Уна. — Ради меня попробуй.

Девочка вздохнула, сузила глаза, подняла ладонь над куклой, сложенную лодочкой. Я ждала, что пламя щёлк — и погаснет. Но она наклонила руку — и из неё полился тонкий ручей. Вода зашипела, огонь исчез.

Я ахнула — и в одно мгновение поняла, к кому привёл меня Гектор.

Глава 28

Подменыши.

Вся эта охрана — потайные двери, завесы, караул — ради одной тайны. Ради детей двух домов, которые почему-то росли возле Дома Пустоты, а не исчезали в человеческом мире, похищенные и выменянные на младенцев.

Это были не заложники — они скрывались.

Младшая девочка захлопала в ладоши от восторга, когда Риа потушила дымящуюся куклу, и над лужицей на полу взметнулась радужная дуга. Магия Иллюзий. — Ещё! Ещё!

Уна улыбнулась:

— Только обязательно чтобы рядом был взрослый, когда вздумаете разжигать костры.

— Сегодня никаких костров, — сказала леди у книжных полок, неся стопку томов. — Время уроков.

Сильф за письменным столом тоже поднялся, весело улыбаясь на детское ворчание:

— С чтения или с медитации начнём?

Риа сморщила нос:

— Наверное, с чтения.

— А я принесу перекус, — отозвалась азраи, поднимаясь с дивана.

Уна кивнула прислуге и двинулась к нам:

— Пойдёмте, поговорим в тишине.

Мы перебрались в небольшую комнату-кабинет по соседству. Я опустилась на диван — в голове шумело от увиденного.

— Как? — спросила. — Зачем?

— Началось всё с Каллена, — ответил Гектор. Выглядел он мрачно; хоть Уна и села рядом, он мерил шагами комнату, как загнанный волк. — Почему и как началось — он расскажет сам. Но спасать тех, кого можно, мы начали более двух с половиной веков назад.

Века? Как они так долго избегали глаз?

— Мы учим их держать силу, — пояснила Уна. — Если ребёнок наполовину Пустота, его растят в доме, чтобы он прошёл испытания, и никто не понял, что он иной. Лишь бы ни при ком не проявлялась вторая половина магии — и тайна останется тайной.

— А если он не из Пустоты? — Риа явно родилась от Огня и Земли: на испытаниях не притворишься пустынником, когда от тебя требуют чары твоего дома.

— Зависит от родителей и от того, как ребёнок к нам попал, — сказала Уна. — У некоторых Низших акушерок существует сеть шептунов. Если родителям можно верить и, если они хотят сохранить ребёнка, мы помогаем им сдерживать магию, чтобы малыш рос при доме. Но путь рискованный: родители должны быть надёжны, дети — исключительны в самоконтроле. Малейшая ошибка — и младенца заберут, а родителей накажут за скрытую правду.

— Родители сами приводят их к вам? — Я снова поразилась. Это требовало согласия между Пустотой и другими домами — а фейри Мистея редко доверяли друг другу, не говоря уже о сотрудничестве.

— Иногда, — в лице Уны вспыхнула печаль. — А иногда родители в таком ужасе, что бросают младенцев, и мы находим их в коридорах. Или родителей убивают. Или они отдают дитя акушерке и велят больше никогда его не видеть.

Как же это мерзко.

— Что становится с теми, кого нельзя растить при доме?

— Они не проходят испытаний. Их отправляют в колонии изгнанных фейри. Они стареют и умирают, но хотя бы в Мистее, а не выменянными на человеческого младенца.

— Сколько их было? — прошептала я.

— Сорок шесть, — сказала Уна. — Меньше, чем хотелось бы. Каллен не всегда успевал разузнать или договориться с родителями.

Я прикусила губу, распираемая волнением. Сорок шесть фейри, спасённых от ссылки. Сорок шесть человеческих жизней тоже — младенцев, которых не отняли у матерей, не вырезали им языки и не загнали на службу. Пока блестящий двор Мистея год за годом плясал в своей жестокости, Гектор, Уна и Каллен тихо спасали жизни.

— Я не думала, что подменышей столько, — голос у меня охрип. Рождение у фейри редкость, а такое — ещё и преступление. Но оно всё равно случалось.

— Осрик мог писать любые законы, — сказал Гектор с тем же горьким лицом. — Но любовь не подчиняется законам. И наши меры против нежеланных беременностей не так действенны, как у людей — тем более без помощи Дома Крови. На каждого принятого нами ребёнка двоих отправляли прочь.

Каллен говорил, что сделал нечто, что может поставить Дом Пустоты на грань гибели; Гектор счёл это поначалу безрассудством, а потом принял. Теперь я видела: он не просто «принял». Он выстроил убежище, обучал детей держать силу, брал тех, кого мог, под покров Дома Пустоты, прекрасно понимая: стоит им однажды вспыхнуть не той магией на людях — и тайна всплывёт.

Двести пятьдесят лет… Но Гектор лишь четверть века как принц.

— Твой отец, принц Дрикс… он тоже был в этом? — спросила я.

Уна резко втянула воздух.

Гектор застыл. Вокруг его ботинок как звеми скрутились тени, поползли выше; когда он поднял взгляд, глаза были чернее ночи. В воздухе похолодало.

— Мой отец разорвал бы их на части голыми руками, — сказал он, отмеряя слова ножом. — Не то, чтобы у него нашлось время заметить, чем мы заняты. Он был слишком занят — запивая свои провалы и поколачивая мою мать.

— Ох, — вырвалось у меня почти всхлипом. — Прости. Я не знала.

По его рукавам побежала изморозь.

— Я не хочу говорить об этом после сегодняшнего дня.

Я вздрогнула от гнева в его голосе:

— Конечно. Обещаю никому не рассказывать о детях…

Уна сжала мою ладонь и покачала головой:

— Речь не о них.

