И. Зангвилл. Дети гетто

ДЕТИ ГЕТТО

Исследование необычного народа

Автор:

И. ЗАНГВИЛЛ

Автор книг "Учитель", "Король шнорреров", "Мечтатели гетто", "Без предрассудков" и др.

1914

Предисловие к третьему изданию.

Выпуск однотомного издания дает мне возможность поблагодарить публику и критиков за их любезный прием этой карты terra incognita и за восстановление первоначального подзаголовка, который является ответом на некоторые критические замечания по поводу ее художественной формы. Книга задумана как исследование с помощью типичных персонажей расы, живучесть которой является самым замечательным фактом в мировой истории, веру и мораль которой она в значительной степени сформировала. По просьбе многочисленных читателей я неохотно дополнил словарь "идишских" слов и выражений, основанный на словаре, предоставленном в американское издание другим автором. Я опустил только те слова, которые встречаются всего один раз и затем объясняются в тексте; и к каждому слову я добавил указание на язык, из которого оно было взято. Это может понравиться тем, кто разделяет стремление мистера Эндрю Лэнга и мисс Розы Дартл к информации. Вы увидите, что большинство этих презираемых слов - чистый иврит; язык, который никогда не сходил с уст людей и который по сей день является средством, на котором пишутся книги по всему миру.

I.Z.

Лондон, март 1893 года.

ПРОЕМ.

Здесь, в нашем лондонском гетто, нет ворот и габардинов старины

Гетто Вечного города; однако нет недостатка во внешних признаках, по которым

каждый может знать это место и тех, кто в нем живет. Его узкие улочки

они не специализируются в архитектуре; их грязь не живописна. IT

это больше не сцена для громкой трагедии массового убийства

и мученичество; только ради более темной, более глубокой трагедии, которая развивается

от давления своих собственных внутренних сил и затянувшегося

трагикомедия о грязной и изворотливой бедности. Несмотря ни на что, этот Лондон

Наше гетто - это регион, где среди нечистоты и убожества

роза романтики еще немного витает в сыром воздухе английского языка

реальность; мир, который скрывается под своей каменистой и непривлекательной поверхностью

внутренний мир грез, фантастический и поэтичный, как мираж прошлого.

Восток, где они были сотканы из суеверий, гротескных, как

соборные горгульи Темных веков, в которых они родились. И

над всем этим нежно лежат несколько полос небесного света, сияющего из

лицо великого Законодателя.

Люди, создающие наши картины, - дети гетто; их

недостатки порождены витающими в нем миазмами преследования, их

добродетели, стесненные и усиленные узостью его

горизонт. И те, кто проложил себе путь за его пределы, должны

все еще играют свои роли в трагедиях и комедиях-трагедии гетто

духовная борьба, комедии материальных амбиций - вот что является

последствия его многовекового господства, продолжение этого долгого

жестокая ночь в еврействе, которая совпадает с христианской эрой. Если

они не Дети, они, по крайней мере, внуки

Гетто.

Особое гетто, представляющее собой темный фон, на котором будут размещены наши фотографии, создано на добровольной основе.

Люди, которые живут в гетто уже пару столетий, не могут выйти на улицу только потому, что ворота снесены, или стереть клеймо со своей души, сняв желтые значки. Изоляция, навязанная извне, станет казаться законом их существования. Но меньшинство, по частям, перейдет в более широкую, свободную, незнакомую жизнь среди проклятий постоянно сокращающегося большинства. К лучшему или к худшему, или и к тому, и к другому, гетто будет постепенно заброшено, пока, наконец, не превратится всего лишь в место скопления людей для бедных и невежественных, сбивающихся в кучу в поисках социального тепла. Такие люди - ворота своего собственного гетто; когда они мигрируют, они переносят их через море в страны, где их нет. В сердце Восточного Лондона хлынули из России, из Польши, из Германии, из Голландии потоки еврейских изгнанников, беженцев, поселенцев, немногие из которых были так же состоятельны, как еврей из пословицы, но все богаты своей жизнерадостностью, трудолюбием и умом. Большинство не носило с собой ничего, кроме филактерий и молитвенных платков, а также добродушного презрения к христианам и христианству. Ибо еврей редко озлоблялся преследованиям. Он знает, что находится в Голуте, в изгнании, и что дни Мессии еще не наступили, и он смотрит на преследователя просто как на глупый инструмент премудрого Провидения. Так что эти бедные евреи были богаты всеми добродетелями, набожны, но терпимы и сильны в своей уверенности в Вере, Надежде и, особенно, в Милосердии.

В начале девятнадцатого века весь Израиль был братьями. Даже первая колония богатых сефардов - потомков испанских криптоевреев, которые добрались до Англии через Голландию, - изменила свой бойкот бедных иммигрантов-ашкеназов, теперь они составляли подавляющее большинство. Была большая прослойка англо-немецких евреев, у которых было время поладить, но все ашкеназские племена жили очень похоже на счастливую семью, бедные не держались отчужденно по отношению к богатым, но стремились предоставить им возможности преуспеть. Шноррер он не испытывал ложного стыда за свое попрошайничество. Он знал, что долг богатого человека - давать ему пресный хлеб на Пасху, и уголь зимой, и случайные полукроны в любое время года; и он считал себя лестницей Иакова, по которой богач поднимается в Рай. Но, как и все настоящие филантропы, он не искал благодарности. Он чувствовал, что добродетель сама по себе награда, особенно когда пятничными вечерами сидел в субботнем облачении во главе своего стола и благодарил Бога в оперной арии за белую хлопчатобумажную скатерть и жареные кильки. Он добивался личных интервью с самыми могущественными магнатами и получал юмористические реплики в ответ на их неуклюжее осуждение.

Что касается богатых, то они раздавали милостыню бессовестно - в том же восточном, ненаучном, неформальном духе, в каком даяним, эти кади Ист-Энда, вершили правосудие. Такиф, или состоятельный человек, был так же привычен к ладони нищего за пределами Большой синагоги, как и к грохочущей иксе внутри. Они жили на Бери-стрит, и Прескотт-стрит, и Финсбери - эти аристократы гетто - в особняках, которые сейчас превратились в скопление "квартир". У них было мало связей с Белгрейвией, но много с Петтикоут-лейн и Грейт Школа , величественная старая синагога, которая всегда была освещена свечами и до сих пор отказывается от любого современного освещения. У испанских евреев была более древняя снога , но она находилась в двух шагах от здания "Дьюкс Плейс". В те дни соблюдение приличий не было характерной чертой синагогального богослужения, и Всемогущий еще не был задуман как организатор официальных приемов раз в неделю. Верующие не молились, затаив дыхание, как будто боялись, что божество подслушает их. В Сионе им было непринужденно. Они передавали табакерки и замечания о погоде. Возможность прогулять слишком обильную литургию способствовала разговорам, и даже запасы обсуждались в ужасном longueurs, вызванные бессмысленным повторением священниками молитв, уже произнесенных прихожанами, или официальным декламированием каталогов купленных благословений. Иногда, конечно, объявление о проведении конкурса было интересным, особенно когда проводился сенсационный конкурс. Великие люди предлагали гинеи за привилегию свернуть Свиток Закона, или задернуть Занавес Ковчега, или произнести особый кадиш, если они были скорбящими, и тогда трепет благоговения охватывал прихожан. Социальная иерархия в какой-то степени определялась пожертвованиями синагоги, и тот, кто мог позволить себе лишь небольшое подношение, объявлял его "подарком" - расплывчатый термин, который в равной степени мог быть прикрытием скрытой щедрости.

Очень немногим людям, "призванным" к прочтению Закона, удалось спастись той ценой, на которую они рассчитывали, поскольку вкрадчивый чиновник, неспособный невысоко оценить щедрость жертвователя и немного глуховатый, легко ведет их за собой. Момент, предшествовавший объявлению суммы, был довольно волнующим для зрителей. По субботам и праздникам власти не могли записывать эти суммы, потому что писательство - это работа, а работа запрещена; даже занести их в книгу и объем их мозга означало бы взвалить на их память незаконное, если не непосильное бремя. пергаментным книгам на своеобразная система с отверстиями в страницах и шнурками для продевания в отверстия решила проблему ведения бухгалтерского учета без ручки и чернил. Возможно, что многие верующие испытывали искушение пожертвовать сверх своих возможностей из-за страха потерять уважение Шаммоса или Бидла, могущественной личности, следующей по влиянию только после президента, чье пальто он подобострастно снял во время ежегодного визита великого человека в синагогу. Взгляд Бидла был прикован ко всем школьным столе сразу, и он мог уладить спор из-за мест, не пропустив ни одного ответа. Его автоматическое "аминь" великолепно разнеслось по синагоге, одновременно являясь стимулом и упреком. Вероятно, в качестве уступки ему бедняков, которые не были ни сидельцами, ни носили шляпы в виде каминных горшков, заперли в железном ограждении у входа в здание и разместили на скамейках без спинок, и в пользу авторитета Шаммоса многое говорит тот факт, что даже Шноррер не оспаривал этого. Прихожане быстро выкрикивали молитвы, а Хазан тщательно их исполнял . Священник был Голосом и претерией нигилиста . Он был единственным разрешенным музыкальным инструментом, и на него возлагалась вся ответственность за то, чтобы служба была привлекательной. Ему это удалось. Ему помогла общительность собравшихся, поскольку синагога была фактически еврейским клубом, средоточием сектантской жизни.

Некоторым отцам Гетто приходилось нелегко, но они ели свой сухой хлеб с чувством юмора, любили своих жен и восхваляли Бога за Его милости. Не подозревая о генеалогиях, которые найдут для них их преуспевающие внуки, старики занимались своим ремеслом в области амбициозного контента. За пределами гетто они были кроткими и робкими, ходили осторожно, опасаясь христиан. Терпимость по-прежнему была отличительной чертой всего их племени. И все же о том, что были евреи, которые высоко держали голову, пусть расскажет следующая легенда: Мало кто из мужчин мог передвигаться более безобидно или кричать "Старина Кло" с более кротким щебетом, чем Сонный Сол. Однажды старик заполз, смиренно склонившись в поклоне, в военную конуру и издал свой дрожащий писк. К нему подошел один из конюхов с нагло нахмуренными бровями.

"Есть золотые кружева?" - запинаясь, спросил Сонный Сол.

"Убирайтесь!" - взревел конюх.

"Я дам вам лучшие цены", - взмолился Сонный Сол.

"Убирайся!" - повторил конюх и вытолкал старика на улицу. "Если я тебя здесь еще раз поймаю, я сверну тебе шею". Сонный Сол любил свою шею, но прибыль от золотых кружев, оторванных от старой униформы, была высока. На следующей неделе он снова прокрался в конюшню, надеясь встретить другого конюха.

"Кло"! "Кло"!" - слабо прощебетал он.

Увы! мускулистый хулиган снова вышел на первый план и узнал его.

"Ты, грязный старый еврей", - закричал он. "Возьми это и еще вот это! В следующий раз, когда я тебя увижу, ты отправишься восвояси".

Старик взял то-то и то-то и пошел своей дорогой. На следующий день он пришел снова.

"Кло! Кло!" - захныкал он.

"Что?" - воскликнул негодяй, и его грубые щеки налились кровью от гнева. "Ты что, забыл, что я тебе обещал?" Он схватил Сонного Сола за загривок.

"Я говорю, почему вы не можете оставить старика в покое?"

Конюх уставился на протестующего, присутствия которого он не заметил в радостном возбуждении момента. Это был молодой еврей, безразлично одетый в костюм цвета перца с солью. Мускулистый конюх смерил его презрительным взглядом.

"Что с вами делать?" - спросил он с нарочитым презрением.

"Ничего", - признался незваный гость. "И какой вред он вам причиняет?"

"Это мое дело", - ответил конюх и крепче сжал загривок Сони Сола.

"Ну, вам лучше не обращать на это внимания", - спокойно ответил молодой человек. "Отпустите".'

Толстые губы конюха растянулись в презрительной усмешке.

"Отпустите, вы слышите?" - повторил молодой человек.

"Я дам тебе по носу", - сказал конюх, сжимая свой узловатый кулак.

"Очень хорошо", - сказал молодой человек. "Тогда я вытащу твою".

"Ого!" - сказал конюх, и его хмурый вид стал еще свирепее. "Вы имеете в виду бизнес, не так ли?" С этими словами он отправил Сонного Сола шататься по дороге и закатал рукава рубашки. Он уже снял пальто.

Молодой человек не убрал свой; он спокойно занял оборонительную позицию. Конюх с мрачной серьезностью подступил к нему и нанес ужасный удар по его самой характерной черте. Молодой человек вежливо отложил нож в сторону и нанес ответный удар по уху конюха. Разъяренный противник прыгнул на него. Молодой еврей парализовал его, небрежно сунув левую руку в карман. Оставшейся рукой он закрыл конюху правый глаз, и плоть вокруг него погрузилась в траур. Затем он небрежно вытер немного крови из носа конюха, несколько раз ударил его в грудь, словно проверяя силу его легких, и уложил его растянувшимся во дворе. Брат-конюх выбежал из конюшни и вскрикнул от изумления.

"Вам лучше вытереть ему лицо", - коротко сказал молодой человек.

Новоприбывший поспешил обратно к конюшням.

"Подождите минутку, - сказал Сонный Сол. - Я могу продать вам пучок губки; У меня в сумке есть такая прелесть".

Губок было предостаточно, но новичок купил подержанную губку.

"Хочешь еще?" молодой человек приветливо осведомился у своего распростертого противника.

Конюх застонал. Ему было стыдно перед другом, которого он рано убедил в своем кулачном превосходстве.

"Нет, я думаю, что нет", - сказал его друг, понимающе ухмыльнувшись завоевателю.

"Тогда я пожелаю вам хорошего дня", - сказал молодой человек. "Пойдем, отец".

"Да, мой зять", - сказал Сонный Сол.

"Ты знаешь, кто это был, Джо?" - спросил его друг, стирая губкой кровь.

Джо покачал головой.

"Это был датч Сэм", - сказал его друг благоговейным шепотом.

Все тело Джо затрепетало от удивления и уважения. Датч Сэм был чемпионом по рукоприкладству своего времени; в частной жизни выдающийся денди и главный фаворит Его величества Георга IV., а у Сони Сола была красивая дочь, и он, возможно, располагал к себе, когда мылся перед шаббатом.

"Голландский Сэм!" Джо повторил.

"Датч Сэм! Да ведь у нас внутри висит его фотография, только он голый по пояс".

"Ну, разрази меня гром! Каким же я был дураком, что не обновил его!" Его избитое лицо просветлело. "Неудивительно, что он меня облизал!"

За исключением сравнительной редкости более скотских типов мужчин и женщин, Иудея всегда была космосом в малом, и ее боксеры-призеры и ученые, ее философы и "скупщики краденого", ее гимнасты и ростовщики, ее ученые и биржевые маклеры, ее музыканты, шахматисты, поэты, комические певцы, сумасшедшие, святые, мытари, политики, воины, трусы, математики, актеры, иностранные корреспонденты всегда были в первом ряду. Nihil alienum a se Judaeus putat .

Джо и его друг принялись вспоминать великие подвиги датча Сэма. Каждый превзошел другого в восхищении перед непревзойденным боксером.

На следующий день Сонный Сол бесновался во дворе. Он шел со скоростью пять миль в час, и, несмотря на тяжесть сумки, его голова была направлена в зенит.

"Кло"! - закричал он. "Кло"!

Вышел конюх Джо. Его голова была забинтована, а в руке он держал золотой шнурок. Вести дела даже с тестем героя было чем-то особенным.

Но мало кому дано выдавать своих дочерей замуж за чемпионов-боксеров: а поскольку Датч Сэм не был Дон Кихотом, средний разносчик или торговец никогда не наслаждался роскошью гарцующей походки и задорного делового клича. Первобытные отцы гетто, возможно, вели бы себя более развязно, если бы предвидели, что им суждено стать предками мэров и олдерменов, происходящих от кастильских идальго и польских королей, и что нерожденный историк пришел бы к выводу, что гетто их времени населяли переодетые принцы. Они были бы так же удивлены, узнав, кто они такие, как и узнав, что они православные. Великий реформаторский раскол произошел лишь в середине столетия, и евреи тех дней были неспособны представить, что человек может быть евреем, не употребляя кошерного мяса, и они бы посмотрели на современные различия между расовыми и религиозными евреями как на софизмы новообращенного или миссионера. Если бы их религиозная жизнь сводилась к Великой школе , их общественная жизнь была сосредоточена на Петтикоут-лейн, длинной, узкой улице, которая еще во времена Страйпа была обсажена красивыми деревьями: должно быть, они были гораздо приятнее, чем выцветшие тачки и нищие прошлых дней. Переулок - таково было его ласковое прозвище - был оплотом жесткого иудаизма, Эльзасом "неверия", в который не осмеливался ступить ни один миссионер, особенно апостол-отступник. Даже в наши дни новомодного еврейского священника из фешенебельного пригорода, одетого, как христианский священник, ошибочно принимают за такого Мешумад , и их забросали дармовыми овощами и яйцами по-домашнему. Переулок всегда был большой рыночной площадью, и каждая нездоровая улица и переулок, примыкающие к нему, были покрыты потоками торговли и грязи. Вентворт-стрит и Гоулстон-стрит были главными филиалами, и во время фестивалей последняя представляла собой столпотворение домашней птицы в клетках, кудахчущей, крякающей, кудахчущей и визжащей. Домашняя птица, гуси и утки были куплены живьем и доставлены официальным забойщиком для того, чтобы им перерезали горло за определенную плату. В Пурим царило веселье, как на римском карнавале заболоченная Вентворт-стрит вызвала улыбку на немытом лице тротуара. Кондитерские, битком набитые "плюшевыми обезьянками" и "болас", были осаждены веселыми толпами красивых девушек и их молодых людей, полных женщин и их детей, запивающих сочные пряные смеси чашками с шоколадом; временно установленные качающиеся люльки возносили к небу крикливый разноцветный груз; картонные носы, гротескные в своем отступлении от истины, были в изобилии. Болтовня о Пуриме представления о Пуриме так и не прижились в Англии, и Амана никогда не сжигали на улицах, но Шалахмонос, или подарки сезона, передавались от друга к другу, и маскарадные вечеринки врывались в дома соседей. Но переулок был достаточно оживленным и в обычные пятницу и воскресенье. Знаменитая воскресная ярмарка была событием столичного значения, и сюда приходили покупатели всех сект. Пятничная ярмарка носила более локальный характер и ограничивалась в основном съестными припасами. Ярмарки перед фестивалем сочетали в себе что-то из двух предыдущих, поскольку евреи хотели щеголять новыми шляпами и одеждой к праздникам, а также питаться более роскошно, и воспользовались возможностью хорошо отмеченной эпохи , чтобы инвестировать в новые товары - от клеенки до чашек и блюдец. Особенно это было заметно на Песах, когда в течение недели самый бедный еврей должен пользоваться дополнительным набором посуды и кухонных принадлежностей. Вавилонский шум, слышный на нескольких улицах вокруг, обозначал Базарный день на Петтикоут-лейн, и тротуары были перекрыты сомкнутыми толпами, идущими в обе стороны одновременно.

