В апреле, ещё до того, как я придумала для Валиты секретный выход из приюта, Торлан часто рассказывал мне про Астаю. Да это и понятно: ему хотелось с кем-то поделиться, парням он не мог такое рассказать, родителям – тем более. Оставалась только я. Слушать я умела, и к Торлану уже давно относилась с симпатией. Как и Сармат, он был моим хорошим другом. Обычно мы разговаривали по утрам, когда оба приходили в школу слишком рано. Подслушать нас никто не мог, мы садились на ступеньки довольно далеко от двери, а вся лестница лежала перед нами, и мы издали видели, когда кто-то входил во двор школы. Поэтому не боялись откровенничать.

Торлана больше всего восхищала смелость Астаи – конечно, не считая её огненных волос. Он никогда не называл их рыжими, ему больше нравилось слово «огненные». Астая иногда прогуливала уроки, её не останавливали ни оценки за поведение, ни упрёки родителей. Она говорила Торлану, что ей нравится бродить одной по безлюдным улицам в центре города. От главной площади она пробиралась к водохранилищу, где нам запрещалось бывать без дарителей знаний и наставниц.

Прогулка туда считалась праздничным подарком – это случалось не каждый месяц. Несколько узких мостиков, перекинутых с берега на берег, висели над серо-голубой гладью воды. Если нас приводили туда в полдень, когда светило солнце, оно отражалось от поверхности, и всё сверкало так, что слезились глаза. Если в это время дул ветер, по воде бежали серебристые полоски – нестерпимо яркие с той стороны, откуда на них падал свет, и густо-синие в тени. Мы стояли на мостиках, огороженных высокими частыми решётками не только по бокам, но и сверху. Говорили, что это сделано для нашей безопасности. Но иногда я вспоминала старинные клетки для животных, которые видела в книгах.

Считалось, что посетители водохранилища могут причинить вред обществу: например, уронить что-нибудь в воду, и тогда в городские трубы попадёт то, чего там не должно быть. Поэтому нас и водили туда только под надзором. Но выход к мостикам никто не сторожил, только патрули охранителей несколько раз в день выходили к воде и смотрели, нет ли там людей.

Астая не боялась охранителей. Говорила, что они её не поймают. Умела прятаться в узких проходах между домами, в ямах перед подвальными окнами, среди нагромождений пустой тары, которую ещё не забрали уборщики. А если она приходила к мостикам в такой день, когда туда привели группу посетителей, всё было ещё проще, она вертелась неподалёку и при появлении охранителей делала вид, что просто отстала от своей группы.

Иногда она звала Торлана с собой, но он отсиживал все уроки и бежал на площадь, к поминальнику, только после учёбы. Прогуливать он не решался, и я догадывалась почему. Он боялся. Даже сейчас, когда Торлан перерос отца на полголовы, тот мог отхлестать его ремнём. А мать Торлан жалел. Не хотел, чтобы она плакала из-за его школьных неприятностей, – ей и так живётся невесело.

Когда мы сидели с ним на крыльце, Торлан удивлённо говорил, глядя на свои руки, как будто обращался к себе самому:

– Вот как это получается? Я всегда думал, что смелость – это драться со всеми подряд. Ни перед кем не отступать. Нарочно колотил всех в школе. Даже тебя.

Он положил руку мне на плечо:

– Прости, дурак был. А тут – Астая. Ни разу в жизни ни с кем не дралась, я специально спрашивал. Но ведь смелая! Смелее меня. Только смелость у неё совсем другая.

Вскоре после того, как Валиту и Сармата поймали охранители, мы с Торланом снова сидели на ступеньках. Ему хотелось поговорить о том, что с ними случилось. Я видела, что он нервничает.

– Зачем они так рисковали? Почему надо было по ночам встречаться?

– А как иначе? Днём не получалось. Ты же знаешь, какой у нас график в приюте. Свободного времени почти нет. Редко удаётся вырваться. Да и то ненадолго.

– Вот и встречались бы ненадолго, – буркнул Торлан.

– Они так и делали. Вначале. А потом поняли, что этого мало. Ты же, наверное, знаешь, как это бывает? – Я пристально посмотрела ему в глаза, и Торлан густо покраснел.

– Знаю…

– Ну вот! А ночью можно хотя бы пару часов побыть вместе.

– Всего пару, – вздохнул Торлан. – Это же совсем ничего.

Я опять посмотрела на него. Мне показалось, что сейчас он расскажет что-то важное. Он вздохнул, поёрзал на ступеньке, поправил сумку, которая и так лежала ровно. И заговорил.

Сначала они с Астаей просто гуляли и разговаривали. Для Торлана это было непривычно. С ребятами из нашей компании всё просто: кто с кем поругался, кто подрался, кому влепили плохую оценку за поведение, на кого родители наорали. Торлан думал, что все так общаются. Но Астая его расспрашивала про детство, про то, что ему нравится делать, про планы.