Сбитая с толку, я осеклась.

Гектор снова заходил по комнате; тени следовали, как след кровавой воды.

— Много лет назад Каллен привёл сюда леди из Иллюзий рожать, — произнёс он, глядя в дверь. — Такова была частая сделка: безопасные роды, новая жизнь для ребёнка — и взамен матери становились его осведомительницами. Часто они и других беременных направляли к нам — отчаявшихся, не сумевших или не пожелавших прервать беременность.

Он вдруг ударил кулаком в дверь — я вздрогнула.

— Чёрт, — огрызнулся. — Ненавижу это.

— Не надо, — мягко сказала Уна. — Я расскажу.

— Нет. Каллен прав. — Он метнул в меня прищуренный, тёмный взгляд: — Ты хочешь доказательств, что я действительно берегу тех, кого никто не бережёт. Я не стану писать тебе трактаты. Я вырежу сердце и покажу. Понимаешь?

Я — нет. Но кивнула: горло сдавило предчувствием.

— Та леди привела с собой служанку. Азраи по имени Элуна, — каждое слово далось ему с трудом. — Она была умна, нежна и красива, как зимняя ночь. У неё были невероятные глаза — чёрные, бездонные, будто видели всё; а когда она смеялась, в них вспыхивало сияние, словно северное.

Меня озарило. Эта Низшая из Иллюзий… значила для Гектора слишком много.

— Она была… хорошей, — он криво усмехнулся, и от этого кривого изгиба губ стало больней. — Настолько хорошей, насколько мне никогда не стать. Она верила в справедливость, в мягкость… в жизнь после звёзд, где в конце все равны. — Он сглотнул, кадык качнулся. — Где все будут счастливы — и поражало то, что она правда считала: они этого счастья заслуживают.

То, как он говорил о ней… боги. Хоть эта история и закончилась много лет назад, страх поднимался волной.

Глаза Уны заблестели, на тёмных ресницах подкатили слёзы. Она знала финал — и всё равно боялась его услышать.

— Леди из Иллюзий ушла и сделала вид, будто ничего не было, — сказал Гектор, — а Элуна возвращалась снова и снова. Она хотела помогать учить детей. У неё не было магии Благородных, но она читала им вслух. А я…

Он оборвался на хриплом звуке, рывком подошёл к книжному стеллажу и выхватил наугад том, словно ему требовалось что-то ухватить, на что-то смотреть, пока он говорит это.

— Я любил её, — выдавил он, пальцы побелели от давления на обложку. — Как не любил никогда и не полюблю уже.

Сердце у меня сжалось. Этот суровый, резкий, всегда на взводе принц любил служанку. И не любую — из самого дома короля.

— Мы прожили вместе пятьдесят лет, — сказал он, уставившись в книгу. — Пятьдесят лет, страшных ровно настолько же, насколько прекрасных, потому что эта любовь, что мы нашли, — нечто… нечто божественное, выше богов и магии, выше всего, во что я вообще умел верить, — о ней никто и никогда не должен был узнать.

Уна уже плакала беззвучно, слёзы катились по щекам.

Мне тоже защипало глаза.

— Ты не мог… — Я прочистила горло. — Не мог провести её в Дом Пустоты, как вы проводите подменышей?

Он качнул головой:

— Нельзя по виду понять, к какому дому относится Благородный фейри. Но у Элуны были эти глаза… и радуги… — Голос сорвался, он зло выругался и начал заново: — Радуги следовали за каждым её шагом, и скрыть их она не могла. Мой отец мог быть слеп от пьянства и ненависти, но что азраи Иллюзии поселилась в доме, он бы заметил — или кто-нибудь донёс бы. К тому же она хотела остаться. Быть помощью для фейри Иллюзий, кому требовалась помощь. — Он глянул на книгу и резко задвинул её обратно. — Разговор об этом заставляет меня всё ломать, — процедил он.

— Так ломай, — сказала Уна.

Он покачал головой:

— Я и так подал тебе достаточно дурных примеров.

Она огляделась, поднялась, подошла к письменному столу, где в ряд стояли вазы с засушенными чертополохами. Порылась в бумагах и перьях, взяла пресс-папье из завораживающего чёрного стекла.

— Вот, — протянула Гектору.

Он фыркнул, но принял.

— Всегда поощряешь насилие. Вот к чему приводит воспитание мной, — буркнул он.

Потому что их отец, принц Дрикс, был убит. А где была мать Уны? Была ли она жива? Я поняла, что никогда о ней не слышала. Как и о матери Каллена с Гектором. Если Дрикс поднимал руку… Осколки, вдруг обе уже мертвы?

Гектор закрыл глаза.

— Сядь. Я закончу.

Уна похлопала его по рукаву и вернулась на диван.

Гектор прислонился к шкафу, скрестил руки, и пресс-папье звонко постукивало о бицепс.

— Догадываешься, чем кончилось, — сказал он. — Мы были осторожны пятьдесят лет, но непогрешимых нет: она забеременела. Мы боялись — и в то же время… радовались. Мы давно спасали чужих детей, и это был не первый младенец наполовину из Низших. — Он покачал головой. — И как-то она научила меня верить, что хорошее может и правда случаться.

Ребёнок от Благородного Пустоты и азраи Иллюзий. Я попыталась представить. Азраи — тонкие, высокие, грациозные, с удлинёнными пальцами и узкими лицами; в них всегда звучала стихия. Синие волосы Элоди вечно текли, будто под водой, у азраи Огня по коже потрескивали искры… а за Элуной шли радуги.

— Что вы собирались делать? — спросила я. — Такой ребёнок вряд ли бы выглядел чисто Благородным или чисто Низшим.