Лишь постепенно община была англизирована. Под влиянием центробежных импульсов более состоятельные члены начали формировать новые колонии, сбрасывая свои старые перья и заменяя их более тонкими, и улетая все дальше от центра. Люди с организаторскими способностями основали непревзойденные филантропические и образовательные учреждения по британскому образцу; миллионеры боролись за политическую эмансипацию; брокеры нагло навязывали себя "переменам"; священники читали проповеди на плохом английском; был основан английский журнал; очень медленно установилась традиционная англиканская традиция; и на этом человеческий палимпсест, на котором были нанесены надписи всех языков и всех эпох, был крупно написан в руководстве по вывескам Англии. Иудея пала ниц перед Дагоном своего наследственного врага, филистера, и респектабельность подкралась так, что заморозила кровь Востока своим холодным пальцем и размыла яркие краски Востока до однородного серого цвета жизни английского среднего класса. В период, в течение которого развивается наша история, сохранились лишь остатки былого веселья и братства; полный колорит "al fresco" испарился...........На свежем воздухе.

И сегодня все они мертвы - взяточники с большими сердцами и кошельками побольше, и веселые Шнорреры, принимавшие их золото, и жизнерадостные набожные торговцы, которые переходили от одной крайности к другой, чудесным образом наживая баснословные состояния. Молодые матери, которые кормили своих младенцев грудью на солнце, ушли из солнечного света; да, и младенцы тоже с седыми головками упали в пыль. Мертвы красивые полные женщины с нежными сердцами, которые доброжелательно ковыляли по жизни, всегда готовые пролить слезу сочувствия, лучшие из жен, поварих и матерей; мертвы лысые, румяные старики, которые неторопливо ходили в выцветших ковровых туфлях и передавали табакерку мира; мертвы храбрые юноши, которые уплыли на землю Тома Тиддлера; и мертвы пышногрудые девушки, которых они вели под свадебный балдахин, когда возвращались. Даже великий доктор Секира, напыщенный в белых чулках, выдающийся врач принца-регента Португалии, побежден своим давним противником, и сам Баал Шем, король каббалистов, не смог сотворить компенсирующего чуда.

Где маленькие девочки в белых передниках с розовыми поясами, которые украшали гетто в праздничные дни? Где красавица Бетси из балета "Виктория"? а где тот веселый синагогальный сановник, который увел с собой котильон на ежегодном Празднике Закона? Черви давно обглодали мозг великого финансиста, расшитые жилеты the bucks вышли даже за рамки первомайских вывесок, а кулак голландца Сэма костлявее, чем когда-либо. - на всех них лежит один и тот же отпечаток - на тех, кто жертвовал гинеи, и на тех, кто жертвовал "подарки", на тех, кто не платил. жулики и лицемеры, завсегдатаи свадеб, наблюдательные и распущенные, кичливые кошельками и скромные, грубые и благородные, замечательные чапмены и невезучие Шлемильс, раввин и Даян и Шохет , писцы, написавшие священный свиток, и канторы, которые передавали его сладкозвучными языками, и игроки в пари, которые никогда его не слушали; чумазые русские в шапочках и ушанках, и доны голубых кровей, "джентльмены Махамада", которые разыгрывали его мечами и бриджами до колен в лучшем христианском обществе. Те, кто замешивал зубастые "болас", лежат с теми, кто их ел; а брачующиеся покоятся с теми, с кем они спаривались. Оливки и огурцы, как и в былые времена, становятся зелеными и жирными, но их любители смешиваются с почвой, которая их не содержит. Беспокойные, шумные толпы, которые со смехом толкались на Ярмарке тряпья, успокоились в "Доме жизни"; зрелище их энергичного поколения исчезло, как сон. Они умерли с заявлением о единстве Бога на окоченевших губах и уверенностью в воскресении в своих лишенных пульса сердцах, и выцветшая надпись на иврите на могиле или непрочитанная запись на латуни синагоги - их единственное свидетельство. И все же, возможно, не все их поколение превратилось в прах. Возможно, то тут, то там какой-нибудь дряхлый столетний житель натирает свои подслеповатые глаза мазью памяти и видит эти картины прошлого, освященные временем, и обнаруживает, что его сморщенная щека мокра от пафоса, освящающего радости, которые были.

КНИГА I. ДЕТИ ГЕТТО.

ГЛАВА I. ХЛЕБ СКОРБИ.

Давно умерший шутник назвал улицу "Улицей моды", и большинство людей, которые на ней живут, даже не понимают шутки. Если бы он мог поменяться названиями с "Роттен Роу", то оба места получили бы более подходящее название. Это унылая, убогая, узкая улица в Ист-Энде Лондона, соединяющая Спиталфилдс с Уайтчепелом и ответвляющаяся в тупиковых переулках. В те дни, когда маленькая Эстер Анселл тащилась по его грязным тротуарам, его окраины были в пределах слышимости богохульств из самых гнусных кварталов и самых грязных притонов столицы цивилизованного мира. Некоторые из этих свернувшихся паутин с тех пор были сметены метлой социального реформатора, и пауки разбежались по более темным закоулкам.

В картине лондонской улицы были традиционные штрихи, когда Эстер Анселл мчалась сквозь морозный туман декабрьского вечера с кувшином в руке, выглядя в своем восточном колорите как миниатюрная Ребекка, идущая к колодцу. Уличная певица, за которой тянулся шлейф младенцев сомнительного материнства, оглашала воздух пронзительной мелодией; пара нерях, размахивавших руками в стиле кимбо, оскорбляли родственников друг друга; пьяница, пошатываясь, шел, дружелюбно бормоча что-то; шарманщик, синеносый, как его обезьянка, заставлял нескольких оборванных детей танцевать джигитовку под водянистыми лучами уличного фонаря. Эстер плотнее закуталась в свою маленькую клетчатую шаль и побежала дальше, не обращая внимания на эти знакомые детали, ее замерзшие ноги впитывали сырость темного тротуара через стоптанные подошвы громоздких ботинок. Это были мужские ботинки, сброшенные каким-то пьяным бродягой и подобранные отцом Эстер. У Мозеса Анселла была привычка натыкаться на неожиданные находки, возможно, из-за его кроткой манеры ходить с опущенной головой, как будто он буквально согнулся под ярмом Плена. Провидение вознаграждало его за смирение случайными сокровищами. Неделю назад Эстер получила в школе пару новых ботинок, и замена обуви бродяги на ее собственную принесла чистую прибыль в размере полкроны, а младшим братьям и сестрам Эстер неделю хватало на хлеб. В школе, под присмотром учительницы, следующие две недели Эстер очень осторожно относилась к ногам, но по мере того, как страх быть разоблаченной исчез, даже ее довольно болезненная совесть смирилась с обманом из-за выгоды для желудка.

В школе тоже раздавали хлеб и молоко, но Эстер и ее братья и сестры никогда не брали ни того, ни другого, опасаясь, что их сочтут нуждающимися в них. Превосходство одноклассника трудно вынести, и энергичному ребенку нелегко смириться с голодной смертью в присутствии комнаты, полной сорванцов, гордящихся своими кошельками, некоторые из которых способны тратить фартинг в день на чистую роскошь. Мозес Анселл был бы огорчен, если бы знал, что его дети отказываются от хлеба, который он не мог им дать. Торговля в притонах была вялой, и Мозес, который всегда жили впроголодь, в последнее время между тем и другим оставалось меньше, чем когда-либо. Он обратился за помощью в Еврейский попечительский совет, но бюрократическая волокита редко разматывается так же быстро, как сам голод; более того, Моисей был старым преступником, бедствовавшим в Суде милосердия. Но был один вид подаяния, в котором Моисею нельзя было отказать и существование которого Эстер не могла скрыть от него, как она скрывала благотворительные завтраки в школе. Ибо всем мужчинам было известно, что суп и хлеб должны быть в Заведении на Фэшн-стрит им давали по три раза в неделю, и в семье Анселлов открытие бесплатной столовой ожидали как начало золотого века, когда без хлеба невозможно будет прожить больше одного дня. Смутно запоминающийся запах супа придавал наступающей зиме поэтический аромат. Каждый год с тех пор, как умерла мать Эстер, девочку отправляли за продуктами домой, потому что Моисей, который был единственным доступным членом семьи, всегда был занят молитвой, когда ему нечем было заняться. И вот сегодня вечером Эстер отправилась на кухню со своим красным кувшином, с детским рвением обходя многочисленных женщин, шаркающих по тому же делу и несущих грубые жестяные банки, поставляемые заведением. Индивидуальный инстинкт чистоты заставил Эстер предпочесть семейный кувшин. Сегодня этой свободы выбора лишили, и стандартная банка с номером и печатью служит билетом на суп. Когда Эстер вошла в кухню, за дверями, похожими на конюшню, собралась целая толпа претендентов, возможно, у некоторых были набитые животы, но большинство умирало от голода и дрожи. Женский элемент преобладал над остальными, но в группе было около дюжины мужчин и несколько детей, большинство мужчин едва ли были выше детей - странные, низкорослые, смуглые, волосатые существа с грязным цветом лица, освещенным черными мерцающими глазами. Некоторые из них были внушительного роста, в грубых, пыльных фетровых шляпах или остроконечных кепках, с лохматыми бородами или выцветшими шарфами вокруг горла. Кое-где тоже попадались женщины с миловидным лицом и фигурой, но по большей части это была коллекция старухи, преждевременно состарившиеся, со странными, бледными, старомодными чертами лица, в скользких ботинках и с волочащимися хвостами, с непокрытыми головами или покрытыми грязными шалями вместо шляпок - красными шалями, серыми платками, платками цвета кирпичной крошки, платками грязного цвета. И все же в безвкусице и ведьмовском уродстве был неуловимый налет романтики и пафоса, а также скрытая идентичность в толпе польских, русских, немецких, голландских еврейок, взаимно апатичных и стремящихся вперед. Некоторые из них прижимали к обнаженной груди младенцев, которые тихо посапывали с промежутками воя. У женщин, лишенных шалей, не было ничего вокруг шеи, что могло бы защитить их от холода, смуглые шеи были обнажены, и иногда даже первые крючки и проушины на корсаже были без необходимости расстегнуты. Большинство из них носили дешевые серьги и черные парики со сверхъестественно отполированными волосами; там, где парика не было, волосы были взъерошены.

В половине шестого двери конюшни распахнулись, и толпа протиснулась по длинному, узкому коридору из побеленного камня в помещение, похожее на сарай, с побеленным потолком, пересекаемым деревянными балками. Внутри этого отсека, оставлявшего лишь узкую, ограничивающую его границу, находилось что-то вроде загона для скота, в котором толпились нищие, ожидая среди дискомфорта и всеобщей болтовни божественного момента. Единственная струя газовой лампы, свисавшая с потолка, освещала странные обезьяньи лица и придавала им гротескную живописность, которая привела бы в восторг Доре.

Они чувствовали голод, эти колоритные люди; их родные и близкие голодали дома. Сладострастно смакуя в воображении действие супа, они забыли о его действии как пособия по безработице; не осознавали серьезных экономических возможностей пауперизации и всего остального и были вполне готовы проглотить свою независимость вместе с супом. Даже Эстер, которая много читала и была чувствительной, безоговорочно приняла теорию мироздания, которой придерживалось большинство людей о ней, что люди отличаются от животных тем, что им приходится ужасно трудиться ради скудоумных корочка, но что их участь была облегчена существованием небольшого и полубожественного класса под названием Takeefim или богатых людей, которые отдают то, чего им не нужно. Как появились эти богатые люди, Эстер спрашивать не стала; они были такой же частью устройства вещей, как облака и лошади. Полубожественное разнообразие встречалось редко. Он жил далеко от гетто, и говорили, что его небольшая семья занимала целый дом. Его представители, одетые в шуршащие шелка или впечатляющие широкие ткани и излучающие неуловимый аромат сверхчеловечности, иногда приходили в школу в сопровождении сияющей директрисы, а затем и всех маленьких девочек встали и сделали реверанс, и лучшие из них, сошедшие за обычных членов класса, поразили полубожественных личностей своим близким знакомством с топографией Пиренеев и разногласиями Саула и Давида, общение двух видов закончилось лучезарными улыбками и общим удовлетворением. Но самая тупая из девочек живо восприняла комедию и добродушно презирала не от мира сего полубожественных личностей, которые разговаривали с ними так, как будто они не собирались возобновлять ссоры, дергать друг друга за волосы, списывать суммы друг у друга и воровать друг у друга иголки, как только полубожественные отвернутся.

Сегодня вечером можно было увидеть полубожественных личностей в плеяде великолепия, ибо на специально отведенных местах для стояния, за прилавком с белыми конфетами, собралась группа филантропов. Помещение представляло собой многоугольник странной формы, частично выровненный восемью котлами, большие деревянные крышки которых поднимались при помощи блоков и уравновешивались выкрашенными в красный цвет железными шарами. В углу стояла кухонная машина. Повара в белых шапочках и блузках помешивали дымящийся суп длинными деревянными лопатками. Торговец умолял еврейских репортеров обратить внимание на усовершенствованный котел, который он изготовил, и суперинтендант заклинал газетчиков не опускать его имя; в то время как среди скромно одетых священнослужителей порхали, словно великолепные колибри в стае ворон, дочери священника из ист-Энда на выданье.

Когда собралось достаточное количество полубожеств, Президент обратился к собранию с пространной речью, стремясь внушить священнослужителям и другим присутствующим филантропам, что благотворительность является добродетелью, и апеллируя к Библии, Корану и даже Ведам в поисках подтверждения своего предположения. В начале его речи раздвижную дверь, отделявшую загон для скота от собственно кухни, пришлось закрыть, потому что толкающаяся толпа слишком много болтала, невнимательные младенцы визжали, и, похоже, не было никакого общего желания выслушивать этические взгляды президента. Они были низкопробными людьми, которые думали только о своих животах и болтали еще громче, когда им запрещали говорить. К этому времени они уже преодолели свои барьеры и безжалостно метались взад и вперед, и Эстер приходилось прижимать локти к бокам, чтобы не вывихнуть руки. За дверями конюшни жадно и с любопытством толпились мальчики и девочки. Когда Президент закончил, раввинату было предложено выступить перед филантропами, что он и сделал не менее пространно, красноречиво поддержав утверждение о том, что благотворительность является добродетелью. Затем дверь отодвинулась, и были впущены первые двое нищих, а остальную толпу суперинтендант мужественно удерживал на расстоянии. Главный повар наполнил супом пару тарелок, опустив в котел большую оловянную кастрюлю. Затем раввинат возвел глаза к небу и произнес молитву:

"Благословен Ты, о Господь, Царь Вселенной, по слову которого все существует".

Затем он попробовал ложку супа, как это сделали Президент и несколько посетителей, при этом растекание жидкости по небу неизменно вызывало одобрительные восторженные улыбки; и действительно, в этот вечер премьеры в нем было больше сочности, чем будет позже, когда, в свое время, основная масса мяса займет свое законное место среди дичи чиновников. При виде восхищенного поглощения пищи полубожественными существами у Эстер потекли слюнки, когда она боролась за передышку на окраине Рая. Нетерпение, которое беспокоило ее, почти рассеялось при виде мужественного Соломона, кроткой Рейчел, хнычущей маленькой Сары и Айви Ки, которые жадными глотками пили восхитительный напиток. Даже более стойкие отец и бабушка были немного погружены в свои мысли. Утром Анселлы не съели ничего, кроме ломтика сухого хлеба каждый. Здесь, в стране Гошен, перед ней, истекая супом, громоздилась гора половинок буханок, в то время как бесконечное множество других буханок было расставлено по полкам, как на столе великана. Эстер жадно смотрела на четырехугольная башня, построенная из съедобных кирпичей, дрожащая, когда колючий воздух проникал ей в спину через внезапный промежуток во вздымающейся массе. Сквозняк еще острее напомнил ей о ее малышах, прижавшихся друг к другу на чердаке без огня. Ах! какая счастливая ночь предстояла ей впереди. Она не должна позволить им съесть эти две буханки сегодня вечером; это было бы преступной расточительностью. Нет, для банкета хватит одной, другую нужно аккуратно отложить. "Завтра тоже день", как говаривала старая бабушка на своем причудливом жаргоне. Но банкет не должен был разгораться так быстро, как того требовала фантазия Эстер. бегите; двери должны быть снова закрыты, другие полубожественные и полностью божественные личности (в белых галстуках) должны двигаться и повторять (красноречиво и пространно) благодарственные голоса Президенту, Раввинату и всем другим доступным адресатам; французский гость должен выразить свое восхищение английской благотворительностью. Но наконец настал черед грызущих желудки людей. Разношерстная толпа, все еще бормоча, медленно двинулась вперед, с трудом протискиваясь в узкий проем, и в давке задрожало зеркальное оконное стекло сбоку от загона для скота; полубожественные личности потирали руки и улыбались добродушно; изобретательные нищие пытались проскользнуть к котлам у полубожественного входа; тропические колибри порхали среди ворон; раздавался плеск половников и бульканье каскадов супа, льющегося в банки, и гомон голосов; беззубая седовласая ведьма с затуманенными глазами жаловалась на превосходном английском, что ей отказали в супе из-за того, что ее дело еще не расследовано, и ее слезы увлажнили единственную буханку, которую она получила. В похожем тяжелом случае русский бросился на камни и завыл. Но наконец Эстер бежала сквозь туман, согреваемая кувшином, который прижимала к груди, и подавляя слепой порыв ущипнуть пару буханок, завязанных в ее переднике. Она почти взлетела по темному лестничному пролету на чердак на Ройял-стрит. Маленькая Сара жалобно всхлипывала. Эстер, сознавая себя ангелом избавления, попыталась сделать последние два шага сразу, споткнулась и позорно налетела на чердачную дверь, которая отлетела назад, и она с грохотом упала в комнату. разлетелся на осколки под ее ноющей маленькой грудью, пахучий суп растекся неровной лужицей по доскам, затек под две кровати и стекал по щелям в комнату внизу. Эстер разрыдалась; ее платье было мокрым и засаленным, руки в порезах и кровоточили. Маленькая Сара подавила рыдания из-за случившегося несчастья. Мозес Анселл еще не вернулась с вечерней службы, но иссохшая старая бабушка, чье сморщенное лицо маячило во мраке холодного неосвещенного чердака, села на кровати и сердито обругала ее за Кувшин Шлемиль . Чувство несправедливости заставило Эстер заплакать еще горше. За прошедшие годы она ни разу ничего не сломала. Айки, жутковато выглядящая точка четырех с половиной лет, ковыляя, подошла к ней (все Анселлы научились видеть в темноте) и, прижавшись кудрявой головой к ее мокрому корсажу, пробормотала:

"Не обращай внимания, Эсти, я больше не буду спать в своей новой постели".

Утешения от сна в этой воображаемой новой кровати, обладания которой Айки всегда с нетерпением ждал, было, по-видимому, достаточно, потому что Эстер поднялась с пола и вынула буханки из своего передника. Ею овладел безрассудный дух неповиновения, как игроком, который бросает хорошие деньги за плохими. Сегодня вечером у них должно быть безумное веселье - две буханки должны быть съедены сразу. Одного (за вычетом куска для отцовского ужина) едва ли хватило бы на шестерых ненасытных гостей. Соломон и Рахиль, неудержимо взволнованные видом хлеба, с жадностью набросились на него, выхватили буханку из рук Эстер и пальцами оторвали по корочке каждый.

"Язычники", - воскликнула старая бабушка. "Омовение и благословение".

Соломон привык к тому, что Бубе называл его "язычником" . Он надел кепку, неохотно подошел к ведру с водой, стоявшему в углу комнаты, и плеснул каплю себе на пальцы. Следует опасаться, что ни количество воды, ни площадь покрытых рук не достигли даже минимума, предписанного раввинским законом. Во время операции он пробормотал что-то на иврите и начал было бормотать благочестивую фразу, которая предшествует поеданию хлеба, когда Рейчел, которая как женщина была менее склонна к церемонии принятия туалета и, таким образом, опередила его, прекратила жадно жевать и скорчила гримасу. Соломон откусил огромный кусок от своей корочки, затем издал нечленораздельное "фу" и выплюнул набитый рот.

