Я шагнула — и под сапогом что-то хрустнуло. Осколки винного бокала.

Грудь стянул знакомый до боли страх.

— Аня? — позвала я тихо.

Её дёрнуло — и тут же затрясло. Рот раскрылся в беззвучном крике.

— Аня, — повторила я громче.

Она рывком села, хрипло вдохнула — стул едва не опрокинулся. Я кинулась его придержать, но Аня глухо рыкнула, отскочила и рухнула на пол.

Ужаснувшись, что напугала её, я присела на корточки, подняв пустые ладони:

— Это я. Это Кенна.

Её лицо было мокрым. Она яростно замотала головой:

— Я не сплю. Я не сплю.

— Ты проснулась, — мягко сказала я. — Только что.

Слёзы полились сильнее:

— Как мне понять?

Я не могла вообразить, как это — не знать разницы между сном и явью. Но её шесть месяцев пытали иллюзиями. Как убедить её, что она в безопасности?

— Помнишь, когда нам было по тринадцать? — спросила я. — Мы нашли ежевику в лесу к югу от деревни.

Она всхлипнула, вытерла нос тыльной стороной ладони. Глаза всё ещё лились, но она слушала.

— Ты уже была достаточно высокая, чтобы дотянуться до верхних кистей, если вставала на носочки, — продолжила я. — А я злилась, что почти не расту. Откатила брёвнышко и залезла на него — и тут же шлёпнулась прямо в колючки. Руки все изодрала, а ты, вытащив меня, едва не свалилась от смеха.

Забавно, какие воспоминания делаются дорогими со временем. Тогда, в тринадцать, валиться в ежевику было позорно; я рыдала и кричала на Аню, прежде чем мы помирились. А теперь я думала о тёплом солнце, о соке на подбородке — и о подруге, которая умеет смеяться надо мной и при этом бережно промывать царапины.

— Ты так и не доросла, — прошептала Аня.

Я тихо хмыкнула — больше выдох, чем звук, — потому что в этих словах эхом проклюнулась знакомая мне Аня:

— Не доросла, — подтвердила я. — Ты не спишь, Аня.

Она поднялась; я — следом.

— Надо было вовсе не спать, — сказала она, упираясь ладонью в стол.

— Что ты имеешь в виду?

Она покачала головой. Кожа под глазами посинела от усталости, её шатало. Когда она провела рукой по лбу, пальцы дрожали. Казалось, она вот-вот рухнет.

В таком состоянии ей нельзя через Болото. Снова — стыдное облегчение: я не готова её отпускать. Через неделю будет ещё один вывоз — мы успеем всё обсудить, решить, что лучше: остаться под моей защитой в Мистее или попробовать собрать осколки прежней жизни в Тамблдауне.

— Почему бы тебе не лечь? — предложила я. — Я пришлю тёплого молока.

Она обхватила себя за плечи:

— Не надо.

По дому прошла рябь магии и отозвалась в моей голове — будто муха задела край липкой паутины, а я, паук, почувствовала вибрацию. Прибыли солдаты Пустоты и Огня — вести людей к свободе.

Дай ей пространство, напомнила я себе.

— Хорошо, — сказала я, отступая. — Но ты можешь позвать за чем угодно. Пожалуйста, отдохни, Аня.

Она не ответила.

Глава 24

Имоджен устроила серебряный бал у Дома Иллюзий — в честь десятого дня Аккорда.

Коридоры здесь были светлее: дрожали от свечей и тянулись вдоль молочно-белого мрамора с пыльно-зелёными и розовыми прожилками. Пол — наоборот: чередование розовых и зелёных квадратов, прорезанных золотыми нитями. Иллюзии больше всех домов чтут красоту, и здесь искусства было больше, чем где бы то ни было в Мистее: гобелены, картины, драпировки, вазы, ломящиеся от цветов, и ниши, полные статуй. На консольных столах полыхали канделябры, ещё свечи парили под потолком. Между восковыми огнями сновали пикси, посыпая нас душистым золотым порошком, пока мы, как в процессии, стекались к бальному залу. От обилия декора должно бы рябить в глазах, но вместо этого всё срасталось в безупречную гармонию, ведя взгляд от одной красоты к другой.

— Ты тут бывала? — спросила я Лару.

— Пару раз, — ответила она, трепеща алым веером, — но при Осрике Иллюзии устраивали меньше приёмов, чем прочие дома. Обычно король назначает нового принца или принцессу, чтобы вести дом, но он никому не доверил занять своё прежнее место.

Параноик — даже по отношению к своим.

— Он жил здесь?

Она покачала головой:

— За тронным залом — королевское крыло. Пользовались им не все правители в истории фейри, но большинство — да.

К нам подошла Гвенейра:

— Значит, ты и правда читаешь мои книги по истории.

Щёки Лары и без того были розовые под румянами, но, клянусь, алели ещё сильнее:

— Лишь стараюсь возместить годы, когда бегала от наставников. Ты сегодня чудо как хороша, Гвенейра.

На Гвенейре было не обычное для неё трико с туникой, а парадное платье — ледяно-белое, сиявшее в свечах. На короткие каштановые волосы водрузилась стеклянная корона.

