— О чем же ты думал? — спросила Мартина.

Странно! Лес точно вошел с ней в избу и внес с собой страх.

Якоб передвинул голову, чтобы лучше видеть. Теперь свет падал на его лицо. Оно было худое и серое, как у человека, долго не видевшего солнца. Но глаза старика сияли.

— Я хотел бы еще раз видеть солнце, перед смертью, — сказал он. — Я всегда любил солнце и спокойное озеро, и здешний лес. Как ты думаешь, можешь ты меня вынести наружу, если я буду помогать тебе, насколько могу?

Мартина подошла и села на край постели.

— Что же ты будешь делать на улице? — сказала она.

Якоб посмотрел на нее глазами, которые вдруг стали как-то удивительно прозрачны.

— Я хочу умереть, — сказал он. — И ты должна мне помочь. Не бойся, что я прошу тебя. Умереть не может быть тяжело. Жить я больше не в силах. И когда меня не будет, тебе не нужно будет ходить по деревне и побираться, чтобы протянуть мне жизнь.

Опять Мартине почудилось, что страх из леса пришел с ней в избу. Она стиснула руки, сухие, старые, сморщенные руки; она поняла, чего хотел больной: задолго до того, как это было сказано, Мартине казалось, что она слышала, что Якоб просил, как теперь, и в окно она видела, как светило солнце и как спокойно сверкало Камышевое озеро.

— Ты снесешь меня в колоду, — сказал старик, — и вытолкнешь ее в озеро. А потом ступай сюда и не смотри больше.

Глаза Якоба тревожно искали глаз жены, как у ребенка, просящего исполнить самое заветное его желание. А Мартина сидела, и ей казалось, что иначе это и не могло быть. Вот чем напугал ее лес, вот о чем она думала, сидя там, где кончается Белое болото и дорога поднимается в гору между елями.

— Когда же ты хочешь? — сказала она, и слезы капали из ее старых глаз.

— Сейчас солнце светит, — сказал Якоб.

И голос его зазвучал опять нетерпеливо, как у ребенка, не желающего ждать.

— Я два года лежал и думал только об этом.

Тогда Мартина села к окну и стала думать, напрягая все силы своего ума. Она никогда много не читала книг и знала тоже немного. Так она сидела долго, а Якоб лежал молча и не мешал ее мыслям.

Наконец, Мартина встала и увидела, что солнце стояло еще высоко. Тогда, не говоря больше ни слова, она взяла своего старого мужа, с которым прожила столько десятков лет, и подняла его на постели. Потом она вынесла его из избы и посадила на лестнице. Худой он стал, тонкий и нести его было не тяжело. И вот Якоб сидел и смотрел на солнце, лес, озеро и на все, что некогда принадлежало ему.

— Если можешь, снеси меня дальше, — сказал он наконец.

Тогда Мартина снесла калеку вниз на берег и посадила в колоду. Но сделав это, она вся съежилась, взяла Якоба за руку и не могла выговорить ни слова.

— Вытолкни теперь колоду, — сказал Якоб тихо, — а потом ступай в избу и не стой здесь. Возьми книгу и почитай. Бог поймет и простит. Он знает ведь, как нам с тобой жилось.

И Мартина взяла руку Якоба и пожала ее на прощание. Потом отпихнула колоду от берега и постояла, пока она не дошла до глубокого места. Тогда она поднялась одна на гору и, войдя в избу, достала старую книгу и попыталась читать. Читала она не библию, а Фому Кемпийского. Но для Мартины обе эти книги были одинаковы, а других у нее никогда и не бывало.

Вполголоса читала старуха непонятные слова книги. Читала медленно и часто спотыкаясь, но чуждыми казались ей попадавшиеся, хорошо знакомые слова. В ее времена учились немного, и большую часть того, что Мартина учила, она давным-давно перезабыла. Мысли ее уходили далеко от слов, и все же она находила некоторое утешение в этих чуждых словах, может быть, именно потому, что так мало в них понимала. Почитав, сколько ей казалось нужным, она осторожно поставила книгу обратно на полку. Затем сошла опять с горы и увидела, что колода плывет по воде пустая. Тогда Мартина села на берегу, и то, о чем она тут думала и что видела, она не могла бы хорошенько разобрать. Но Мартине казалось, что она думает о душе Якоба, о себе самой и обо всем, что они вдвоем пережили. Простосердечно и кротко она прочитала «Отче наш» над тихой водой, в которой отражался лес. И сделав это, пошла опять в избу, завесила окна чистыми простынями и насыпала еловых веток по дороге, ведшей от лестницы к озеру.

После того она легла в постель и впервые заснула одна в избе у Камышевого озера.

Когда Мартина пришла в деревню просить помочь ей найти и похоронить тело Якоба, она простодушно рассказала все, как было на самом деле. Но все думали, что она рассказывает сказку. И только когда пошли с ней и увидели, что окна завешаны простынями и что от избы до озера дорога посыпана хвоей, то поверили, что рассказанная ею странная вещь — правда. И когда, в конце концов, мертвое тело Якоба лежало, завернутое в простыню, на той самой постели, где Якоб сам лежал столько лет больной, то вокруг него стояло много народу, гораздо больше, чем когда-либо собиралось в низкой избе.

И тут все поняли, что того, что здесь случилось, никто не должен знать. То, что случилось, было тайной леса, и никто из знавших ее, не должен был открывать того, что видел и слышал, и не рассказывать по другим деревням. Потому что то, что Мартина сделала, она сделала по простоте своей и из нужды. А такие вещи можно было видеть только здесь, где лес тянулся на десятки верст и где безмолвное озеро отражало лес.