В хлебе не было соли.

ГЛАВА II. СВИТЕР.

Катастрофа не была полной. На полу или к осколкам кувшина было разбросано несколько длинных тонких волокон светлого вареного мяса, соки которого ушли на приготовление супа. Соломон, который был кудрявым парнем с бесконечной изобретательностью, обнаружил их, и только было решено нейтрализовать безвкусицу хлеба резким вкусом мяса, как раздался настойчивый стук в дверь, и в комнату ворвалось ослепительно красивое видение.

"'Ere! Что вы делаете, оставляете вещи протекать через наш потолок?"

Бекки Белкович была пышногрудой, прыгучей девушкой с вишневыми щечками, которые выглядели экзотично в стране бледнолицых. Она носила массу черных кудряшек, агрессивно напоминающих о подпалив и завивочной бумаге. В свободное время она была красавицей Ройял-стрит, и женские триумфы преследовали ее даже в рабочее время. Ей было шестнадцать лет, и она посвятила свою молодость и красоту петлицам. В Ист-Энде, где лопата есть лопата, петлица есть петлица, а не примула или анютины глазки. Существует два вида петлиц - грубые для товаров повседневного спроса и тонкие для джентльменской одежды. Бекки сосредоточилась на петлицах высшего качества, выполненных с тонкой изюминкой. Она сшила их в мастерской своего отца, которая была более удобной, чем у незнакомых людей, и лучше подходила для уклонения от фабричных действий. Сегодня вечером она сияла в шелках и драгоценностях, а в ее дерзком вздернутом носике была та дерзость блаженства, которую не одобрял Агамемнон. Увидев ее, вы бы скорее связали ее с эзотерическим буддизмом, чем с петлицами.

Бубе объяснил ситуацию на многословном идише, и Эстер снова поморщилась от страстных нападок на ее неуклюжесть. Старый бельдаме использовал при описании происшествия столько восточных метафор, что хватило бы на второстепенного поэта. Если бы семья умерла от голода, их кровь была бы на голове внучки.

"Ну, почему бы тебе не вытереть это, глупышка?" - спросила Бекки. "Чем бы ты хотела заплатить за новое пальто Песаха? У него просто с плеча капало".

"Мне так жаль, Бекки", - сказала Эстер, изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе. Достав из таинственного тайника домашнюю скатерть, она опустилась на колени в практической молитве о прощении.

Бекки фыркнула и вернулась на вечеринку по случаю помолвки своей сестры. В этом был секрет ее великолепного наряда, сверкающих серег и массивной броши, а также секрет превращения мастерской Белькович (и гостиной) в зал ослепительного света. Четыре отдельные костлявые голые руки из железной газовой трубы подняли гименейные факелы. Этикетки от катушек хлопка, наклеенные над каминной полкой в качестве указателей проделанной работы, сами по себе говорили о прошлом и будущем комнаты. За длинным узким столом, покрытым белой скатертью. на скатерти, покрытой ромом, джином, печеньем и фруктами и украшенной двумя восковыми свечами в высоких медных подсвечниках, стояла или сидела группа смуглых, опрятно одетых поляков, большинство из них в высоких шляпах. Несколько женщин в париках, шелковых платьях и с золотыми цепочками на наполовину вымытых шеях стояли снаружи внутреннего круга. Сутулый чернобородый мужчина с затуманенными глазами в длинном поношенном пальто и черной ермолке, с обеих сторон которой свисали завитки штопором, рассеянно ел миндаль и изюм на почетном центральном месте, подобающем Маггид . Перед ним были ручки, чернила и свиток пергамента. Это был контракт о помолвке.

Ущерб от нарушения обещания был оценен заранее и без учета пола. Какая бы сторона ни раскаялась в сделке, она обязалась выплатить десять фунтов в качестве компенсации за нарушенное обещание. Как нация, Израиль практичен и свободен от ханжества. Романтика и самогон - прекрасные вещи, но за блестящей завесой всегда скрываются суровые реалии вещей и слабости человеческой природы. Высокие договаривающиеся стороны подписывали документ, когда вернулась Бекки. Женихом, который немного запнулся на одной ноге, был высокий желтоватый мужчина по имени Песах Вайнготт. Он был сапожником, умел излагать Талмуд и играть на скрипке, но не мог зарабатывать на жизнь. Он женился на Фанни Белькович, потому что его родители хотели предоставить ему бесплатный пансион и жилье на год, а также потому, что она ему нравилась. Фанни была пухленькой, мясистой девушкой, далеко не в расцвете юности. У нее был светлый цвет лица и изящные манеры, и если она не была такой привлекательной, как ее сестра, то была более дружелюбной и приятной. Она умела сладко петь на идише и по-английски, а когда-то была феей пантомимы за десять шиллингов в неделю и даже владела кортиком, будучи мичманом. Но она уже давно оставила сцену, чтобы стать правой рукой своего отца в мастерской. Она с утра до полуночи шила пальто на большой машине с массивной педалью, и у нее болела грудь еще до того, как она влюбилась в Песаха Вайнготта.

Когда контракт был подписан, раздался шум поздравлений (Маццолтов, Маццолтов, удачи) и паралич рукопожатий. Звучали реплики, серьезные и шутливые, на идише, с добавлением польских и русских фраз для обозначения старого языка, а чашки и кувшины были разбиты в напоминание о бренности всего смертного. Бельковичи приберегали свою и без того разбитую посуду для этого случая. Была выражена надежда, что мистер и миссис Белькович доживут до того, чтобы увидеть "ликование" своей другой дочери и увидеть дочерей своих дочерей под Хупой, или свадебным балдахином.

Огрубевшие щеки Бекки покраснели от гнетущей шутливости. В доме № 1 по Роял-стрит все обычно говорили на идише, за исключением младшего поколения, которое обращалось на нем к старшим.

"Я всегда говорил, что ни одна моя девушка не должна выходить замуж за голландца". Это была доминирующая мысль мистера Бельковича, и она спонтанно сорвалась с его губ в этот радостный момент. После христианина голландский еврей стоял ниже всех в рейтинге потенциальных зятьев. Испанские евреи, первыми прибывшие через Голландию после Реставрации, стоят особняком и смотрят свысока на более поздних ашкеназов, с беспристрастным презрением относясь как к полякам, так и к голландцам. Но это не мешает поляку и голландцу презирать друг друга. Для голландского или русского еврея "Пуллак" или польский еврей - жалкое создание; и вряд ли что-то может сравниться с самодовольством, с которым "Пуллак" смотрит свысока на "литвока" или литовку, деградировавшее существо, чей шибболет буквально Сибболет, и которое говорит "иэ" там, где правильно образованные люди говорят "оо". Для имитации жеманного произношения "литвока" используется "Пуллак". чувство превосходства, почти равное тому, которым обладает английский еврей, чье неправильное произношение Святого языка является его титулом, ставящим его намного выше всех иностранных разновидностей. И все же за всеми этими чувствами взаимного превосходства скрывается чувство братства; как и кликабельность, которая объединяет старых торговцев наркотиками, хотя каждый отдает пятьдесят процентов, больше, чем любой другой торговец в торговле. Голландцы собираются в районе, называемом "Голландские палатки"; они едят ненасытно и почти монополизируют торговлю мороженым, горячим горошком, огранкой алмазов, огурцами, селедкой и сигарами. Они не такие симпатичные, как русские. Их женщины отличаются от других женщин свободными корсажами; некоторые носят маленькие шерстяные шапочки и сабо. Когда Эстер прочитала в школьных учебниках, что отличительной чертой характера голландцев является чистоплотность, она удивилась. Тщетно она искала тщательно вымытые полы, сияющие шапочки и лица. Только в вопросе табачного дыма голландцы, которых она знала, соответствовали географическим "Читателям".

Немецкие евреи тяготеют к польскому и русскому языкам, а французские евреи в основном остаются во Франции. Ici on ne parle pas Francais - единственный достоверный язык в лондонском гетто, который является космополитичным кварталом.

"Я всегда говорил, что ни одна из моих девушек не должна выходить замуж за голландца". Мистер Белькович говорил так, словно в конце долгой карьеры был посвящен избеганию голландских союзов, забывая, что ни одна из его дочерей еще не была в безопасности.

"И ни одна моя девочка тоже", - добавила миссис Белкович, как бы выдвигая отдельное предложение. "Я бы не доверил голландцу свою бутылочку с лекарством, не говоря уже о моей Альте или моей Бекки. Голландцев не было за дверью, когда Всемогущий раздавал носы, и их лживость пропорциональна их носам ".

Компания пробормотала согласие, и один джентльмен с довольно большим органом спрятал его в красный хлопчатобумажный платок, беспокойно трубя.

"Святой, да будет Он благословен, дал им носы больше, чем у нас, - сказал Маггид, - потому что им так много приходится говорить через них".

Взрыв хохота приветствовал эту вылазку. Остроумие Маггида доставляло удовольствие, даже когда оно исходило не с кафедры. Стороннему наблюдателю такое пренебрежение к голландскому носу могло показаться случаем, когда травка называет чайник черным. Маггид под шумок налил себе стакан рома и, пробормотав "Жизни вам" на иврите, залпом выпил его и добавил: "Им следовало бы называть это не голландским языком, а голландским носом".

"Да, я всегда удивляюсь, как они могут понимать друг друга, - сказала миссис Белкович, - с их чатучаякатигевесепупой ." Она от души посмеялась над своим звукоподражательным дополнением к словарному запасу идиша, сморщив нос, чтобы придать ему должный эффект. Она была маленькой болезненного вида женщиной с черными глазами, сморщенной кожей и париком, без которого не обходится ни одна добродетельная жена. Ибо замужняя женщина должна принести свои локоны на алтарь домашнего очага, чтобы не заманивать других мужчин в ловушку такими чувственными приманками. Как правило, она проникается духом закона о самоотречении с таким энтузиазмом, что поспешно становится отвратительной во всех других отношениях. Забывается, что муж тоже мужчина. Голова миссис Белькович была выбрита не полностью, поскольку из-под шайтеля выглядывал нижний слой ни с чем не сравнимого коричневого оттенка, даже не совпадающий с линией центрального пробора.

Тем временем Песах Вайнготт и Альте (Фанни) Белькович держали друг друга за руки, виновато осознавая наличие батавских тельцов в крови молодого человека. У Песаха был дядя-голландец, но поскольку он никогда не говорил так, как он, знала только Альте. Кстати, Альте не было ее настоящим именем, и Альте была последней в мире, кто знал, что это такое. Она была первым успешным ребенком Бельковичей; все остальные умерли до ее рождения. Доведенные до безумия судьбой, более жестокой, чем бесплодие, Бельковичи посоветовались со старым польским раввином, который сказал им, что они проявляют слишком много нежной заботы о своих детях, провоцируя этим Небеса; в будущем они должны были никому, кроме себя, не сообщать имя своего следующего ребенка и никогда не произносить его шепотом, пока ребенок благополучно не выйдет замуж. Таким образом, Небеса не стали бы постоянно напоминать о существовании их дорогого человека и не стали бы из кожи вон лезть, чтобы наказать их. Уловка удалась, и Альте с нетерпением ждала возможности сменить оба своих имени под Хупа и удовлетворить ее пожизненное любопытство по этому вопросу. Тем временем ее мать называла ее "Альте", или "старушка", что звучало мило для ребенка, но раздражало женщину, которая все больше приближалась к годам осмотрительности. Иногда миссис Белькович поддавалась преобладающей тенденции и называла ее "Фанни", точно так же, как иногда она думала о себе как о миссис Белькович, хотя ее фамилия была Космински. Когда Алти впервые пошла в лондонскую школу, директриса спросила: "Как тебя зовут?" Маленькая "старушка" недостаточно владела английским, чтобы понять вопрос, но она вспомнила, что директриса издавала те же звуки предыдущей заявительнице, и там, где некоторые маленькие девочки закрыли бы глаза передничками и заплакали, Фанни проявила себя полной находчивости. Поскольку последняя маленькая девочка, хотя и была явно охвачена благоговейным страхом, отличилась блестяще, просто захныкав "Фанни Белькович", Альте имитировала эти звуки так хорошо, как только могла.

"Фанни Белькович, вы сказали?" - переспросила Директриса, замерев с ручкой в руках.

Альте энергично кивнула своим льняным подбородком.

"Фанни Белькович", - повторила она, лучше выговаривая слоги при повторном прослушивании.

Директриса обратилась к помощнице.

"Разве не удивительно, что имена повторяются? Две девочки, одна за другой, обе с абсолютно одинаковыми именами".

Они привыкли к совпадениям в школе, где из-за племенного родства учеников было большое количество фамилий. мистеру Космински потребовалось несколько лет, чтобы понять, что Альте отрекся от него. Когда до него дошло, он не рассердился и смирился со своей участью. Это была единственная домашняя деталь, в которой он позволил своим детям руководить собой. Как и его жену Чайю, его постепенно убедили в том, что он урожденный Белькович, или, по крайней мере, что Белькович - это Косминский, переведенный на английский.

Блаженно не подозревая о голландском привкусе Песаха Вайнготта, Беар Белькович суетился вокруг, проявляя безрассудное гостеприимство. Он чувствовал, что помолвки - это не повседневные мероприятия, и что даже если на праздничные припасы будет потрачено все его полсоверена, он не будет сильно возражать. На нем были высокая шляпа, хорошо сохранившийся черный сюртук с жилетом с вырезом, открывающим вид на большое количество глазированной манишки и массивную цепочку от часов. Это была его субботняя одежда и, как и Суббота, которую они чтили, имела незапамятную древность. служила ему рубашкой, ибо семь шаббатов, или неделя шаббатов, после каждого из которых его аккуратно складывали. Его ботинки были отполированы по шаббату. Шляпу он купил, когда впервые стал Баал Хабаасом, или почтенным столпом синагоги; ибо даже самая маленькая шевра высокая шляпа стоит на втором месте по святости после Свитка Закона, и тот, кто не носит ее, может никогда не надеяться достичь церковного достоинства. Блеск этой шляпы был замечательным, учитывая, что она оставалась незащищенной при любых ветрах и погоде. Не то чтобы у мистера Бельковича не было зонта. У него их было двое: одно из тонкого нового шелка, другое - смесь сломанных ребер и хлопчатобумажных тряпок. Бекки подарила ему первую, чтобы предотвратить позор семьи из-за зрелища его прогулок со второй. Но он не носил новую в будние дни, потому что она была слишком хороша. А по субботам грех носить с собой какой-либо зонт. Итак, самопожертвование Бекки было напрасным, и ее зонтик стоял в углу, доставляя неизменное удовольствие гордой обладательнице. Космински вел тяжелую борьбу за свое имущество, и его не пустили на ветер. Это был высокий, сурового вида мужчина лет пятидесяти, с седеющими волосами, для которого жизнь означала работу, а работа - деньги, а деньги - сбережения. В парламентских справочниках, английских газетах и социалистическом клубе на Бернер-стрит его называли "свитером", а в газетах комиксов его изображали с выпирающим брюшком и сальной улыбкой, но у него не было ни малейшего идея о том, что он не был богобоязненным, трудолюбивым и даже филантропичным гражданином. Мера, которая была применена к нему, была применена к другим. Он не видел причин, по которым бедняки-иммигранты не могли бы жить на крону в неделю, пока он учил их обращаться с утюгом или швейной машинкой. Они жили намного лучше, чем в Польше. Он сам был бы рад такому доходу в те ужасные первые дни жизни в Англии, когда видел, как его жена и двое младенцев умирают с голоду у него на глазах, и ему только мешали инвестировать случайные два пенса в яде из-за незнания английского названия чего-либо смертельно опасного. И на что он жил сейчас? Мясо птицы, пинта фасоли и пикша, которые Чайя купила для шаббата, пришлись на середину следующей недели, четверти фунта кофе хватило на всю неделю, гущу варили до тех пор, пока не были извлечены все полезные крупинки. Черный хлеб, картофель и маринованная селедка составляли основную часть ежедневного рациона Нет, никто не мог обвинить Беара Бельковича в том, что он жиреет на внутренностях своих сотрудников., мебель была самой простой и убогой, - никаких эстетический инстинкт побуждал Косминских преодолевать самые насущные потребности существования, за исключением одежды. Единственными уступками искусству были грубо раскрашенные мизрахи надписей на восточной стене, указывающих направление, в котором еврей должен молиться, и зеркало на каминной полке, окаймленное желтой бумагой с фестончатым рисунком (чтобы сохранить позолоту) и украшенное по углам бумажными розами, которые расцветали заново каждую Пасху. И все же Беар Белькович жил в Польше гораздо лучше, у него были медный умывальник, медная кастрюля, серебряные ложки, серебряная мензурка для освящения и буфет со стеклянными дверцами, и он часто обращался к их теплым воспоминаниям. Но он ничего не унес с собой, кроме своих постельных принадлежностей, которые были заложены в Германии по пути следования. Когда он приехал в Лондон, с ним были три гроша и семья.

"Как ты думаешь, Песах?" - спросила Бекки, как только смогла пробиться к своему будущему шурину через заслон поздравляющих ее соотечественников. "То, что поступало сюда, - она указала на обесцвеченный фрагмент потолка, - было супом. Эта глупая маленькая Эстер пролила все, что принесла с кухни".

"Ачи-неббич, бедняжка, - воскликнула миссис Космински, которая была в нежном настроении, - очень может быть, что они там, наверху, ужасно проголодались. Отец остался без работы."

"Знаешь что, мама", - вставила Фанни. "Предположим, мы дадим им наш суп. Тетя Лия только что принесла его для нас. Разве у нас сегодня не особый ужин?"

"Но отец?" - с сомнением пробормотала маленькая женщина.

"О, он этого не заметит. Не думаю, что он знает, что сегодня вечером открывается бесплатная столовая. Позволь мне, мама".

И Фанни, отпустив руку Песаха, выскользнули в комнату, служившую кухней, и понесли все еще дымящуюся кастрюлю наверх. Песах, который преследовал ее, последовал за ней с несколькими ломтями хлеба и огарком свечи, которые, хотя и предназначались только для освещения пути, пригодились на конечной остановке. И вся праздничная компания ухмылялись и подмигивали, когда пара исчезла, и отпускали шутливые цитаты из Ветхого Завета и раввинов. Но влюбленные не поцеловались, когда вышли из мансарды Анселлов; их глаза были влажными, и они тихо спустились вниз, держась за руки, чувствуя, что их связывает более глубокая любовь, чем прежде.

Таким образом, Провидение передало суп, который Бельковичи по старой привычке взяли с собой, более необходимому месту и в двойном смысле продемонстрировало, что Благотворительность никогда не подводит. Но это был не единственный подарок, который Провидение уготовило счастливому отцу, поскольку позже на сцене появился его соотечественник в длинном плаще и с мрачным, убитым горем выражением лица. Он был "зеленщиком" из самых зеленых, высадившись в доках всего несколько часов назад и привезя с собой огромный багаж в виде веры в Бога и в золотистый характер лондонских тротуаров. По прибытии в Англию, он бросил случайный взгляд на столицу и потребовал, чтобы его направили в синагогу, где он мог прийти в себя после путешествия. Закончив молитву, он разыскал мистера Косминского, чей адрес на сильно помятом клочке бумаги был его талисманом надежды во время путешествия. В его родном городе, где евреи стонали под напором водолазов и жестоких репрессий, слава Косминского, первопроходца, Креза, была легендой. Мистер Косминский был готов к таким непредвиденным обстоятельствам. Он пошел в свою спальню, вытащил тяжелый деревянный сундук из-под он отомкнул кровать и запустил руку в большой мешок из грязного полотна, полный монет. Инстинкт великодушия, охвативший его, заставил его отсчитать сорок восемь монет. Он отнес их "зеленщику" в полных до краев ладонях, и иностранец, не сознавая, сколь многим он обязан счастливому совпадению своего визита с помолвкой Фанни, увидел, что удача явно в его руках. Он вышел, его сердце разрывалось от благодарности, в кармане было четыре дюжины фартингов. Его приняли и накормили горячим супом в Приюте для бедных евреев, куда его направил горожанин. Косминский вернулся в банкетный зал, дрожа с головы до ног от одобрения своей совести. Он погладил Бекки по кудрявой голове и сказал:

"Ну, Бекки, когда мы будем танцевать на твоей свадьбе?"