С планами у Торлана было плохо – он боялся не сдать экзамен на зрелость. Астаю экзамен не волновал, она была готова идти на завод простой работницей. Её мама никаких курсов после школы не окончила, и Астая говорила, что женщинам образование ни к чему, надо о семье думать, а не учиться. Торлан соглашался. Тут он посмотрел на меня:

– Вот ты, например. Учишься как зверь, больше ничего не видишь. И что с того? Всё равно ведь после школы на той же фабрике останешься!

«Ну, это мы ещё посмотрим», – подумала я, но перебивать Торлана не стала. Мне было интересно слушать про них с Астаей. Я мысленно сравнивала их историю с тем, что знала про Валиту и Сармата. И понимала, что обе истории мне нравятся. Я им всем немного завидовала. У меня с Альвином ничего не получилось – не только потому, что я была неопытной дурой, но и потому, что не смогла разглядеть, что он за человек. Может, Торлан и прав. Может, я и правда ничего не вижу, кроме учёбы.

А он продолжал:

– Ты же помнишь, какая весна в этом году была? Дожди почти каждый день.

– И что? – удивилась я.

– Ну, под дождём долго не погуляешь. Надо было куда-то прятаться. Не расходиться же сразу. Нам тоже… – Торлан закашлялся от смущения, – казалось, что времени слишком мало. Хотелось до вечера побыть вместе. У нас родители до восемнадцати часов работают. Понимаешь?

– Понимаю. До восемнадцати. – Я хотела улыбнуться, но Торлан сидел с таким серьёзным видом, что я одумалась и не стала.

– В общем, мы стали дома пережидать непогоду. То у меня, то у неё. Когда как.

Мне страшно хотелось узнать, чем же они занимались в эти часы, но я не решилась спросить. А Торлан, если и хотел что-то рассказать, не успел: увидел Сармата и замолчал.

– Что такие мрачные сидите? Ещё кого-то охранители поймали? – попытался пошутить Сармат, но Торлан легонько стукнул его по затылку и велел заткнуться. Так мы и ушли в класс.

А через неделю случилась катастрофа. Выяснилось, что Астая беременна.

Утром в класс вошёл директор школы, велел Торлану взять свои вещи и идти за ним. Мы с ребятами переглянулись: что происходит? Я точно знала, что по ночам Торлан не гулял – не хотел попасться охранителям, как Сармат. Какие правила он мог нарушить? Побил кого-то? Да вряд ли, он в последнее время вообще не дрался – ему это надоело.

У двери класса Торлан оглянулся, и мы встретились с ним глазами. Он был таким растерянным, таким жалким. На переменах я спрашивала учителей, почему увели Торлана, но они отмалчивались. А может, и правда ничего не знали.

Ребята пошли к его дому после уроков, но ничего не выяснили. Альвин поднялся, стучал в дверь, никто не открыл.

Я рассказала Валите, что Торлана увели прямо с уроков, и она вдруг заплакала. Она теперь постоянно плакала. Наверное, из-за того, что больше не могла встречаться с Сарматом. Даже по пути с фабрики мы с ней не могли, как раньше, сделать крюк и пройти мимо поля телесного здоровья, потому что Наставница Фламия приказала Думаре и ещё кое-кому следить за Валитой и не отпускать её ни на минуту. Правда, мы несколько раз замечали на другой стороне улицы Сармата – он делал вид, что просто идёт мимо. Но после таких встреч Валита становилась ещё печальнее. Мы с ней считали дни: скоро Сармат окончит школу, сдаст экзамен на зрелость и поступит на курсы мастеров.

А сразу после курсов он получит место в общежитии того завода, куда пойдёт работать. Комнатка крошечная, там помещается только кровать и небольшой столик, а на стене висят полки для одежды. Но он там будет один, и Валита сможет приходить туда в любое время, когда они оба не заняты.

А Валите летом исполнится семнадцать лет, и вскоре она сможет уйти из приюта. Ей дадут такую же отдельную комнатку – нам, после наших приютских спален на тридцать кроватей, это казалось роскошью: собственное жильё, где мы сможем делать что угодно. Да и времени станет больше. Работать придётся по восемь часов вместо шести, но зато не будет ни швейных мастерских, ни прогулок с группой, ни вечерних наставлений. Это четыре с половиной часа в день!

А через год, в восемнадцать, Валита и Сармат даже смогут пожениться, и тогда их запишут в очередь на квартиру. Это уже будет настоящая взрослая жизнь. Своя кухня, свой туалет с душем.

Такие разговоры успокаивали Валиту, она представляла себе картины счастливого будущего и мечтательно улыбалась.

Но сейчас мне хотелось не Валиту утешать, а самой получить утешение. С тётушкой Мартой я не могла обсудить исчезновение Торлана, и даже Армине боялась об этом рассказывать.

Так прошло два дня. А потом Альвин узнал от своей матери, которая была знакома с матерью Торлана, куда он пропал. Конечно, Альвин не мог просто прийти в школу и поделиться своими новостями. Он стоял на крыльце, напыщенный, гордый, искоса поглядывал на своё отражение в стеклянной двери и намекал, что ему кое-что известно. Хотел, чтобы мы его поуговаривали. Выбора у нас не было, и мы поддались. Упрашивали, восхищались его ловкостью – ведь только он один из всей школы смог узнать страшную тайну. Но саму эту тайну он выдал нам нескоро, только после второго урока.