— Не столь хороша, как ты, — сказала она Ларе. — Барды придумают десятки поэтических титулов, рассказывая потомкам о нашей эпохе. — Она быстро улыбнулась мне: — И тебе, разумеется, Принцесса Кенна.

— Лесть можно не расточать, — сухо отозвалась я. Отрицать было невозможно: Лара затмевала многих фейри в этом коридоре. Глянцевитые чёрные волосы, заколотые рубиновыми гребнями; пышные формы, подчеркнутые алым декольтированным платьем — на неё оборачивались почти все.

На мне — гранитно-бордовое платье в полюбившемся мне крое: рукава сходили на кистях острыми «клювами», а ровный вырез благоразумно не пытался делать вид, будто у меня есть чем похвастаться. Главная драматургия — в спине: глубокий ниспадающий хомут обнажал позвоночник до самой талии. С поднятыми волосами все видели Кайдо — змея, обвившего мою шею; серебряный хвост змейки струился по обнажённой спине. Я чувствовала себя, как никогда, прекрасной.

Лара и Гвенейра разговаривали, а я слушала вполуха, высматривая знакомые лица. По мере того, как нас вталкивало в узкое горлышко входа в зал, я снова пожалела, что ниже среднестатистического фейри. Осколки подарили мне вечную жизнь; неужели нельзя было заодно и пару лишних дюймов роста?

Давка разрядилась, как только мы вошли, и я подавила вздох от красоты. Тысячи свечей плавали над головами, их тёплый свет вытягивал золотые струны из паркета. Обычно стены Мистея — камень, но здесь их укрывала деревянная обшивка, расписанная сценами воздушной охоты. Оркестр играл на галерее, укрытой радужным щитом.

Фейри уже кружились сложными фигурами, другие сплетничали и прогуливались у краёв. Целая стена — шведские столы, ломящиеся от яств; напротив — глубокие мягкие кресла для тех, кто устанет танцевать. Воздух пах сиренью.

Имоджен восседала на стеклянном троне; по бокам — Торин и Ровена, за ними — стража с оружием. Ни одно событие теперь не обходилось без охраны, несмотря на цепи на наших ладонях. Она отпивала из кубка и с очевидной гордостью обозревала зал. Настроение — как всегда на её праздниках — было разудалое; стоило взглянуть на хохочущую пару, едва не вылетевшую с паркетa, чтобы понять: многие уже основательно накачались.

До конца Аккорда — двадцать дней. Мы пьём и танцуем, пока катимся к гибели.

— Тебе стоит улыбнуться, — сказала Лара, легко коснувшись меня веером. — Ты хмурая.

Я вытянула улыбку:

— Так лучше?

Она прищурилась:

— Не особенно.

Гвенейра протянула Ларе руку:

— Леди Лара, окажете честь первого танца?

Лара присела:

— С удовольствием. — Она вложила ладонь в ладонь Гвенейры — и они уплыли на паркет.

Лара будет танцевать всю ночь. Потеря дара сделала её изгнанницей в глазах части фейри, но сочетание красоты и дурной славы, новизны ситуации и поддержка Принцессы Крови и таких фейри, как Гвенейра, удерживали её на гребне популярности.

Я заметила Друстана у стола с угощениями — на нём был абрикосовый бархат с золотым кантом. Я обещала, что наше прошлое не станет помехой делу, — и нехотя направилась к нему.

— Ты должен мне ещё акты политики, — сказала я, наливая в хрустальный кубок пунш из общей чаши. Его уже хлебали многие, значит, отравы там, скорее всего, нет.

Он воззрился на меня с лукавой насмешкой:

— Привет, Принцесса Кенна. Как твои дела этим вечером?

— Мы обязаны обмениваться пустыми любезностями каждый раз? — повернулась я к нему. — Мы видимся достаточно часто.

— Правда? — Он вскинул брови. — Уже не так часто, как прежде.

— Я вижу тебя на всех праздниках Имоджен, — отрезала я, не реагируя на подтекст.

— Значит, не так часто, как мне хотелось бы. — Его взгляд потяжелел, он едва коснулся языком нижней губы.

Я свела брови:

— Не играй в соблазнителя.

— Это публичное событие, — продолжал он тлеть. — Приходится играть.

Раздражало, как хорошо он выглядит. Сколько часов он выучивал это выражение у зеркала? Специально ли вытянул одну прядь из гладкого хвоста?

— И с какой стати? — спросила я.

— Я делаю это сотни лет. Верность завоёвывают не одними мечами.

— Её завоёвывают тем, что ты делаешь, чтобы с тобой трахнулись?

— Порой — да.

Я закатила глаза и отпила пунш — надеясь, что глоток скроет укол, с которым я услышала его откровенность. Жидкость оказалась жёстче, чем я ожидала — Имоджен явно намерена держать всех полупьяными весь месяц.

— Есть причина, по которой ты признаёшься в этой тактике? Моё мнение о тебе лучше не станет.