Бекки тряхнула кудрями. Ее молодые люди не могли быть друг о друге худшего мнения, чем Бекки о них обо всех. Их почтение доставляло ей удовольствие, хотя и не повышало ее уважения к ним. Влюбленные росли как ежевика - только в большей степени, потому что были вечнозеленым растением. Или, как выразилась ее мать в своей грубой крестьянской манере. Часаним было так же много, как уличных собак. Поклонники Бекки сидели на лестнице до того, как она вставала, и в своей любви к ней становились ранними пташками, каждый стремился первым пожелать своей Пенелопе петлиц доброго утра. Говорили, что успех Косминского в качестве "свитера" был обусловлен его красавицей Бекки, цветком портновской молодежи, которая тянулась в мастерскую этого магазина в Восточном Лондоне. Что их восхищало в Бекки, так это то, что в ней было так много от нее самой. И все же этого было недостаточно, и хотя Бекки могла держать под контролем девять любовников, не опасаясь, что ее сочтут за кокетку, большее количество портных было бы менее совместимо с предполагаемой моногамией.

"Я не собираюсь жертвовать собой, как Фанни", - доверительно сказала она Песаху Вайнготту в течение вечера. Он виновато улыбнулся. "Фанни всегда была низкого мнения о себе", - продолжила Бекки. "Но я всегда говорила, что выйду замуж за джентльмена".

"И я осмелюсь сказать, - ответил Песах, уязвленный таким ответом, - что Фанни тоже могла бы выйти замуж за джентльмена, если бы захотела".

В представлении Бекки джентльмен - это клерк или школьный учитель, у которого нет физического труда, кроме писанины или порки. В своих матримониальных взглядах Бекки была типичной. Она презирала статус своих родителей и стремилась выйти замуж вне этого статуса. Они, со своей стороны, не могли понять желания быть другими, чем они сами.

"Я не говорю, что Фанни не могла", - призналась она. "Все, что я говорю, это то, что никто не мог бы назвать это совпадением удачи".

"Ах, у тебя слишком много мух на носу", - укоризненно вмешалась миссис Белькович, которая только что подползла к нам. "Ты слишком высокого класса".

Бекки вскинула голову. "У меня есть новый доломан", - сказала она, обращаясь к одному из своих молодых людей, который присутствовал по особой милости. "Видели бы вы меня в нем. Я выгляжу благородно."

"Да", - с гордостью сказала миссис Белькович. "Он сияет на солнце".

"Это похоже на то, что есть у Бесси Шугармен?" - спросил молодой человек.

"Бесси Шугармен!" - презрительно повторила Бекки. "Она получает все свои вещи от кассира. Она притворяется такой величественной, но за все ее украшения платят столько-то в неделю."

"До тех пор, пока за это заплачено", - сказала Фанни, уловив эти слова и повернув к сестре счастливое лицо.

"Не так ревнуй, Альте", - сказала ее мать. "Когда я выиграю в лотерею, я куплю и тебе доломан".

Почти вся компания спекулировала на гамбургской лотерее, в которой, независимо от того, говорили ли они на идише или по-английски, они неизменно делали ударение на последнем слоге. Когда житель Гетто вернул даже свои деньги, новость распространилась со скоростью лесного пожара, и люди бросились к агентам за билетами. Шансы на внезапное обогащение маячили, как ослепительные блуждающие огоньки на горизонте, освещая серые перспективы будущего. Лотерея вывела бедных обладателей билетов из себя и дала им интерес к жизни, отличной от машинного производства хлопка, лент или табачного листа. Английский чернорабочий, которому были запрещены государственные лотереи, скрашивает монотонность существования крайне косвенным интересом к достижениям особой породы лошадей.

"Ну, Песах, еще стаканчик рома", - добродушно сказал мистер Белькович своему будущему зятю и жильцу.

"Да, я буду", - сказал Песах. "В конце концов, это моя первая помолвка".

Ром был собственного производства мистера Бельковича; его ингредиенты были неизвестны, но слава о нем разнеслась по воздуху в самых отдаленных уголках дома. Даже обитатели чердаков принюхались и подумали о скипидаре. Песах проглотил смесь, снова пробормотав "За жизнь". В горле у него пересохло, как в трубе парохода, а в глазах стояли слезы, когда он поставил стакан.

"Ах, это было здорово", - пробормотал он.

"Не нравятся твои английские напитки, а?" - сказал мистер Белькович.

"Англия!" - фыркнул Песах с королевским презрением. "Что за страна! Даддл-ду - это язык, а имбирное пиво - ликер".

"Даддл ду" было способом Песаха сказать "Сойдет". Это была одна из первых английских идиом, которую он подхватил, и ее ребячество сделало его шутливым. Казалось, что это попахивает детской; когда нация таким образом выражает свою душу, существование такого напитка, как имбирное пиво, больше не вызывает удивления.

"Когда мы поженимся, ты не будешь пить ничего крепче имбирного пива", - со смехом сказала Фанни. "Я не собираюсь пить".

"Но я напьюсь имбирного пива", - рассмеялся в ответ Песах.

"Вы не можете", - сказала Фанни, качая своей широкой любящей улыбкой взад и вперед. "Клянусь своим здоровьем, нет".

"Ha! Ha! Ha! Не могу даже запастись шиккуром. Что за ликер!"

В первых англо-еврейских кругах, с которыми Песах насквозь познакомился, имбирное пиво было распространенным напитком; и, делая обобщения почти так же поспешно, как если бы он собирался написать книгу об этой стране, он пришел к выводу, что это национальный напиток. Он уже давно обнаружил свою ошибку, но ход обсуждения напомнил Бекки о шансе получить стрелу.

"В день, когда вы будете радоваться Песаху", - лукаво сказала она. "Я пришлю вам валентинку".

Песах покраснел, а те, кто был в секрете, рассмеялись; это была отсылка к другой ранней идее Песаха. Какой-то озорной сплетник слышал, как он спорил с другим Зеленщиком возле канцелярского магазина, пестрящего шуточными валентинками. Два иностранца были крайне озадачены, не понимая, что предвещали эти чудовища; Песах, однако, утверждал, что джентльмены-микроцефалы с огромными ногами и дамы с пятью шестыми головы и одной шестой юбки были изображениями английских крестьян, живших в маленьких деревушках на севере страны.

"Когда я буду сидеть от радости, - возразил Песах, - это будет не сезон валентинок".

"Правда?" - воскликнула Бекки, тряхнув своими вьющимися черными кудрями. "Вы будете парой комиков".

"Хорошо, Бекки", - добродушно сказала Альте. "Придет твоя очередь, и тогда мы посмеемся над тобой".

"Никогда", - сказала Бекки. "Чего я хочу от мужчины?"

Рука специально приглашенного молодого человека обнимала ее, пока она говорила.

"Не готовьте шнеков", - сказала Фанни.

"Это не притворство. Я серьезно. Что хорошего в мужчинах, которые навещают отца? Среди них нет ни одного джентльмена".

"Ах, подождите, пока я не выиграю в лотерею", - сказал особенный молодой человек.

"Значит, вы не возьмете еще одну восьмую часть билета?" - спросил Шадчан Шугармен, который, казалось, возник с другого конца комнаты. Он был одним из величайших талмудистов Лондона - худощавый, голодного вида мужчина с резкими чертами лица и острым интеллектом. "Посмотрите на миссис Робинсон - я только что выиграл у нее больше двадцати фунтов, а она дала мне только два фунта для себя. Я называю это шерпа - позор".

"Да, но ты украл еще два фунта", - сказала Бекки.

"Откуда вы знаете?" - испуганно спросил Шугармен.

Бекки подмигнула и многозначительно покачала головой. "Не обращай внимания".

Опубликованный список выигрышных номеров был настолько сложным по конструкции, что у Шугармена было достаточно возможностей сбить с толку своих клиентов.

"Я больше не буду продавать вам билеты", - сказал Шугармен с праведным негодованием.

"Мне не все равно", - сказала Бекки, тряхнув кудрями.

"Ты напрасно беспокоишься", - сказала миссис Белькович, воспользовавшись возможностью для материнского увещевания. "Ты даже не принесла мне лекарство сегодня вечером. Ты найдешь это на комоде в спальне."

Бекки нетерпеливо встряхнулась.

"Я пойду", - сказал особенный молодой человек.

"Нет, это некрасиво, что молодой человек заходит в мою спальню в мое отсутствие", - сказала миссис Белькович, покраснев.

Бекки вышла из комнаты.

"Ты знаешь, - сказала миссис Белькович, обращаясь к особенному молодому человеку, - я очень страдаю от своих ног. Одна толстая, а другая тонкая".

Молодой человек сочувственно вздохнул.

"Откуда это?" он спросил.

"Знаю ли я? Я таким родился. У моего бедного ягненка (так миссис Белькович всегда называла свою покойную мать) были стройные ноги. Если бы у меня была голова Аристотеля, я, возможно, смог бы выяснить, почему у меня неполноценные ноги. И так человек ходит ".

Почтение к Аристотелю, закрепленное в идиоме на идише, вероятно, связано с тем, что вульгарные люди принимали его за еврея. В любом случае теория о том, что философия Аристотеля была еврейской, была выдвинута средневековым поэтом Иегудой Халеви и поддержана Маймонидом. Легенда гласит, что, когда Александр отправился в Палестину, Аристотель был в его свите. В Иерусалиме философу попались на глаза рукописи царя Соломона, и он немедленно отредактировал их и поставил под ними свое имя. Но примечательно, что эту историю приняли только те еврейские ученые, которые приняли философию аристотеля, те, кто отверг ее, заявив, что Аристотель в своем последнем завещании признал неполноценность своих трудов по сравнению с Моисеем и попросил уничтожить его работы.

Когда Бекки вернулась с лекарством, миссис Белькович упомянула, что оно было чрезвычайно противным, и предложила молодому человеку попробовать, чему он внутренне обрадовался, зная, что обрел благосклонность родителей. Миссис Белькович платила своему врачу пенни в неделю, когда болела или была здорова, так что выздоровление было потеряно. Бекки обычно наполняла бутылки водой, чтобы избавить себя от необходимости ходить за лекарством, но поскольку миссис Белькович об этом не знала, это не имело значения.

"Ты слишком много живешь в закрытом помещении", - сказал мистер Шугармен на идише.

"Должен ли я разгуливать по городу в такую погоду? Черный и скользкий, и Ангел, отправляющийся на охоту?"

"Ах!" - сказал мистер Шугармен, гордо переходя на местный диалект. "Англичане разгуливают по всем веддерсам".

Тем временем Мозес Анселл вернулся с вечерней службы и, не задавая вопросов, сел при свете неожиданной свечи за ожидаемый ужин из хлеба и супа, благословляя Бога за оба дара. Остальные члены семьи поужинали. Эстер уложила двух младших детей спать (Рейчел достигла возраста самостоятельного раздевания), и они с Соломоном делали домашние уроки по тетрадям, свеча спасла их от побоев палками на следующее утро. Она неуклюже держала ручку, потому что несколько ее пальцев были обмотаны окровавленными тряпками, перевязанными паутиной. Бабушка дремала в своем кресле. Все было тихо и мирно, хотя атмосфера была прохладной. Мозес съел свой ужин, громко причмокивая губами и испытывая такое же удовольствие. Когда все закончилось, он глубоко вздохнул и поблагодарил Бога в молитве, длившейся десять минут, и произнес ее быстро, нараспев. Затем он спросил Соломона, прочитал ли он свою вечернюю молитву. Соломон краем глаза посмотрел на свою Бубу и, увидев, что она спит на кровати, сказал, что спал, и многозначительно, но больно пнул Эстер под столом.

"Тогда вам лучше произнести свою ночную молитву".

Выхода из этого не было; поэтому Соломон закончил свое сложение, написав цифры ответа довольно расплывчато, на случай, если на следующее утро он узнает от другого мальчика, что они были неправильными; затем, достав еврейский молитвенник из своей чернильной хлопчатобумажной сумки, он издавал бормочущий звук, время от времени сопровождаемый восторженными взрывами слышимой связности, в течение времени, пропорционального количеству страниц. Затем он пошел спать. После этого Эстер уложила бабушку в постель и свернулась калачиком рядом с ней. Она долго лежала без сна, прислушиваясь к причудливым звукам, издаваемым ее отцом во время изучения комментария Раши к Книге Иова, мерному гулу, который приятно сливался с далекими звуками скрипки Песаха Вайнготта.

Скрипка Песаха аккомпанировала мыслям многих других людей. Респектабельный мастер-портной сидел за своей глазированной манишкой, отбивая ногой такт. Его маленькая болезненного вида жена стояла рядом с ним, радостно кивая головой в парике. Музыка вызвала у обоих одно и то же воспоминание - о польской рыночной площади.

Белькович, или, скорее, Косминский, был единственным выжившим сыном вдовы. Было любопытно и наводило на мысль о каком-то мрачном законе наследственности, что старшие дети его родителей умерли так же быстро, как и его собственные, и что его жизнь была сохранена каким-то таким средством, как Альте. Только в его случае раввин, с которым консультировались, посоветовал его отцу пойти в лес и назвать своего новорожденного сына именем первого животного, которое он увидит. Вот почему будущий свитер назвали Медвежонком. Смертью своих братьев и сестер Беар был обязан своему освобождению от военной службы. Он вырос крепким, хорошо устроенным молодым пекарем, потерей для российской армии.

В один прекрасный день Беар вышел на рыночную площадь и увидел Чайю с девичьими локонами. Она была стройной, грациозной малышкой, с совершенно обычными ножками, и покупала лук. Она стояла к нему спиной, но в следующий момент она повернула голову к Мишке. Когда он уловил блеск в ее глазах, он почувствовал, что без нее жизнь была хуже, чем воинская повинность. Без промедления он навел справки о the fair young vision и, сочтя ее респектабельность безупречной, прислал письмо Шадчан сделал ей предложение, и они были обручены: отец Чайи пообещал дать приданое в двести гульденов. К сожалению, он скоропостижно скончался, пытаясь собрать их, и Чайя остался сиротой. Двухсот гульденов нигде не было найдено. Слезы градом катились по обеим щекам Хайи, с одной стороны, из-за потери отца, с другой - из-за возможной потери мужа. Раввин был полон нежного сочувствия. Он велел Медведю прийти в комнату мертвеца. Почтенный белобородый труп лежал на кровати, завернутый в саван и талит, или молитвенный платок.

"Медведь, - сказал он, - ты знаешь, что я спас тебе жизнь".

"Нет, - сказал Медведь, - на самом деле я этого не знаю".

"Да, конечно", - сказал раввин. "Твоя мать не говорила тебе, но все твои братья и сестры погибли, и, о чудо! ты один спасся! Это я назвал тебя чудовищем."

Медведь склонил голову в благодарном молчании.

"Медведь, - сказал раввин, - ты заключил контракт жениться на дочери этого мертвеца, а он заключил контракт выплатить тебе двести гульденов".

"Правда", - ответил Медведь.

"Медведь, - сказал раввин, - здесь нет двухсот гульденов".

По лицу Медведя промелькнула тень, но он ничего не сказал.

"Медведь, - снова сказал раввин, - здесь нет двух гульденов".

Медведь не двигался.

"Медведь, - сказал раввин, - оставь меня и перейди на другую сторону кровати, лицом ко мне".

Итак, Мишка встал с другой стороны кровати и перешел на другую сторону лицом к нему.

"Медведь, - сказал раввин, - дай мне свою правую руку".

Раввин протянул свою правую руку через кровать, но Беар упрямо держал ее за спиной.

"Медведь, - повторил раввин более проникновенным торжественным тоном, - дай мне свою правую руку".

"Нет", - угрюмо ответил Медведь. "Почему я должен отдавать тебе свою правую руку?"

"Потому что", - сказал раввин, и голос его дрогнул, и ему показалось, что лицо мертвеца стало суровее. "Потому что я хочу, чтобы ты поклялся на теле отца Чайи, что женишься на ней".

"Нет, этого я не сделаю", - сказал Медведь.

"Не будут?" - повторил раввин, и его губы побелели от жалости.

"Нет, я не буду давать никаких клятв", - горячо возразил Медведь. "Я люблю девушку и сдержу то, что обещал. Но, клянусь душой моего отца, я не буду давать никаких клятв!"

"Медведь", - сказал раввин сдавленным голосом, - "Дай мне свою руку. Нет, не для клятвы, а для пожатия. Ты будешь жить долго, и Всевышний уготовит тебе престол в Ган Идене".

Итак, старик и юноша взялись за руки над трупом, и простой старый раввин заметил улыбку, промелькнувшую на лице отца Чайи. Возможно, это был всего лишь внезапный проблеск солнечного света.

Приближался день свадьбы, но - о чудо! Чайя снова залилась слезами.

"Что с тобой?" - спросил ее брат Неффалим.

"Я не могу следовать обычаям дев", - плакала Чайя. "Ты знаешь, что у нас мало крови, и у меня нет средств, чтобы купить моему Медведю Талит ко дню его свадьбы; нет, даже чтобы сделать ему сумку для Талита. И когда наш отец (да благословит его память праведник) был жив, я мечтала сделать для своего чосана красивую бархатную сумку, подбитую шелком, и вышила бы на ней золотом его инициалы и сшила бы ему красивую белую одежду для трупа. Возможно, он доверит мне свою свадьбу Талит, и мы будем опозорены в глазах прихожан ".

"Нет, вытри свои глаза, сестра моя", - сказал Неффалим. "Ты знаешь, что моя Лия подарила мне дорогой Талит, когда я привел ее под навес. А потому, возьми мою молитвенную накидку и одолжи ее мне в день свадьбы, чтобы соблюсти приличия в глазах прихожан. У молодого человека большое сердце, и он поймет".

Итак, Чайя, мило покраснев, одолжила Медвежонку Неффалиму изящный Талит, и Красавица и Чудовище составили редкую пару под свадебным балдахином. Чайя носила золотой медальон и три ряда жемчужин, которые ее возлюбленный прислал ей накануне. И когда раввин закончил благословлять мужа и жену, Неффалим тайно поговорил с женихом и сказал:

"Передайте мне мой Талит обратно".

Но Медведь ответил: "Нет, нет; Талит находится у меня, и там он и останется".

"Но это мой Талит", - возразил Неффалим сердитым шепотом. "Я одолжил его Хайе только для того, чтобы одолжить тебе".

"Меня это не касается". Медведь ответил решительным шепотом. "Талит принадлежит мне по праву, и я сохраню его. Что? Разве я мало потерял, женившись на твоей сестре? Разве твой отец, мир ему, не обещал мне двести гульденов за нее?"