И когда он сказал, что случилось, мы так и застыли. Астая беременна? Как это может быть?

Конечно, мы знали как: на уроках биологии мы проходили размножение. Но все почему-то смущались и хихикали, поэтому мало что запомнили. По нашим законам люди должны вступать в брак после восемнадцати лет, а до этого всем девушкам делают противозачаточные уколы. Приютским – с первых месяцев настоящей трёхсменной работы на фабрике, с тринадцати лет. Школьницам – с момента окончания школы, с шестнадцати. Как выяснилось, иногда это бывает слишком поздно. Как для Астаи.

В школе нас учили, что девочки не должны оставаться наедине с мальчиками, а если и остаются, то обязаны строго соблюдать правила безопасного поведения. Как же Астая это допустила?

Я знала из учебника новой истории, почему у нас запретили ранние роды. В первые годы, когда государство только начало строить города и предприятия, были очень нужны рабочие руки. И Отец-основатель снизил брачный возраст до пятнадцати лет, чтобы население быстрее росло. Многие девочки выходили замуж, но их дети рождались больными и часто умирали в первые недели. Народ был ослаблен тяжёлым бытом и скудным питанием.

Отец-основатель понял, что надо беречь здоровье девушек, пусть они подрастут и наберутся сил, прежде чем рожать. Ранние браки отменили, разрешили создавать семьи только с восемнадцати лет. Бывшие школьницы могли отказаться от уколов, достигнув брачного возраста. А чтобы девушки не торопились, он велел награждать тех матерей, которые родили после двадцати лет. Правда, у приютских девушек не было выбора: им полагалось отработать три года на фабрике, прежде чем им разрешат завести семью.

И вот теперь Астая нарушила закон. Что её ждёт? На фабрике иногда проходил слух о том, что кто-то родил ребёнка до брачного возраста. Взрослые работницы кривили губы, слушая подобные рассказы, а потом долго перешёптывались. Но если такие истории случались, значит, этим девочкам почему-то не запретили родить раньше времени. Из разговоров я поняла, что для этого нужно разрешение медицинской комиссии. Назначается полное обследование, и если комиссия придёт к выводу, что девушка здорова и роды для неё менее опасны, чем уничтожение плода, то составляется специальный документ – исключение из закона. Если же медики сочтут, что она ещё маленькая и слабая, то её отправят в Дом здоровья и сделают так, что ребёнка не будет.

Я вспомнила, как Торлан восхищался смелостью Астаи, и разозлилась. Наверняка это она уговорила нашего друга рискнуть и сделать то, что не разрешается правилами. Она ведь и школу прогуливала, и на водохранилище таскала Торлана. Уж лучше бы его ещё тогда поймали охранители. Посидел бы дня три в комнате смирения – может, после этого не стал бы больше дружить с Астаей.

А потом я вспомнила, как Торлан краснел, рассказывая об Астае, и как менялся его голос. И устыдилась своих мыслей: он же её любит! И надо не осуждать их за это, а поддерживать.

– Что же теперь будет? – спросила я Альвина, впервые за полтора месяца обратившись к нему.

Он важно объявил:

– По закону он теперь обязан жить с Астаей и содержать её.

– Как же он будет её содержать?

– Очень просто. В школу он не вернётся, его уже оформляют на завод. Повезло ещё, что у него отец – начальник. Вместо заводского общежития сразу квартиру получит.

– Квартиру? – Я только сейчас поняла, что Торлану придётся переехать от родителей, чтобы жить с Астаей, как ему предписано правилами. – А школа, а экзамен на зрелость? Без него же на курсы мастеров не возьмут.

– Не возьмут, – невозмутимо подтвердил Альвин, и мне показалось, что он этому даже рад. – Подумаешь, постоит у конвейера четыре года. До двадцати. А потом уже можно и без экзамена на курсы поступить.

В тот день я ушла из школы расстроенная; всю смену на фабрике я оглядывалась на Валиту, которая стояла у соседней сборочной линии, и иногда мы встречались глазами. Я даже чуть не испортила один модуль, но вовремя спохватилась. Мне казалось, что жизнь Торлана непоправимо разрушена.

И только через две недели, когда мы с ним наконец встретились – он подошёл к школе после уроков и ждал нас на крыльце, – я обнаружила, что ошибалась! Торлан сиял, он даже как будто стал выше ростом.

– Ребят, как я соскучился! Я вас в гости приглашаю.

– Куда? – осторожно спросила я. – Где ты сейчас живёшь?

А он вместо ответа схватил меня за талию и закружил в воздухе. Я заорала:

– Поставь меня на землю! Сейчас же!

Он поставил и засмеялся.

– У нас теперь своя квартира! Приходите к поминальнику в выходной, в полдень. Я вас отведу в наш новый дом.