— Не станет? — Соблазнительная маска дрогнула. — Ты хотела, чтобы я был честен. Моя сила строилась на связях. Заставить других желать чего-то — свободы, мести, нового мира, пиршества… или меня.

Я снова отпила — зная, что стоило бы держать голову ясной, как Каллен.

— Так ты поступил со мной.

— И да, и нет.

Я не ожидала, что он так легко это признает. «Да» обожгло, но и «нет» тем временем вцепилось когтями в нежные места моего сердца — в те, что до сих пор надеялись: хоть что-то из того, что было, между нами, — пусть малость — оказалось настоящим.

— Ты признаёшь, что соблазнял меня ради доступа к Дому Земли?

— Да, — сказал он, не отводя взгляда. — Но мне не нужно было заходить так далеко. Я сделал это, потому что хотел.

Я отвернулась, глядя на танцующих, пока переваривала многослойную боль его признания. Вихри фигур походили на лепестки, подхваченные ветром.

— Теперь уже не важно.

— Возможно. Но, как я говорил, правда может быть двойной. Ты хотела честности — так вот, говорю прямо: так со мной будет всегда. Тебе это может не нравиться, ты можешь считать это аморальным, но таков я.

Это не был ответ, который я хотела услышать — и оттого он понравился мне больше. Я снова посмотрела на него, поневоле оценив, что он наконец-то показывает, кто он есть. И, с той одинокой частью себя, что оплакивала эту потерю, — оценила и другое: раз наш роман был не до конца настоящим, то и не до конца ложным.

Но мне этого мало. Я хотела быть для кого-то всем. И чтобы он был всем для меня. И всё же это маленькое «да и нет» легло согревающим компрессом на внутреннюю рану.

Я попыталась взять тон полегче:

— Тогда дай знать, когда закончишь соблазнять зал, — обсудим наше общее дело.

— А почему бы не поговорить в танце? — Он протянул руку, улыбка стала беззубо-ослепительной.

— А почему бы не поговорить, сидя?

Улыбка дрогнула. Попался, подумала я. С Друстаном всегда истинно сразу два. Он понимал, что продвинулся, и стремился дожать. Это был не жест ради жеста и не честность ради меня — это был ход.

— Хорошо. — Он подал мне руку, и я, поставив пунш, взяла её; он повёл меня к свободному ряду кресел. Мы сели, он развернулся ко мне. — Я и не помню, когда в последний раз сидел на балу, — пожаловался. — Надеюсь, ты уже проверила, нет ли подслушивающих?

Я — нет. И мне пора привыкать к этой привычке. Я распахнула чувства, ища сердцебиение, дыхание, дрожь мышц невидимого шпиона.

— Никого рядом нет. — Я сразу перешла к делу: — Когда пришлёшь новые акты «политики»? В последнем письме ты обещал подробности по Эльсмире.

Он вздохнул:

— Пришлю список наших самых важных связей с чужими дворами, но главное — другое: Королева Брайар сегодня написала и мне, и Гектору. Она решила выделить войска нашему делу вне зависимости от того, кто возглавит объединённую армию. Солдаты уже выступили — будут здесь к концу месяца. — Он всмотрелся в меня. — Этого ты хотела?

Меня радовало, что война для Эльсмиры перестаёт быть прокси, но в животе всё равно кувыркнулась тревога. Если бы Брайар пообещала поддержку лишь Гектору — выбор сделали бы за меня.

— Это хорошая новость, — сказала я, надеясь, что он не увидит конфликта у меня на лице. — А войска Гримвельда?

— Тоже на подходе, если Гвенейра права. Должно быть, у них в Эльсмире свои шпионы.

Две армии идут к нам, пять домов — на ножах, один — в стороне… и всего двадцать дней. Мне пора решаться, чтобы наши могли собраться под одним вождём.

— А Дом Земли? — спросила я, подавляя панику. — Я заметила, ты чаще бываешь с Рианнон после приёма у Гектора.

Он склонил голову — золотая пыль на медных волосах вспыхнула от свечей. В нос ударил знакомый пряный дымок корицы.

— Рианнон… благосклонна к моим доводам.

Звучит как эвфемизм.

— К «доводам» или к твоему очарованию?

— Ревнуешь? — промурлыкал он.

— Осуждаю.

Его улыбка снова сбилась:

— Ты звучишь как… — Он мотнул головой, и улыбка вернулась. — Рианнон скорее столкнёт меня со скалы, чем даст себя соблазнить. По крайней мере в том смысле, о котором думаешь ты.

— А в каком я думаю?

Он повёл плечами — от него будто сильнее запахло тем самым пряным ароматом. Я возненавидела вспыхнувшие картинки: горячая кожа и сильные руки, занавесь огня и взлётная радость, на миг заставившая поверить в счастливый финал.

— Ты воображаешь, будто я постоянно раздеваюсь ради целей, — сказал он, — но это — наименьшая часть. Большинство тех, кого я привожу к нашему делу, «соблазнены» другими желаниями. Рианнон хочет, чтобы Дом Земли заговорил в полный голос; она хочет мести за погибших; она хочет всякой власти, какую можно ухватить, — потому что считает, и я с ней согласен, что распорядится ею лучше большинства.