Неффали удалился в замешательстве. Но он решил не уходить без некоторой компенсации. Он решил, что во время продвижения свадебной процессии, ведущей жениха в покои невесты, именно он сдерет с Медведя новую шляпу. Пусть остальные участники буйного эскорта попытаются стащить любую другую деталь наряда жениха, какую захотят, шляпу было легче всего стащить, и он, Неффалим, сразу же частично возместит это себе. Но как только процессия сформировалась, вот хитрый жених тут же снял свою шляпу и крепко зажал ее подмышкой.

В связи с его дерзким отходом от гименеологических традиций разразилась буря протестов.

"Нет, нет, надень это", - раздалось из всех уст.

Но Медведь закрыл глаза и молча зашагал дальше.

"Язычник", - воскликнул раввин. "Надень свою шляпу".

Попытка провести в жизнь религиозную санкцию тоже провалилась. Медведь потратил несколько гульденов на свой головной убор и не мог понять шутки. Он побрел к своей покрасневшей Чайе сквозь шквал неодобрения.

На протяжении всей жизни Беар Белькович сохранял противоречивость характера, которая отличала его супружеское начало. Он терпеть не мог расставаться с деньгами; он откладывал оплату счетов до последнего момента и даже умолял своих "рабочих рук" подождать с зарплатой еще день или два. Ему нравилось чувствовать, что все эти деньги у него в руках. Однако "дома", в Польше, он всегда одалживал деньги офицерам и шляхте, когда у них временно не хватало денег в карты. Они будили его посреди ночи, чтобы получить средства для продолжения игры. И в Англии он никогда не отказывался стать поручителем по ссуде, когда кто-нибудь из его бедных друзей умолял его об одолжении. Эти ссуды составляли от трех до пяти фунтов, но какой бы ни была сумма, выплачивались они очень редко. Ссудные кассы набросились на него из-за денег. Он платил их безропотно, сочувственно покачивая головой над беднягами, которые никогда не пользовались колодцами, и, возможно, не без компенсирующего чувства высшей практичности.

Вот только, если заемщик не угостил его стаканом рома, чтобы скрепить свою подпись в качестве поручителя, покачивание головы Медведя становилось скорее укоризненным, чем сочувственным, и он с горечью бормотал: "Пять фунтов и даже не выпить за эти деньги". Драгоценности, которыми он щедро одаривал своих женщин, были, по сути, простым каналом инвестирования его сбережений, позволяющим избежать рисков, связанных с банковским счетом, и аккумулировать свое богатство в портативной форме, повинуясь инстинкту, выработанному веками отсутствия безопасности. Проценты с вложенных таким образом сумм были удовлетворением другого восточного инстинкта к безвкусице.

ГЛАВА III. МАЛКА.

Воскресная ярмарка, так долго ассоциировавшаяся с Петтикоут-лейн, тяжело умирает и все еще полна сил; ее торжество было в самом разгаре в то пасмурное серое утро, когда Мозес Анселл шел по гетто. Было около одиннадцати часов, и толпа постепенно густела. Продавцы громко выкрикивали свои товары, и лепет покупателей был подобен растерянному реву штормового моря. Глухие стены и щиты были увешаны афишами, на основе которых можно было строить жизнь обитателей. Многие были написаны на идиш, самом безнадежно испорченном и гибридном жаргоне, когда-либо существовавшем. Даже когда языком был английский, буквы были ивритскими. Уайтчепел, Общественное собрание, Школа-пансион, Проповедь, Полиция и другие современные банальности смотрели на прохожих в священном обличье Языка, ассоциирующегося с чудесами и пророчествами, пальмами, кедрами и серафимами, львами, пастухами и арфистами.

Мозес остановился, чтобы прочесть эти гибридные плакаты - ему больше нечем было заняться, - пока шел, ссутулившись. Он не позаботился вспомнить, что обед должен быть подан через два часа. Он бесцельно свернул на Вентворт-стрит и изучил плакат, висевший в витрине сапожника. Это было объявление, сделанное на жаргоне:

Клепальщики, Кликеры, Ластеры, Финишеры,

Разыскивается.

BARUCH EMANUEL,

Сапожник.

Изготавливает и ремонтирует ботинки.

Все так же дешево

как

МОРДЕХАЙ ШВАРЦ,

из дома 12 по Гоулстон-стрит.

"Мордехай Шварц" было написано самыми большими и черными буквами на иврите и занимало почти всю витрину маленького магазина. Барух Эмануэль явно осознавал свою неполноценность по сравнению со своим могущественным соперником, хотя Мозес никогда раньше не слышал о Мордехае Шварце. Он вошел в магазин и сказал на иврите: "Мир вам". Барух Эмануэль, стуча молотком по подошве, ответил на иврите:

"Мир вам".

Моисей перешел на идиш.

"Я ищу работу. Может быть, у вас есть что-нибудь для меня?"

"Что вы можете сделать?"

"Я был клепальщиком".

"Я больше не могу нанимать клепальщиков".

Мозес выглядел разочарованным.

"Я тоже был кликушей", - сказал он.

"У меня есть все кликеры, которые я могу себе позволить", - ответил Барух.

Мрачность Мозеса усилилась. "Два года назад я работал отделочником".

Барух молча покачал головой. Его раздражала настойчивость этого человека. Оставался последний ресурс.

"А до этого я неделю был ластером", - ответил Мозес.

"Я ничего не хочу!" - закричал Барух, выходя из себя.

"Но в вашем окне написано, что вы это делаете", - слабо запротестовал Мозес.

"Мне все равно, что выставлено в моей витрине", - горячо заявил Барух. "Неужели у тебя недостаточно ума, чтобы понять, что все это чушь собачья? К сожалению, я работаю в одиночку, но это выглядит хорошо, и это не ложь. Естественно, мне нужны клепальщики, кликеры, ластеры и финишеры. Тогда я мог бы основать большое заведение и выколоть глаза Мордехаю Шварцу. Но Всевышний отказывает мне в помощниках, и я довольствуюсь нуждой ".

Мозес понимал такое отношение к природе вещей. Он вышел и побрел по другой узкой грязной улочке в поисках Мордехая Шварца, адрес которого так любезно дал ему Барух Эмануэль. Он подумал о вчерашней проповеди Маггида. Маггид довольно оригинально объяснил стих Аввакума, который придал совершенно новую окраску отрывку из Второзакония. Мозес испытал острое удовольствие, размышляя об этом, и прошел мимо лавки Мордехая, не заходя внутрь, и был разбужен ото сна наяву только медным звоном колокола - это был колокол большой школы гетто, созывающий своих учеников из вонючих дворов и переулков, с чердаков и подвалов, призывающий их прийти и пройти англицизацию. И они пришли большой беспорядочной процессией, набранной со всех сторон, большие дети и маленькие дети, мальчики в чернеющем вельвете и девочки в вылинявшем хлопчатобумажном костюме; опрятные дети и дети в лохмотьях; дети в огромных бесформенных ботинках, зияющих в носках; болезненные дети, и крепкие дети, и больные дети; ясноглазые дети и дети с ввалившимися глазами; странные желтоватые дети, выглядящие иностранцами, и румяные дети, выглядящие англичанами; с большими тыквенными головами, с овальными головами, с грушевидными головами; с лицами стариков, с лицами херувимов, с лицами обезьян; замерзшие и голодные дети, и теплые и сытые дети; дети, проводящие свои уроки, и дети, беззаботно резвящиеся; скромные и малокровные; шумные и подлостные, наглые, идиотские, порочные, умные, образцовые, тупоголовые отродья всех стран - все спешат при неумолимом звоне большого школьного звонка быть перемолотыми одной и той же огромной, слепой, неумолимой правительственной машиной. Здесь тоже была ярмарка в миниатюре, вдоль тропинки тянулись странствующие искушения. В магазинах "тоффи", "серый горошек" и "Обезьяньи орешки" было оживленное движение, и толпа пополнялась встревоженными родителями, видевшими крошечных или прогульщиков отпрысков в безопасности за школьными воротами. Женщины были с непокрытыми головами или в платках, с младенцами у груди и малышами, ковыляющими по бокам, мужчины были засаленными, покрытыми плесенью и убогими. Здесь яркая, серьезная маленькая девочка держала своего старшего брата-бродягу за руку и не отпускала, пока не увидела его в кругу одноклассников. Там угрюмого клеща в нижних юбках с дикими глазами тащили, крича, к отвратительному дюрансу. Это была унылая картина - унылое, свинцовое небо над головой, неряшливые, илистые камни внизу, хмурые матери и отцы, разношерстные дети.

"Чокнутые обезьяны! Чокнутые обезьяны!" - прохрипела высохшая старуха.

"Оппеа! Оппеа!" - бубнил дряхлый старый голландец. В одной руке он держал большую банку острого горошка, а в другой - перечницу, похожую на маяк. Некоторые дети торопливо проглатывали лакомства из миниатюрных мисочек, другие носили их в бумажных пакетах, чтобы тайком пожевать.

"Это называется ай-пут?" - спросил бы маленький мальчик.

"Недостаточно!" - удивленно восклицал старик. "Значит, вот вы где!" И он еще раз посыпал горошек из перечницы.

Потомства Мозеса Анселла на снимке не было. Младшие дети были дома, старшие ушли в школу за час до этого, чтобы побегать и согреться на просторных игровых площадках. Каждый из них съел по ломтику хлеба и запил трижды заваренным чаем на пенниворт, и на ужин у них не было никакой надежды. От мысли о них на сердце у Моисея снова стало тяжело; он забыл, как Маггид объяснял стих из Аввакума, и направился обратно к лавке Мордехая Шварца. Но, как и его более скромный соперник, Мардохею не нравился многогранный Моисей; у него были "полные" смуглые "руки", хотя, поскольку ходили слухи о забастовках в воздухе, он предусмотрительно принял к сведению обращение Моисея. После этого отказа Мозес больше часа безнадежно бродил взад-вперед; время обеда отчаянно приближалось; мимо него уже проходили дети, разнося воскресные обеды из пекарен, и в атмосфере витал смутный привкус поэзии. Мозес чувствовал, что не может смотреть в лицо своим собственным детям.

Наконец он собрался с духом и, неистово толкая локтями, направился к Руинам, чтобы не сломаться, если его мужество успеет остыть.

"Руины" представляли собой большую каменистую площадь, частично окаймленную домами, живописную только по воскресеньям, когда она становилась филиалом все разветвляющейся ярмарки. Мозес мог купить там все, что угодно, от эластичных подтяжек до зеленых попугаев в позолоченных клетках. То есть если бы у него были деньги. Сейчас в его карманах не было ничего, кроме дырок.

Что он сможет сделать на обратном пути - это другой вопрос; потому что Мозес Анселл собирался повидаться с Малкой. Она была двоюродной сестрой его покойной жены и жила на площади Захарии. Мозеса не было там целый месяц, потому что Малка была богатой веточкой генеалогического древа, к которой нужно было подходить с благоговением и трепетом. Она держала магазин подержанной одежды на Хаундсдитч, дополнительный прилавок на бирже за полпенни и тачку на "Руинах" Воскресенья; и она пристроила Эфраима, своего новоприобретенного зятя, заниматься тем же направлением бизнеса в том же районе. Как и в большинстве других дел, которыми она занималась, ее зять был подержанным, потеряв свою первую жену четыре года назад в Польше. Но ему было всего двадцать два, а подержанный двадцатидвухлетний зять превосходит многих новеньких. Два бытовых заведения находились в нескольких минутах ходьбы от магазинов, напротив друг друга по диагонали через площадь. Это были маленькие трехкомнатные домики без подвалов, окна первого этажа в каждом были занавешены черными сетчатыми шторами (неизменный признак аристократизма). который позволял обитателям видеть все, что происходило снаружи, но сталкивал зрителей с их собственным неприятием. Прохожие позировали перед этими зеркалами, задорно подкручивая усы или кокетливо поправляя шляпки, не замечая ухмыляющихся обитателей. Большинство дверей были приоткрыты, несмотря на морозный воздух, потому что обитатели Захария-Сквер по большей части жили на пороге. Летом домохозяйки сидели на стульях снаружи, сплетничали и вязали, как будто море пенилось от их прикосновения, а морщинистые добродушные старики дремали на чайных подносах. Некоторые двери были перекрыты снизу раздвижными деревянными барьерами - верный признак того, что младенцы внутри отданы на растерзание заблудшим. Более очевидными признаками детской жизни были качели, прибитые к перекладинам нескольких дверей, на которых, несмотря на холод, беззубые младенцы раскачивались, как обезьянки на ветке. Но площадь с ее широкой четырехугольной мостовой была идеальной игровой площадкой для детей, поскольку другие животные не появлялись на ее территории, за исключением любознательной собаки или местной кошки. Соломон Анселл не знал большей привилегии, чем сопровождать своего отца в эти фешенебельные кварталы и гонял свой жужжащий волчок по просторному пространству, пока Моисей улаживал свои дела с Малкой. В прошлый раз делом было чтение псалмов. Милли уложили в постель сына, но было сомнительно, выживет ли она, несмотря на амулеты, развешанные на столбике кровати, чтобы противодействовать гнусным замыслам Лилит, порочной первой жены Адама, и тех Нехороших Людей, которые окружают рожениц. Итак, за Моисеем послали в срочном порядке, чтобы он ходатайствовал перед Всемогущим. Чувствовалось, что его благочестие привлечет внимание. В среднем триста шестьдесят два дня в году Моисей был жалкий червяк, ничтожество, но на трех других, когда смерть угрожала посетить Малку или ее маленький клан, Моисей стал персонажем первостепенной важности, и его вызывали в любое время дня и ночи, чтобы сразиться с ангелом Азраилом. Когда ангел удалился, побежденный, после матча, который иногда затягивался на несколько дней, Мозес вернулся к своей примитивной незначительности и был отпущен с полным ртом рома и шиллингом. Это никогда не казалось ему несправедливым эквивалентом, потому что никто не мог требовать от вселенной меньше, чем Моисей. Давали ему два плотных приема пищи и три плотных богослужения в день, и он был доволен и больше жаждал духовных перекусов между приемами пищи, чем физических.

Последний кризис был кратким, и опасность была настолько невелика, что, когда ребенку Милли делали обрезание, Моисея даже не пригласили на праздник, хотя его набожность сделала бы его идеальным сандеком или крестным отцом. Он не возмущался этим, зная, что сам пыль - и что угодно, только не золотая пыль.

Едва Мозес вышел из маленького сводчатого прохода, ведущего на Площадь, как до его ушей донеслись звуки борьбы. Две полные женщины, дружелюбно беседовавшие у своих дверей, внезапно затеяли спор. На площади Захарии, когда вы хотели разобраться в ссоре, сигналом было не "найти женщину", а "найти ребенка". У жизнерадостных бантингов была привычка колотить друг друга на кулачных дуэлях и вызывать своих матерей, когда им становилось хуже - что трусливо, но по-человечески. Мать избитого воюющего угрожала свернуть "год" или открутить нос победившей стороне - иногда она это делала. В любом случае вмешивалась другая мать, и тогда двое бантингов отходили на задний план, оставляя своих матерей продолжать дуэль, а сами возобновляли прерванную игру.

Такого рода ссора произошла между миссис Айзекс и миссис Джейкобс. Миссис Айзекс с излишней горячностью указала на то, что ее бедная овечка была искалечена до неузнаваемости. Миссис Джейкобс, per contra , излишне жестикулировала, утверждая, что это ее бедная овечка получила непоправимую травму. Эти заявления не противоречили друг другу, но миссис Айзекс и миссис Джейкобс противоречили, и поэтому спорный момент постепенно перерос в более личные взаимные обвинения.

"Клянусь своей жизнью и жизнью моей Фанни, я оставлю свою печать на первом вашем ребенке, который попадется мне на пути! Вот!" Таким образом, миссис Айзекс.

"Дотронься пальцем до волоска моего ребенка, и, клянусь жизнью моего мужа, я вызову тебя; Я применю к тебе закон". Итак, миссис Джейкобс, к удовольствию местного населения.

Миссис Айзекс и миссис Джейкобс редко ссорились друг с другом, объединяясь скорее в противовес остальной части Площади. Они были англичанами, настоящими англичанами, поскольку их дедушка родился в Дрездене; и поэтому они напускали на себя вид и называли своих более добрых людей "детьми", что раздражало тех соседей, которые находили большую примесь идиш необходимой для разговора. Эти самые добрее, опять же, приобрели значительное влияние среди своих школьных товарищей, отказываясь произносить гортанное "ч" на иврите иначе, чем как английское "к".

"В самом деле, меня вызывают", - рассмеялась в ответ миссис Айзекс. "Я бы очень хотела этого. Ты очень скоро разоблачишь свою репутацию перед магистратом. Все знают, кто вы такие."

"Твоя мать!" - механически парировала миссис Джейкобс; эллиптический метод выражения был в большой моде в разговорах громкого характера. Быстрый, как молния, парирующий удар.

"Ага! Хотел бы я знать, кем был ваш отец?"

Едва миссис Айзекс задала этот вопрос, как услышала приглушенный смех; миссис Джейкобс осознала ситуацию секундой позже, и две женщины внезапно остолбенели, окаменели, подбоченившись, уставившись друг на друга.

Мудрый, хотя и апокрифический, Экклезиастик мудро и емко заметил за много веков до изобретения современной цивилизации: "Не шути с грубым человеком, чтобы не опозорить твоих предков". До наших дней в гетто сохранились восточные методы оскорбления. Мертвому прошлому никогда не разрешается хоронить своих мертвецов; генеалогическая свалка всегда может быть разгребена, и даже безобидные предки могут быть отнесены к третьему и четвертому поколению.

Так случилось, что миссис Айзекс и миссис Джейкобс были сестрами. И когда до них дошло, в какую дилемму их поставили автоматические методы карт и принуждения, они застыли в замешательстве. Они удрученно удалились в свои гостиные и щеголяли своими дубами. Ресурсы для остроумия на данный момент иссякли. Родственники чрезмерно стеснены в этих словесных дуэлях; особенно родственники с одинаковыми матерью и отцом.

Вскоре миссис Айзекс появилась снова. Она подумала о том, что должна была сказать. Она подошла к закрытой двери своей сестры и крикнула в замочную скважину: "Ни у кого из моих детей никогда не было кривых ног!"

Почти сразу же окно спальни в передней распахнулось, и миссис Джейкобс высунулась из него, размахивая чем-то похожим на огромный серпантин.

"Ага", - заметила она, дразняще покачивая им вверх-вниз. "Морри антиквар!"

Платье развевалось на ветру. Миссис Джейкобс погладила ткань большим и указательным пальцами.

"Ав-ав-ав-ав-ав-шило шелк", - заявила она с длительным экстатическое бормотание.

Миссис Айзекс стояла, парализованная блестящим ответом.

Миссис Джейкобс сняла муаровый антиквариат и продемонстрировала лиловое платье.

"Ай-ай-ай-ай-ай-ай-ай шелковое шило".

Лиловое платье торжествующе затрепетало, а в следующее мгновение по ветру развевалось красно-янтарное платье.

"Ав-ав-ав-ав-ав-шило шелк".Пальцы миссис Джекобс уладил все с любовью, тогда он был разработан внутри, чтобы быть мгновенно заменены на зеленом платье. Миссис Джейкобс медленно проходила юбка сквозь пальцы. "Ав-ав-ав-ав-ав-шило шелк!", она дрожащим голосом издевательски.

К этому времени лицо миссис Айзекс было цвета последнего флага победы.

"Счетовод!" - попыталась возразить она, но слова застряли у нее в горле. К счастью, именно в этот момент она увидела своего бедного ягненка, играющего с другим бедным ягненком. Она набросилась на своего отпрыска, надрала ему уши и закричала: "Ах ты, маленький негодяй, если я еще раз поймаю тебя за игрой с негодяями, я сверну тебе шею", - она втолкнула младенца в дом и злобно захлопнула за собой дверь.

Мозес радовался этой повседневной сцене, потому что она на несколько мгновений отодвинула его встречу с грозным Малкой. Поскольку она не появилась ни в дверях, ни в окне, он заключил, что она была в плохом настроении или уехала из Лондона; ни то, ни другое не было приятным.

Он постучал в дверь дома Милли, где обычно можно было найти ее мать, и ему открыла пожилая уборщица. На деревянном приставном столике, покрытом цветной скатертью, стояло несколько бутылок спиртного и несколько нераспечатанных пакетов из-под печенья. При виде этих знакомых предвестников праздника Мозес почувствовал искушение немедленно ретироваться. В тот момент он не мог сообразить, что происходит, но, что бы это ни было, он не сомневался, что состоятельные люди снабдят его льдом. Уборщица с потемневшим от сажи и уныния лбом сказала ему, что Милли наверху, но ее мать ушла к себе домой со щеткой для белья.

Лицо Мозеса вытянулось. Когда его жена была жива, она была связующим звеном между "Семьей" и им самим, ее двоюродный брат великодушно нанял ее в качестве уборщицы. Итак, Мозес знал, зачем нужна щетка для одежды. Малка очень тщательно следила за своей внешностью и любила, чтобы на ней не было ни пятнышка, но так или иначе, у нее дома не было щетки для одежды. Обычно этот недостаток не имел значения, потому что она практически жила у Милли. Но когда она ссорилась с Милли или ее мужем, она удалялась к себе домой, чтобы дуться или шмулить, как они это называли. Таким образом, то, что она унесла щетку для белья, было признаком того, что она считала нарушение серьезным и военные действия, вероятно, затянутся. Иногда проходила целая неделя, а два дома не переставали угрюмо смотреть друг на друга, и ситуация в лагере Милли усугублялась отсутствием щетки для мытья белья. В такие моменты раздражения муж Милли был склонен заявлять, что у его тещи в избытке щеток для одежды, поскольку, как он уместно спросил, как она справлялась во время своих частых деловых поездок по стране? Он выразил это как свое убеждение в том, что Малка просто забрала щетку для белья, чтобы иметь ручку для возвращения. Но тогда Эфраим Филлипс был некрасивым молодым человеком, смерть первой жены которого, вероятно, стала наказанием за его легкомыслие, и все, кроме его второй тещи, знали, что у него была книжка билетов в Оксбридж Мюзик-холл, и он ходил туда по пятницам вечером. И все же, несмотря на эти факты, опыт показывал, что всякий раз, когда лагерь Милли превосходил лагерь Малки, капитуляция старухи всегда скрывалась под формулой: "О, Милли, я привела тебя сюда из-за твоей щетки для белья. Я только что заметил это и подумал, что, возможно, вам это нужно ". После этого разговор стал сравнительно легким.

Мозесу вряд ли хотелось встречаться с Малкой лицом к лицу в такой критический момент с бельевой щеткой. Он в отчаянии отвернулся и уже собирался пройти обратно через маленькую арку, которая вела к Руинам и внешнему миру, когда скрипучий голос поразил его слух.

"Ну, Меше, куда ты летишь? Моя Милли запретила тебе видеться со мной?"

Он оглянулся. Малка стояла у двери своего дома. Он вернулся по своим следам.

"Н-н-о", - пробормотал он. "Я думал, ты все еще со своим ларьком".

Во всяком случае, еще полчаса назад она должна была быть именно там. Она не хотела говорить себе, а тем более Мозесу, что ждала дома посланника мира из дочернего лагеря, который вызывал ее на церемонию Выкупа ее внука.

"Ну, теперь ты видишь меня, - сказала она, говоря для его блага на идише, - внешне ты не выглядишь озабоченным узнать, как у меня все проходит".

"Как у тебя дела?"

"Так же, как и старая женщина имеет право ожидать. Всевышний благ!" Малка была в самом дружелюбном настроении, чтобы подчеркнуть посторонним несправедливость своих родственников, поссорившихся с ней. Это была высокая женщина лет пятидесяти, с загорелым лошадиным лицом цыганки, увенчанным черным париком и украшенным сбоку большими золотыми серьгами. Большие черные глаза сверкали под огромными черными бровями, а кожа между ними была способна почернеть от гнева. Золотая цепочка была трижды обернута вокруг ее шеи и затянута петлей под черным шелковым корсажем. На ее пальцах было множество колец, и от нее постоянно пахло мятой.

"Ну, не стойте там и не болтайте", - продолжала она. "Входите. Вы хотите, чтобы я умерла от простуды?"

Мозес робко прокрался внутрь, склонив голову, словно боялся стукнуться о верхнюю часть двери. Комната была точной копией гостиной Милли на другом конце диагонали, за исключением того, что вместо праздничных бутылок и бумажных пакетов на маленьком приставном столике стояла унылая щетка для чистки одежды. Как и у Милли, в комнате были круглый стол, комод с графинами на крышке и высокая каминная полка, украшенная подвесной зеленой бахромой, скрепленной латунными гвоздями с большими головками. Здесь дешевые фарфоровые собачки, у которых был не один день, сидели на корточках среди люстр с хрустальными каплями. Перед пожаром стояло высокое стальное ограждение, которое, будучи достаточно полезным в доме Милли, сохранило свою функцию в доме Малки, где никто никогда не мог упасть на решетку. В углу комнаты начиналась маленькая лестница, ведущая наверх. На полу лежала клеенка. На площади Захарии любой мог зайти в чужой дом и почувствовать себя как дома. Между одним и другим не было видимой разницы. Мозес неловко сел на стул и отказался от мятной конфетки. В конце концов он взял яблоко, благословил Бога за создание плода на дереве и жадно откусил от него.

"Я должна принимать мятные леденцы", - объяснила Малка. "Это от спазмов".

"Но ты сказал, что с тобой все в порядке", - пробормотал Мозес.

"А что, если? Если бы я не принимала мяту, у меня были бы судороги. Моя бедная сестра Розина, мир ему, которая умерла от тифа, сильно страдала от судорог. Это в семье. Она умерла бы от астмы, если бы прожила достаточно долго. Ну, как у тебя дела?- продолжала она, внезапно вспомнив, что Мозес тоже имел право болеть. В глубине души Малка испытывала к Мозесу настоящее уважение, хотя он и не знал этого. Оно датировалось тем днем, когда он вырезал обломок красного дерева из ее лучшего круглого столика. Он закончил стричь ногти и хотел, чтобы вместе с ними подожгли кусочек дерева в знак исполнения им благочестивого обычая. Малка была в ярости, но в глубине души восхищалась такой беспринципной святостью.

"Я был без работы три недели", - ответил Мозес, не вдаваясь в подробности состояния своего здоровья ввиду более неотложных дел.

"Невезучий дурак! Я не знаю, что мой глупый кузен Гиттель, мир ему, мог увидеть в тебе, чтобы жениться".

Мозес не смог ее просветить. Он мог бы сообщить ей, что олов хашолом, "мир ему", было абсурдом применительно к женщине, но затем он сам использовал благочестивую фразу, хотя и осознавал ее грамматические недостатки.

"Я сказала ей, что ты никогда не сможешь удержать ее, бедная овечка", - продолжала Малка. "Но она всегда была упрямой свиньей. И она держала голову высоко поднятой, как будто у нее было пять фунтов в неделю! Никогда бы не позволила своим детям зарабатывать деньги, как детям других людей. Но тебе не следует быть таким упрямым. Тебе следовало бы иметь больше здравого смысла, Меше; ты не принадлежишь к моей семье. Почему Соломон не может выйти на улицу со спичками?"

"Душе Гиттеля это бы не понравилось".

"Но у живых есть тела! Ты предпочитаешь видеть, как твои дети голодают, чем работают. Вот Эстер - праздная, ленивая девчонка, вечно читающая сказки; почему бы ей не продавать цветы или не вытаскивать наметки по вечерам?"

"Эстер и Соломону нужно делать свои уроки".

"Уроки!" - фыркнула Малка. "Что толку от уроков? В этой безбожной школе их учат английскому, а не иудаизму. Я за всю свою жизнь не умел читать или писать ничего, кроме иврита; но, слава Богу, я преуспел и без этого. В школе их учат только английской ерунде. Учителя - это сборище язычников, которые едят запрещенные продукты, но хороший идишкаит идет к стенке. Мне стыдно за тебя, Меше: ты даже не отправляешь своих мальчиков вечером в класс иврита".

"У меня нет денег, и они должны брать уроки английского. Иначе, возможно, им перестанут давать одежду. Кроме того, я сам учу их каждый шаббат днем и в воскресенье. Соломон переводит на идиш все Пятикнижие с помощью Раши."

"Да, возможно, он знает Теру", - сказала Малка, ничуть не смутившись. "Но он никогда не узнает Гемору или Мишнаиты". Сама Малка очень мало знала об этих сложных предметах, кроме их названий и того факта, что они изучались по мелко напечатанным фолиантам людьми чрезвычайной святости.

"Он тоже немного знает Гемору", - сказал Мозес. "Я не могу учить его дома, потому что у меня нет Геморы, - это так дорого, как вы знаете. Но он ходил со мной в Бет-Медраш , когда Маггид бесплатно изучал его в классе, и мы выучили весь Трактат Нидда . Соломон очень хорошо разбирается в законах о разводе, и он мог бы вынести решение об обязанностях женщин по отношению к своим мужьям."

"Ах, но он никогда не узнает Каббулу", - сказала Малка, загнанная в свою последнюю цитадель. "Но тогда никто в Англии не может изучать Каббулу со времен раввина Фалька (память праведников для благословения) так же, как прирожденный англичанин не может изучать Талмуд. Что-то витает в воздухе, что мешает этому. В моем городе был раввин, который мог читать Каббулу ; он мог призвать Авраама, нашего отца, из могилы. Но в этой стране, поедающей свиней, никто не может быть настолько святым, чтобы Имя, да будет оно благословенно, даровало ему эту привилегию. Я не верю, что Шохетим убивают животных должным образом; законы нарушаются; даже набожные люди едят сыр и масло трифа. Я не говорю, что ты это делаешь, Меше, но ты позволяешь своим детям ".

"Ну, ваше собственное масло не кошерно", - сказал уязвленный Мозес.

"Мое масло? Какое значение имеет мое масло? Я никогда не строила из себя пуриста. Я не из семьи Раббоним. Я всего лишь деловая женщина. Я жалуюсь на фрум людей; людей, которые должны подавать пример, а снижают стандарты Фрумкейта . На днях я застал жену бидла за мытьем тарелок с мясом и маслом в той же миске с водой. Со временем они будут жарить стейки в масле, а в конце концов будут есть мясо трифы с тарелок, смазанных маслом, и наступит Божий суд. Но что стало с твоим яблоком? Ты еще не наелся им? Мозес нервно указал на карман своих брюк, оттопыренный изуродованным шаром. После своего первого ненасытного укуса Мозес вспомнил о своих обязанностях.

"Это для добрее", - объяснил он.

"Ну , добрее!" - презрительно фыркнула Малка. "И что они тебе за это дадут? Воистину, это не благодарность. В дни моей юности мы трепетали перед отцом и матерью, и моя мать, мир ему, ударила меня по лицу после того, как я стала замужней женщиной. Я никогда не забуду эту пощечину - она чуть не прижала меня к стене. Но теперь наши дети сидят у нас на головах. Я отдала моей Милли все, что у нее есть в мире - дом, магазин, мужа и свое лучшее постельное белье. И теперь, когда я хочу, чтобы она назвала ребенка Йосефом, в честь моего первого мужа, мир ему, ее собственного отца, она из чистой досады назовет его Йехезкель ". Голос Малки стал еще более резким, чем когда-либо. Она стремилась как-то компенсировать ущерб своему первому мужу, и отказ Милли согласиться на это соглашение был источником настоящей досады.

Мозес не придумала ничего лучшего, как спросить, как поживает ее нынешний муж.

"Он переутомляется", - ответила Малка, качая головой. "Беда в том, что он считает себя хорошим бизнесменом и всегда начинает новые предприятия, не посоветовавшись со мной. Если бы он только больше прислушивался к моим советам!"

Мозес сочувственно покачал головой, осуждая своеволие Майкла Бирнбаума.

"Он дома?" спросил он.

"Нет, но я каждую минуту жду его возвращения из страны. По-моему, они пригласили его на Пидюн Хабен сегодня".

"О, это сегодня?"

"Конечно. Разве ты не знал?"

"Нет, мне никто не говорил".

"Твой собственный разум должен был подсказать тебе. Разве это не тридцать первый день со дня рождения? Но, конечно, он не примет, когда узнает, что моя собственная дочь выгнала меня из своего дома".

"Ты говоришь, что нет!" - в ужасе воскликнул Мозес.

"Я действительно говорю", - сказала Малка, бессознательно беря щетку для белья и стуча ею по столу, чтобы подчеркнуть свое возмущение. "Я сказала ей, что, когда Йечезкель так сильно плачет, лучше поискать булавку, чем давать ребенку лекарство от колик. "Я сама перевязала его, мама", - говорит она. "Ты упрямая кошачья башка. Милли, - говорю я. - Я говорю, что здесь есть булавка". "А я знаю лучше", - говорит она. "Как ты можешь знать лучше меня?" - спрашиваю я. "Да ведь я была матерью еще до твоего рождения". Поэтому я развернула детскую фланельку и, конечно же, под ней, прямо над животом, обнаружила...

"Булавка", - заключил Мозес, серьезно покачав головой.

"Нет, не совсем. Но красная отметина там, где бедняжку укололи булавкой".

"И что же тогда сказала Милли?" - спросил Мозес с сочувственным торжеством.

"Милли сказала, что это был блошиный укус! и я сказал: "Попал в Химмель, Милли, ты хочешь заставить меня отвести глаза? У моих врагов будет такой блошиный укус". И поскольку Рэд Ривка была в комнате, Милли сказала, что я публично проливаю ее кровь, и она начала плакать, как будто я совершил преступление против нее, ухаживая за ее ребенком. И я выбежала, оставив двух младенцев выть вместе. Это было неделю назад."

"А как поживает ребенок?"

"Откуда мне знать? Я всего лишь бабушка, я только снабдила их постельным бельем, на котором они родились".

"Но восстанавливается ли это после обрезания?"

"О, да, у всей нашей семьи хорошая заживающая плоть. Это прекрасно, детка, имбешрир . У него мои глаза и нос. Это на редкость красивый малыш, имбешрир . Только не будет вины его матери, если Всевышний не заберет его обратно. Милли подцепила так много невежественных женщин с переулка, которые приходят и портят ребенка, восхищаясь им вслух, даже не говоря imbeshreer . А еще есть старая ведьма, нищенка, которой Эфраим, мой зять, давал по шиллингу в неделю. Теперь он дает ей только девять пенсов. Она спросила его: "Почему?" и он ответил: "Теперь я женат. Я не могу позволить себе большего.' "Что?! - взвизгнула она. - Ты женился на моих деньгах!" И однажды в пятницу, когда медсестра рожала внизу, старая нищенка постучала в дверь, требуя свое еженедельное пособие, и она открыла дверь, и она увидела ребенка, и она посмотрела на него своим Злым глазом! Я молю Небеса, чтобы из этого ничего не вышло".

"Я буду молиться за Йехезкеля", - сказал Моисей.

"Помолись также за Милли, пока ты здесь, чтобы она вспомнила, чем обязана матери, прежде чем земля покроет меня. Я не знаю, что творится с детьми. Посмотри на мою Лию. Она выйдет замуж за этого Сэма Левина, хотя он принадлежит к небогатой английской семье, и я подозреваю, что его мать была прозелиткой. Она никак не умеет жарить рыбу. Я ничего не говорю против Сэма, но все же я думаю, что моя Лия могла сказать мне об этом, прежде чем влюбиться в него. И все же посмотрите, как я к ним отношусь! Мой Майкл сделал Missheberach для них в синагоге в субботу после помолвки; не обычное восемнадцатипенсовое благословение, а гинейное, с добавлением благословений в полкроны для его родителей и прихожан и подарка в пять шиллингов священнику. Это, конечно, было в нашей собственной Шевре , не считая гинеи моего Майкла шнодареда из школы Duke's Plaizer . Вы знаете, что мы также всегда занимаем два места в Duke's Plaizer ". Duke's Plaizer был текущим искажением Duke's Place.

"Какое великодушие", - благоговейно воскликнул Мозес.

"Мне нравится все делать с соблюдением приличий", - сказала Малка. "Никто не может сказать, что я когда-либо поступала иначе, чем как хороший человек. Осмелюсь сказать, что сейчас тебе самому не помешали бы несколько шиллингов."

Мозес опустил голову еще ниже. "Вы видите, моей матери так плохо", - пробормотал он, заикаясь. "Она очень старая женщина, и без еды она может долго не прожить".

"Они должны отдать ее в Дом престарелых вдов. Я уверен, что отдал ей свои голоса".

"Да благословит вас за это Бог. Но люди говорят, что мне посчастливилось поместить моего Бенджамина в сиротский приют, и что мне не следовало привозить ее из Польши. Говорят, у нас здесь растет достаточно бедных старых вдов."

"Люди совершенно правы - по крайней мере, она умерла бы с голоду в еврейской стране, а не в стране язычников".

"Но она была одинока и несчастна там, беззащитная перед всей злобой христиан. А я зарабатывала фунт в неделю. Тогда пошив одежды был хорошим ремеслом. Те несколько рублей, которые я ей посылал, не всегда доходили до нее."

"Ты не имел права ни посылать ей что-либо, ни посылать за ней. Матери - это еще не все. Ты женился на моей кузине Гиттель, мир ему, и твоим долгом было содержать ее и ее детей. Твоя мать вынула хлеб изо рта Гиттель, и если бы не она, моя бедная кузина могла бы быть жива сегодня. Поверь мне, это была не мицва."

Мицва - это "условное слово". Оно означает заповедь и доброе дело, причем эти два понятия считаются взаимозаменяемыми.

"Нет, здесь ты ошибаешься", - ответил Моисей. "Гиттель не был фениксом, который единственный не вкушал от Древа Познания и жил вечно. Женщинам нет необходимости жить так долго, как мужчинам, потому что им нужно выполнять не так много заповедей, как мужчинам; и поскольку, - тут его тон невольно принял напевный оттенок аргументации, - их души получают пользу от всех Заповедей, выполняемых их мужьями и детьми, Гиттель получит пользу от Заповеди, которую я выполнил, приведя сюда свою мать, так что даже если она умрет из-за этого, она не останется в проигрыше. В Стихе говорится, что человек должны выполнять Заповеди и жить по ним. Жить - это мицва , но это явно одна из тех мицв, которые должны выполняться в определенное время, от которых женщины освобождены в силу своих домашних обязанностей; поэтому я бы сделал вывод по другой схеме, что на женщинах лежит не такая обязанность жить , как на мужчинах. Тем не менее, если бы на то была воля Бога, она была бы все еще жива. Святой, да будет Он благословен, позаботится о малышах, которых Он послал в мир. Он скормил Илье пророку воронов, и Он никогда не пошлет мне black Sabbath ".

"О, ты святая, Меше", - сказала Малка, настолько впечатленная, что признала его равноправие во втором лице множественного числа. "Если бы все знали так много о Тере, как вы, Мессия скоро был бы здесь. Вот пять шиллингов. За пять шиллингов вы можете купить корзину лимонов на Апельсиновом рынке на Дьюкс-Плейс, а если вы продадите их в Переулке по полпенни за штуку, то получите хорошую прибыль. Отложите пять шиллингов из своей выручки и купите другую корзину, и так вы сможете прожить до тех пор, пока пошив одежды немного не подорожает." Мозес слушал так, словно никогда не слышал об элементарных принципах бартера.

"Пусть это Имя, да будет Оно благословенно, благословит вас, и пусть вы увидите радость на лицах детей ваших детей".

Итак, Мозес ушел и купил ужин, на радостях угостив свою семью бегличем, или круглыми булочками, скрученными в рулетики. Но на следующее утро он отправился на Рынок, размышляя по дороге об этическом различии между "обязанностями сердца" и "обязанностями конечностей", как объяснил на отборном иврите Раббену Бачджа, и разложил остатки в лимоны. Затем он остановился на Петтикоут-лейн, крича на своем несовершенном английском: "Леманы, очень хорошие леманы, по два пенни с каждого, по два пенни с каждого!"

ГЛАВА IV. ИСКУПЛЕНИЕ СЫНА И ДОЧЕРИ.

Малке не пришлось долго ждать своего сеньора. Это был румяный молодой человек лет тридцати, довольно симпатичный, с бакенбардами, острым, жадным взглядом и видом человека, постоянно занятого делом. Несмотря на то, что он был уроженцем Германии, он говорил по-английски так же, как и многие лейнские евреи, чье сравнительное безбожие было свидетельством британского рождения. Майкл Бирнбаум был великим человеком в местной маленькой синагоге, хотя и всего лишь одним из толпы в "Дьюкс Плейзер". Он был последовательно Габбаем и Парнас, или казначей и президент, подарил плюшевый занавес с мистическим орнаментом из пересекающихся треугольников, вытканных из шелка, который висел перед Ковчегом, в котором хранились свитки Закона. Он был полной противоположностью Мозесу Анселлу. Его энергия была неугомонной. Пройдя путь от хокинга, он поднялся до прибыльной торговли золотыми кружевами и ювелирными изделиями Brummagem с большой клиентурой по всей стране, еще до того, как ему исполнилось двадцать. Он не притрагивался ни к чему, что не приносило бы ему прибыли; и когда в двадцать три года он женился на женщине почти вдвое старше себя, сделка не обошлась без обычного процента. Очень скоро в его ассортименте появились бриллианты, настоящие бриллианты. Он носил с собой карманный нож, который представлял собой комбинацию штопора, пары ножниц, напильника, пинцета, зубочистки и полудюжины других предметов и казался воплощением его характера. У него был живой темперамент, и, как Эфраим Филлипс, он любил мюзик-холлы. К счастью, Малка слишком сознавала свое очарование, чтобы мечтать о ревности.

Майкл звонко чмокнул ее в губы своими губами и сказал: "Ну, мама!"

Он называл ее матерью не потому, что у него были дети, а потому, что они были у нее, и ему казалось жалким умножать домашнюю номенклатуру.

"Ну, мой малыш", - сказала Малка, нежно обнимая его. "Хорошо ли ты добрался на этот раз?"

"Нет, торговля - это так скучно. Люди не суют руки в карманы. А здесь?"

"Люди не вынимают рук из карманов, ленивые собаки! Бастуют все, и евреи вместе с ними. Неслыханные вещи! Сапожники, шапочники, скорняки! А теперь говорят, что портные собираются бастовать; к тому же еще больше дураков, когда торговля идет вяло. Что касается того или иного (позволь мне поправить твой галстук, моя маленькая любовь), то просто люди, которые не могут позволить себе купить новую одежду, испытывают трудности, поэтому они также не могут позволить себе покупать одежду из секонд-хенда. Если Всевышний не будет благосклонен к нам, мы сами обратимся в Попечительский совет".

"Не все так плохо, мама", - засмеялся Майкл, вертя на пальце массивное кольцо с бриллиантом. "Как там малыш? Его можно выкупить?"

"Какой ребенок?" - спросила Малка с хорошо наигранным агностицизмом.

"Фух!" - присвистнул Майкл. "Что случилось, мама?"

"Ничего, мой милый, ничего".

"Ну, я пойду на ту сторону. Пойдем, мама. О, подожди минутку. Я хочу смахнуть грязь со своих брюк. Щетка для одежды здесь?"

"Да, мой дорогой", - ответила ничего не подозревающая Малка.

Майкл незаметно подмигнул, отряхнул брюки и без дальнейших разговоров побежал по диагонали к дому Милли. Через пять минут к Малке подошла депутация, состоящая из уборщицы, и сказала:

"Миссис говорит, не могли бы вы, пожалуйста, подойти, потому что малыш плачет по своей бабушке".

"А, это, должно быть, еще одна булавка", - сказала Малка, торжествуя свою победу. Но она не сдвинулась с места. Через пять минут она торжественно встала, поправила перед зеркалом парик и платье, надела шляпку, смахнула несуществующую пылинку с левого рукава, положила в рот мятную конфетку и пересекла Площадь, держа в руке щетку для мытья одежды. Дверь Милли была приоткрыта, но она постучала в нее и сказала уборщице:

"Миссис Филлипс дома?"

"Да, мам, вся компания наверху".

"О, тогда я поднимусь и верну ей это сам".

Малка прошла прямо через небольшую толпу гостей к Милли, которая сидела на диване с Иезекиилем, тихим, как ягненок, и чистым, как золото, на руках.

"Милли, моя дорогая", - сказала она. "Я пришла вернуть тебе твою щетку для белья. Большое спасибо, что одолжила ее".

"Ты знаешь, что тебе всегда рады, мама", - сказала Милли с непреднамеренным двойным значением. Две дамы обнялись. Эфраим Филлипс, землистого вида, коротко подстриженный поляк, тоже поцеловал свою тещу, и золотая цепочка, которая покоилась на груди Малки, вздулась от переполнявшей ее домашней гордости. Малка поблагодарила Бога за то, что она не была матерью бесплодных детей или соблюдала целибат, что всего на одну ступень лучше личной бесплодности и едва ли меньше свидетельствует о небесном проклятии.

"Милли, этот след от булавки уже исчез с драгоценного малыша?" спросила Малка, беря Иезекииля на руки и не обращая внимания на преображение лица, которое у младенцев предшествует буре.

"Да, это был всего лишь блошиный укус", - неосторожно сказала Милли и поспешно добавила: "Я всегда очень тщательно просматриваю его фланелевые вещи, чтобы убедиться, что поблизости больше нет булавок".

"Совершенно верно! Булавки подобны блохам - никогда не знаешь, куда они попадут", - сказала Малка в коварном духе компромисса. "Где Лия?"

"Она на заднем дворе жарит последнюю рыбу. Разве ты не чувствуешь ее запаха?"

"Вряд ли оно успеет остыть".

"Ну, но я сама приготовила блюдо прошлой ночью. Она готовит резерв на случай, если атака окажется слишком смертоносной".

"А где же Коэн?"

"О, мы спросили старого Хайамса на развалинах. Мы ожидаем его с минуты на минуту".

В этот момент показания лицевого барометра Иезекииля оправдались, и буря рыданий потрясла его.

"Na ! Тогда идите! Идите к матери, - сердито сказала Малка. "Все мои дети похожи друг на друга. Становится поздно. Не лучше ли вам снова послать за стариной Хайамсом?"

"Мама, спешить некуда", - успокаивающе сказал Майкл Бирнбаум. "Мы должны дождаться Сэма".

"А кто такой Сэм?" - недовольно воскликнула Малка.

"Сэм - Чосан Лии", - простодушно ответил Майкл.

"Умно!" - усмехнулась Малка. "Но мой внук не собирается ждать сына новообращенного. Почему он не приходит?"

"Он будет здесь через минуту".

"Откуда ты знаешь?"

"Мы приехали одним поездом. Он сел в Мидлсборо. Он просто поехал домой, чтобы повидаться с родителями, помыться и привести себя в порядок. Учитывая, что он приезжает в город только ради семейной церемонии, я думаю, было бы очень невежливо начинать без него. Это не шутка, долгое путешествие по железной дороге в такую погоду. Мои ноги почти замерзли, несмотря на грелку для ног."

"Мой бедный ягненочек", - сказала Малка, тая. И она потрепала его по бакенбардам.

Сэм Левин прибыл почти сразу, и Лия с рыболовными вилками в руках вылетела из кухни на заднем дворе, чтобы поприветствовать его. Хотя он и принадлежал к племени Леви, внешне он был кем угодно, только не священнослужителем, скорее представителем мускулистого иудаизма. У него был бело-розовый цвет лица, рыжевато-коричневые усы, он излучал энергию и жизнерадостность. Он мог поставить большинству мужчин тридцать из ста в бильярде и пятьдесят в анекдоте. Он был продвинутым радикалом в политике и был высокого мнения об интеллекте своей партии. Он поклялся Лии в верности на словах при своем вступлении.

"Какая жалость, что сегодня воскресенье!" - было первым замечанием Лии, когда поцелуи закончились.

"Не пойду на спектакль", - печально сказал Сэм, поняв, что она имеет в виду.

Они всегда отмечали его возвращение с рекламного тура, отправляясь в театр - тем более, что произносили это название. Они предпочитали посещать "яму домов Вест-Энда", а не покровительствовать местным бельэтажам за те же деньги. Девочки из гетто делились на две категории: те, кто прогуливался по Стрэнду в субботу, и те, кто прогуливался по Уайтчепел-роуд. Лия принадлежала к высшему слою. Она была высокой симпатичной брюнеткой с ярким голосом и фигурой, с грубыми красными руками. Она обожала мороженое летом и горячий шоколад зимой, но ее любовь к театру была постоянной страстью. И у Сэма, и у нее был хороший слух, и они всегда были первыми в области новейших мелодий из комических опер. Жизненная сила Лии была поразительной. В Лейн ходила легенда о том, что такая девушка была выбрана короной; Лия была довольна Сэмом, который был ей как раз под стать. По пятам за Сэмом пришли еще несколько гостей, в частности миссис Джейкобс (жена "реба" Шемуэля) со своей хорошенькой дочерью Ханной. Мистер Хайамс, Коэн Последним пришел Священник, чьи функции столь странным образом сократились со времен Храмов. Быть призванным первым к чтению Закона, благословлять своих братьев символическим разведением ладоней и пальцев в произнесении мистического заклинания, стоять босиком перед Ковчегом Завета во время праздников, выкупать первенца матери, когда ни один из родителей не был священнического происхождения, - эти привилегии в сочетании с невозможностью находиться рядом с умершими отличали его религиозное положение от положения левита или израильтянина. Мендель Хайамс не кичился своим племенным превосходством, хотя, если верить традиции, его прямое происхождение от Аарона, первосвященника, дало ему более длинную генеалогию, чем у королевы Виктории. Он был кротким шестидесятилетним стариком в поношенном черном пальто и с детской улыбкой. Вся гордость семьи, казалось, была монополизирована его дочерью Мириам, девушкой, самый нос которой Небеса сделали презрительным. Мириам сопровождала его из презрительного любопытства. Она носила стильное перо на шляпе и боа на шее и зарабатывала тридцать шиллингов в неделю, работая школьной учительницей. (Эстер Анселл только что была в ее классе.) Вероятно, ее туалет сделал старину Хайамса непунктуальным. Его прибытие послужило сигналом к началу разбирательства, и мужчины поспешили надеть свои головные уборы.

Эфраим Филлипс осторожно вынул запеленутого младенца из груди Милли, которую та сосала, и подарил его старому Хайамсу. К счастью, Иезекииль уже насытился молоком, был сонным и проявлял очень мало интереса ко всей этой операции.

"Этот мой первенец, - сказал Ефрем на иврите, передавая Иезекииля, - первенец своей матери, и Святой, да будет Он благословен, повелел выкупить его, как сказано, и тех, кто должен быть выкуплен из них с месячного возраста, ты должен выкупить по твоей оценке за деньги в пять сиклей после сикля святилища, сикль равен двадцати герам; и сказано: "Освяти мне всех первенцев". - рожденный, кто бы ни открывал чрево у сынов Израилевых, как от человека, так и от животного; он мой".

Затем Эфраим Филлипс положил пятнадцать шиллингов серебром перед старым Хайамсом, который после этого спросил на халдейском: "Что бы ты предпочел - отдать мне своего первенца, первенца своей матери, или выкупить его за пять селаймов, которые ты обязан отдать согласно Закону?"

Эфраим ответил по-халдейски: "Я скорее желаю искупить своего сына, и вот тебе стоимость его выкупа, которую я обязан выплатить в соответствии с Законом".

После этого Хайамс взял протянутые деньги и вернул ребенка его отцу, который благословил Бога за Его освящающие заповеди и поблагодарил Его за Его милости; после чего старый Коэн поднял пятнадцать шиллингов над головой младенца, говоря: "Это вместо того, это в обмен на то, это в прощение того. Пусть этот ребенок войдет в жизнь, в Закон и в страх Небес. Да будет Божья воля на то, чтобы, как он был допущен к искуплению, так и он вошел в Закон, под брачный балдахин и к добрым делам. Аминь. " Затем, возложив руку в благословении на голову ребенка, священник-мирянин добавил: "Бог сотворил тебя таким, как Ефрема и Манассию. Да благословит тебя Господь и сохранит тебя. Господь пусть Его лицо воссияет над тобой и будет милостив к тебе. Господь обращает к тебе Свое лицо и дарует тебе мир. Господь - твой хранитель; Господь - твоя тень по правую руку от тебя. Ибо долгих дней и лет жизни и мира они прибавят тебе. Господь сохранит тебя от всякого зла. Он сохранит твою душу".

"Аминь", - ответила компания, а затем послышался гул светских разговоров, всеобщий восторг выражался невозмутимостью поведения Иезекииля. Очаровательная Лия разносила по кругу чашки с чаем, и секреты бумажных пакетов были раскрыты. Эфраим Филлипс обсуждал лошадей с Сэмом Ливайном, а старик Хайамс поссорился с Малкой из-за того, как распорядиться пятнадцатью шиллингами. Зная, что Хайамс беден, Малка отказалась забрать возвращенные им деньги под предлогом подарка ребенку. Однако Коэн был гордым человеком и, по мнению Мириам, непреклонным. В конечном итоге было решено, что деньги должны быть потрачены на Мисшеберах, на благо младенцев и синагоги. Птички из одной стаи, и Мириам собралась вместе с Ханной Джейкобс, у которой тоже было стильное перо на шляпке, и она была самой приятной в компании. Миссис Джейкобс осталась беседовать с миссис Филлипс о детских болезнях и беззакониях слуг. Жена реб Шемуэля, широко известная как Реббицин, была высокой женщиной с костлявым носом и сморщенными щеками, на которых красными каракулями были нацарапаны дорожки кровеносных сосудов. Те же кости были видны под более пухлым лицом Ханны. Миссис Джейкобс избежала искушения пополнеть, которое является главной опасностью еврейских матрон. Если бы Ханна могла избежать склонности своей матери к угловатости, она была бы симпатичной женщиной. Она одевалась со вкусом, а это уже половина успеха, и на данный момент ей было всего девятнадцать.

"Как вы думаете, это хорошая пара?" - спросила Мириам Хайамс, движением брови указывая на Сэма Левина.

Быстрый, презрительный взгляд промелькнул по лицу Ханны. "Среди евреев, - сказала она, - каждая свадьба - это грандиозный скандал до свадьбы; после мы слышим другую историю".

"В этом есть многое", - задумчиво признала Мириам. "Семья девочки бесстыдно кричит о поимке. Я помню, когда Клара Эмануэль была помолвлена, ее брат Джек сказал мне, что это был великолепный брак . Позже я узнала, что он был вдовцом пятидесяти пяти лет с тремя детьми."

"Но эта помолвка сорвалась", - сказала Ханна.

"Я знаю", - сказала Мириам. "Я только говорю, что не могу представить себя занимающейся чем-то подобным".

"Что! разрываешь помолвку?" сказала Ханна с циничным огоньком в глазах.

"Нет, брать такого мужчину", - ответила Мириам. "Я бы и смотреть не стала на мужчину старше тридцати пяти или с доходом менее двухсот пятидесяти в год".

"Значит, ты никогда не выйдешь замуж за учителя", - заметила Ханна.

"Учитель!" Повторила Мириам Хайамс с выражением отвращения на лице. "Как можно быть респектабельным на три фунта в неделю? Мне нужен мужчина с хорошим положением". Она вздернула свой пикантный носик и выглядела почти красивой. Она была на пять лет старше Ханны, и казалось загадкой, почему мужчины не спешат класть пять фунтов в неделю к ее изящно обутым ногам.

"Я бы предпочла выйти замуж за мужчину с двумя фунтами в неделю, если бы любила его", - тихо сказала Ханна.

"Не в этом столетии", - сказала Мириам, недоверчиво качая головой. "Сейчас мы не верим в эту чушь. Там была Элис Грин, - она часто так говорила, - а теперь посмотрите на нее, она разъезжает в двуколке бок о бок с лысой обезьяной".

"Мать Элис Грин, - перебила Малка, навострив уши, - вышла замуж за сына Менделя Вайнштейна от его третьей жены Дины, у которой было десять фунтов, оставленных ей дядей Шлуми".

"Нет, Дина была второй женой Менделя", - поправила миссис Джейкобс, обрывая замечание миссис Филлипс в пользу нового интереса.

"Дина была третьей женой Менделя", - повторила Малка, и ее загорелые щеки покраснели. "Я знаю это, потому что мой Саймон, благослови его Господь, умер в том же месяце".

Саймон был старшим сыном Малки, сейчас он мировой судья в Мельбурне.

"Его третьей женой была Китти Грин, дочь желтого Меламеда", - настаивал Ребицин. "Я знаю это точно, потому что сестра Китти, Энни, была неделю помолвлена с моим шурином Натаниэлем".

"Его первой женой, - вставил муж Малки с видом третейского судьи, - была старшая дочь трактирщика Шмуля".

"Дочь трактирщика Шмуля, - сказала Малка, охваченная новым негодованием, - вышла замуж за Хайама Робинса, внука старого Бенджамина, который держал лавку столовых приборов на углу Литтл-Эдем-аллеи, там, где сейчас стоит лавка маринованных огурцов".

"Это сестра Шмуля вышла замуж за Хайама Робинса, не так ли, мама?" - неосторожно спросила Милли.

"Конечно, нет", - прогремела Малка. "Я хорошо знала старого Бенджамина, и он прислал мне пару ситцевых занавесок, когда я выходила замуж за твоего отца".

"Бедный старина Бенджамин! Как давно он умер?" - задумчиво спросила жена реб Шемуэля.

"Он умер в тот год, когда я был заключен в тюрьму с моей Лией..."

"Прекратите! прекратите!" - неистово перебил Сэм Левин. "Там Лия становится красной как огонь, опасаясь, что вы выболтаете о ее возрасте".

"Не будь дураком, Сэм", - сказала Лия, сильно покраснев и от этого выглядя еще красивее.

Внимание всей компании теперь было сосредоточено на обсуждаемом вопросе, каким бы он ни был. Малка обвела аудиторию своим пронзительным взглядом и сказала тоном, не допускающим возражений: "Хайам Робинс не мог жениться на сестре Шмуля, потому что сестра Шмуля уже была женой торговца рыбой Абрахама".

"Да, но у Шмуля было две сестры", - сказала миссис Джейкобс, смело отстаивая свою позицию конкурирующего специалиста по генеалогии.

"Ничего подобного", - тепло ответила Малка.

"Я совершенно уверена", - настаивала миссис Джейкобс. "Там была Фиби, и там была Харриет".

"Ничего подобного", - повторила Малка. "У Шмуля было три сестры. Только две были в доме глухонемых".

"Да ведь это был вовсе не Шмуль", - Милли забылась настолько, что сказала: "Это был Пекарь Блок".

"Конечно!" - сказала Малка самым язвительным тоном. "Мои родственники всегда знают лучше меня".

На мгновение воцарилось тягостное молчание. Взгляд Малки машинально отыскал щетку для белья. Затем Иезекииль чихнул. Это было судорожное "атичу", и оно взволновало младенца до самого интимного места - фланелевого свертка.

"Я надеюсь на твое Спасение, о Господи", - благочестиво прошептала Малка, торжествующе добавив вслух: "Вот! добрый народ чихал на правду об этом. Я знал, что был прав ".

Чих невинного ребенка заставляет замолчать всех, кто не является богохульником. При всеобщем удовлетворении неожиданным разрешением ситуации никто даже не обратил внимания на то, что фактическое заявление, о котором свидетельствовал Иезекииль, было утверждением о превосходных знаниях детей Малки. Вскоре после этого компания спустилась вниз, чтобы отведать полдник, который в гетто не обязательно должен включать в себя что-либо более мясное, чем рыба. Рыба действительно была основным продуктом питания. Жареная рыба, и такая жареная рыба! Только великий поэт мог пойте дифирамбы национальному блюду, и золотой век еврейской поэзии закончится. Странно, что Гебироль жил и умер, не имея возможности услышать эту тему, и что самому великому Иегуде Халеви пришлось посвятить свой гений просто воспеванию славы Иерусалима. "Израиль среди других народов, - пел он, - как сердце среди конечностей". Точно так же жареная рыба Иудеи по сравнению с жареной рыбой христианского и языческого мира. С дерзостью истинного кулинарного гения жареную рыбу по-еврейски всегда подают холодной. Кожица красивого коричневого цвета, а субстанция плотная и сочный. Сами его косточки полны костного мозга, да, и заряжены воспоминаниями о счастливом прошлом. Жареная рыба связывает англо-Иудею сильнее, чем все заявления о единстве на словах. Его вкус рано узнается в юности, и божественный аромат, вызвавший тысячи детских воспоминаний, переплетенный с самыми священными ассоциациями, возвращает седых грешников на пути благочестия. Возможно, именно на жареной рыбе толстеет еврейская матрона. Во дни Мессии, когда святые будут питаться Левиафаном; и Морской змей будет угощен в последний раз, и мир, и ли сезон глупостей подходить к концу, в те дни вполне вероятно, что святые предпочтут своего Левиафана жареным. Не то чтобы потребуется какое-либо физическое поджаривание, ибо в те счастливые времена (о наступлении которых каждый верующий израильтянин молится три раза в день) левиафан будет иметь тот вкус, который понравится едоку. Возможно, несколько весьма респектабельных святых, которые были модны в свое время и умудрялись жить в Кенсингтоне, не заразившись язычеством, отведают своего Левиафана из обычных блюд и начнут с закусок мая будет готовьте ему все по очереди и ничего длинного; готовьте ему суп и сладости, соусы и первое блюдо , и даже мороженое и кофе, ибо в новом тысячелетии устрашающий запрет, запрещающий добавлять сливки после мяса, будет отменен. Но, как бы то ни было, не подлежит сомнению, что основная масса верующих мысленно поджарит его, и хотя христианские святые, которым будет оказана честь прислуживать за столом, будут подавать им тарелку за тарелкой, все угощение будет состоять из жареной рыбы. Можно предположить, что евреи приобрели вкус к пище в Синайской пустыне, поскольку манна, которая падала там, не была однообразной на вкус, как предполагает ученый, но также изменчивой по желанию. Это было невероятно, что Моисей, который дал так много нетленные вещи для его народа, он также не дал им знания о жареной рыбе, чтобы они могли повиноваться его повелению и радоваться перед Господом. Нет, не потому ли, что, пока падала манна небесная, не было недостатка в рыбе для жарки, что они сорок лет прозябали в унылой пустыне? В еврейской кулинарии есть и другие вкусные блюда - Локшен, которые являются апофеозом вермишели, Ферфель, которые представляют собой Локшен в атомарном состоянии, и Креплих, которые представляют собой треугольные мясные пирожки, и Кугголь, на который пудинг имеет отдаленное сходство; и есть даже gefuellte Fisch - это фаршированная рыба без костей, но прежде всего холодная, неоспоримая рыба. Ни у одного другого народа нет такого рецепта. Как поет поэт начала века:

Христиане - простофили, они не умеют жарить голландскую камбалу,

Поверьте мне, они не отличат карпа от плотвы.

Именно во время обсуждения восхитительно коричневой продолговатой голландской камбалы из "Баллады" Сэмюэля Левина, казалось, осенила идея. Он бросил нож и вилку и воскликнул на иврите: "Shemah beni !"

Все посмотрели на него.

"Слушай, сын мой!" - повторил он с комическим ужасом. Затем, перейдя на английский, он объяснил. "Я забыл передать Лии подарок от ее чосана".

"А-а-а!" - Все вздохнули с глубоким интересом; Лия, которую неотложные дела переместили с его места во главе стола, в волнении привстала со своего места.

Итак, действительно ли Сэмюэл Левайн забыл или он выбрал наиболее эффектный момент, никогда не будет известно; несомненно то, что семитский инстинкт драматизма был удовлетворен в нем, когда он вытащил маленький сложенный белый листок из жилетного кармана, находясь в напряженном ожидании компании.

"Это, - сказал он, постукивая пальцем по бумаге, словно фокусник, - было куплено мной вчера утром для моей маленькой девочки. Я сказал себе, говорю я, послушай, старик, ты должен съездить в город на денек в честь Иезекииля Филлипса, и твоя бедная девочка, которая надеялась, что тебя не будет до Песаха, захочет получить какую-то компенсацию за свое разочарование, увидев тебя раньше. Итак, я думаю про себя, думаю я, что же там такого, что понравилось бы Ли? Это, конечно, должно быть что-то подходящее, и это не должно иметь никакой ценности, потому что я не могу себе этого позволить. Заниматься этим разорительным делом; худший бизнес, которым я когда-либо занимался за все время своего рождения ". Тут Сэм шутливо подмигнул компании. "И я все думал и думал о том, какая самая дешевая вещь, которую я мог бы приобрести, и о чудо, я вдруг подумал о кольце".

С этими словами Сэм, все с тем же драматическим видом, развернул толстое золотое кольцо и поднял его так, чтобы огромный бриллиант в нем сверкал на виду у всех. Долгое "О-х-х" прокатилось по компании, большинство мгновенно оценило его в уме и задалось вопросом, по какой цене Сэм приобрел его в рекламе brother. То, что ни один еврей никогда не платит полную розничную цену за ювелирные изделия, считается аксиомой. Даже обручальное кольцо не обязательно должно быть из первых рук - или оно должно быть на первом пальце?- до тех пор, пока оно прочное; что, возможно, объясняет превосходство еврейского уровня брачности. Лия вскочила на ноги, свет бриллианта отразился в ее нетерпеливых глазах. Она перегнулась через стол, протягивая палец, чтобы принять подарок своего возлюбленного. Сэм надел кольцо ей на палец, затем, поддразнивая, снял его.

"Те, кто просит, не получат", - сказал он в приподнятом настроении. "Ты слишком жадный. Посмотри, сколько колец у тебя уже есть". Веселье от этой ситуации распространилось по всему столу.

"Дай это мне", - засмеялась Мириам Хайамс, протягивая палец. "Я скажу "та" так красиво".

"Нет, - сказал он, - ты была непослушной; я собираюсь отдать это маленькой девочке, которая все это время сидела тихо. Мисс Ханна Джейкобс, встаньте, чтобы получить свой приз".

Ханна, сидевшая через два места слева от него, спокойно улыбнулась, но продолжила разделывать рыбу. Сэм, становившийся все более неистовым под одобрительным взглядом явно развеселившейся публики, наклонился к ней, схватил ее правую руку и с силой надел кольцо на безымянный палец, воскликнув на иврите с притворной торжественностью: "Вот, ты посвящена мне этим кольцом в соответствии с Законом Моисея и Израиля".

Это была официальная брачная речь, которую он выучил для своей предстоящей свадьбы. Компания покатилась со смеху, и удовольствие от веселья заставило прелестные, улыбающиеся щеки Лии покраснеть еще ярче. Травля перелетела с одного конца стола на другой: в адрес пары посыпались пародийные поздравления, дошедшие даже до миссис Джейкобс, которая, казалось, наслаждалась этим эпизодом так сильно, как будто ее дочь действительно была свободна от ее рук. Этот маленький инцидент добавил компании последнюю нотку приподнятого настроения и проявил весь их скрытый юмор. Сэмюэль превзошел самого себя в живом ответе и комично отреагировал на тост за свое здоровье, выпив кофе. Внезапно, среди шума мякины, смеха и стука столовых приборов, послышался тихий тихий голос. Это же от старого Хайамса, который тихо сидел, нахмурив брови под своим черным бархатным коппелем .

"Мистер Левайн, - сказал он низким серьезным тоном, - я тут подумал и боюсь, что то, что вы сделали, очень серьезно".

Серьезность его тона привлекла внимание компании. Смех прекратился.

"Что вы имеете в виду?" - спросил Сэмюэль. Он понимал идиш, который почти всегда использовал старый Хайамс, хотя сам на нем не говорил. Напротив, старый Хайамс понимал по-английски гораздо больше, чем говорил.

"Ты женился на Ханне Джейкобс".

Воцарилось тягостное молчание, смутные воспоминания нахлынули на каждого.

"Женился на Ханне Джейкобс!" - недоверчиво повторил Сэмюэл.

"Да", - подтвердил старый Хайамс. "То, что вы сделали, является браком по еврейскому закону. Вы поклялись ей в присутствии двух свидетелей".

Снова воцарилось напряженное молчание. Сэмюэль нарушил его громким смехом.

"Нет, нет, старина, - сказал он, - ты так со мной не поступишь!"

Напряжение спало. Все присоединились к смеху с чувством неописуемого облегчения. Шутливый старина Хайамс был близок к тому, чтобы забить один гол. Ханна с улыбкой сняла со своего пальца блестящую безделушку и надела ее на палец Лии. Один Хайамс оставался серьезным. "Смейся!" - сказал он. "Вы скоро убедитесь, что я прав. Таков наш закон".

"Может быть", - сказал Сэмюэль, вопреки своему желанию сохраняя серьезность. "Но ты забываешь, что я уже помолвлен с Лией".

"Я этого не забываю, - ответил Хайамс, - но это не имеет никакого отношения к делу. Вы оба одиноки, или, скорее, вы были оба одиноки, потому что теперь вы муж и жена."

Лия, которая сидела бледная и взволнованная, разрыдалась. Лицо Ханны осунулось и побелело. Ее мать выглядела наименее встревоженной из всей компании.

"Забавный человек!" - воскликнула Малка, сердито обращаясь к Сэму на жаргоне. "Что ты наделал?"

"Не дайте нам всем сойти с ума", - сказал сбитый с толку Сэмюэль. "Как развлечение, шутка может быть действительным браком?"

"Закон не принимает во внимание шутки", - торжественно произнес старина Хайамс.

"Тогда почему вы меня не остановили?" - раздраженно спросил Сэм.

"Все произошло в одно мгновение. Я сам смеялся; у меня не было времени подумать".

Сэм с грохотом опустил кулак на стол.

"Ну, я никогда в это не поверю! Если это иудаизм...!"

"Тише!" - сердито сказала Малка. "Это ваши английские евреи, которые издеваются над святынями. Я всегда говорил, что сын прозелита был..."

"Послушай, мама", - успокаивающе вмешался Майкл. "Не давай нам поднимать шум, пока мы не узнаем правду. Пошлите за кем-нибудь, кто, вероятно, знает". Он возбужденно поигрывал своим сложным перочинным ножом.

"Да, отец Ханны, реб Шемуэль - именно тот человек", - воскликнула Милли Филлипс.

"Я говорила вам, что мой муж уехал в Манчестер на день или два", - напомнила ей миссис Джейкобс.

"Это Маггид из Сынов Завета", - сказал один из компании. "Я пойду и приведу его".

Привели сутулого, чернобородого Маггида. Когда он прибыл, по его виду было видно, что он все знал и принес подтверждение их худших опасений. Он очень долго объяснял закон и приводил прецедент за прецедентом. Когда он замолчал, тишину нарушали только рыдания Лии. Лицо Сэмюэля было белым. Веселое сборище превратилось в свадебную вечеринку.

"Ты негодяй!" - наконец вырвалось у Малки. "Ты все это спланировал - ты думал, у моей Лии недостаточно денег, и что реб Шемуэль даст тебе в руки кучу золота. Но ты не принимаешь меня вот так ".

"Пусть я подавлюсь этим куском хлеба, если у меня будет хоть малейшее намерение!" - страстно воскликнул Сэмюэль, ибо мысль о том, что может подумать Лия, была подобна огню в его венах. Он умоляюще обратился к Маггиду : "Но должен же быть какой-то выход из этого, обязательно должен быть какой-то выход. Я знаю, что вы, маггидимы, умеете острить. Неужели вы не можете провести одно из своих умных различий, даже когда дело касается чего-то большего, чем пустяк?" В поведении жениха чувствовалось дикое нетерпение, которое не предвещало ничего хорошего для Закона.

"Конечно, есть выход", - спокойно сказал Маггид. "Только один путь, но очень широкий и простой".

"Что это?" - затаив дыхание, спросили все.

"Он должен дать ей Добро!"

"Конечно!" - закричал Сэм громовым голосом. "Я немедленно развожусь с ней". Он истерически захохотал: "Что мы за свора дураков! Старый добрый еврейский закон!"

Рыдания Лии прекратились. Все, кроме миссис Джейкобс, снова улыбнулись. Полдюжины человек схватили Маггида за руки; еще полдюжины хлопали его по спине. Его усадили на стул. Они дали ему бокал бренди, навалили тарелку жареной рыбы. Поистине, Маггиду, который на самом деле был очень голоден, повезло. Он благословил Провидение и еврейский закон о браке.

"Но вам лучше не считать это разводом", - предупредил он их между двумя глотками. "Вам лучше пойти к ребе Шемуэлю, отцу девушки, и пусть он устроит Побег так, чтобы кэвил не смог до него дотянуться".

"Но реб Шемуэль в отъезде", - сказала миссис Джейкобс.

"И я тоже должен уехать завтра первым поездом", - сказал Сэм. "Впрочем, спешить некуда. Я договорюсь о том, чтобы снова съездить в город недели через две или около того, и тогда реб Шемуэль позаботится о том, чтобы нас должным образом развязали. Надеюсь, вы не возражаете побыть моей женой две недели, мисс Джейкобс? - спросил Сэм, радостно подмигивая Лии. Она улыбнулась ему в ответ, и они вместе рассмеялись над опасностью, которой только что избежали. Ханна тоже рассмеялась, презрительно потешаясь над жесткостью еврейских законов.

"Вот что я тебе скажу, Сэм, ты не мог бы вернуться на следующую субботу?" - спросила Лия.

"Почему?" - спросил Сэм. "Что происходит?"

"Бал в честь Пурима в клубе. Поскольку тебе нужно вернуться, чтобы вручить Ханне подарок, ты мог бы также прийти вовремя, чтобы отвести меня на бал ".

"Вы правы", - весело сказал Сэм.

Лия захлопала в ладоши. "О, это будет весело", - сказала она. "И мы возьмем Ханну с собой", - добавила она, подумав.

"Это в качестве компенсации за потерю моего мужа?" Ханна спросила с улыбкой.

Лия счастливо рассмеялась и в восхищении повертела новое кольцо на пальце.

"Все хорошо, что хорошо кончается", - сказал Сэм. "Благодаря этой шутке Лия станет красавицей бала в Пурим. Думаю, я заслуживаю еще кусочек камбалы, Лия, за этот комплимент. Что касается вас, мистер Маггид, вы святой и мудрец Талмуда!"

Лицо Маггида озарила улыбка. Когда трапеза закончилась, он елейно произнес молитву, и все от души присоединились к особенно звучным фрагментам. Затем Маггид ушел, и были доставлены открытки.

Не рекомендуется играть в карты перед жареной рыбой, потому что хорошо известно, что вы можете проиграть, а проигрыш может вывести вас из себя, и вы можете назвать своего партнера ослом, или ваш партнер может назвать вас ослом. Сегодня вечером царило отличное настроение, хотя несколько фунтов перешли из рук в руки. Они играли в туалет, "Клоббийос", "Наполеон", "Винг-э-ун" и особенно в "Брэг". Соло-вист еще не пришел, чтобы вытеснить все остальное. Старик Хайамс не разглагольствовал , потому что не мог себе этого позволить, а Ханна Джейкобс, потому что ей было все равно. Эти и еще несколько гостей ушли рано. Но семейная вечеринка задержалась. За теплым зеленым столом, под веселой газовой лампой, с бренди и виски, сладостями и фруктами в руках, без поездов и автобусов, на которые можно успеть, что удивительного, если беззаботное собрание заиграло далеко за полночь?

Тем временем Искупленный Сын мирно спал в своей кроватке, поджав ноги и сжав маленькие кулачки под одеялом.

ГЛАВА V. НИЩИЙ ПРИШЕЛЕЦ.

Мозес Анселл женился в основном потому, что все мужчины смертны. Он знал, что умрет, и хотел наследника. Не для того, чтобы что-то унаследовать, а для того, чтобы произнести за него кадиш. Кадиш - самая красивая и замечательная траурная молитва, когда-либо написанная. Строго исключая все упоминания о смерти и горе, она исчерпывает себя высшим прославлением Вечного и мольбой о мире для Дома Израиля. Но его значение постепенно трансформировалось; человеческая природа, изгнанная вилами, отомстила за себя, рассматривая молитву как мессу, не лишенную эффективности чистилища, и поэтому еврей не хочет умирать, не оставив кого-то, кто был бы способен произносить кадиш за ним каждый день в течение года, а затем один день в году. Это одна из причин, почему сыновья так важны в семье.

У Мозеса была единственная мать на свете, когда он женился на Гиттель Сильверстайн, и он надеялся восстановить баланс родственников мужского пола этой опрометчивой мерой. В результате родилось шестеро детей, три девочки и трое каддишим . В Гиттеле Мозес нашла неутомимую помощницу. При ее жизни семья всегда жила в двух комнатах, поскольку у нее были разные способы пополнять семейный доход. Когда она была в Лондоне, она подрабатывала у своей двоюродной сестры Малки за шиллинг в день. Точно так же она шила нижнее белье и сшивала из кусочков меха шапочки в уединении дома и в полночь. При всей старательности миссис Анселл семья была типичной группой бродячих евреев, кочующих из города в город в поисках лучшей доли. Община, которую они покинули (каждый город, который мог собрать для богослужения минимум десять человек, мог похвастаться своим Кехилла ) неизменно платили за проезд следующему прихожанину, радуясь, что избавились от них так дешево, а новый Кехилла ухватился за возможность удовлетворить их неугомонный миграционный инстинкт и отправил их в более новое место. Так их швыряло по битвам филантропии, часто возвращая к исходной точке, к неудовольствию благотворительных комитетов. И все же Мозес всегда прилагал преданные усилия, чтобы найти работу. Его разносторонность была поразительной. Не было ничего, что он не умел бы делать плохо. Он был стекольщиком, бидлом синагоги, изготовителем рам для картин, кантором, разносчиком, сапожником во всех отраслях, продавцом одежды, официальным палачом домашней птицы и крупного рогатого скота, учителем иврита, фруктовщиком, делателем обрезания, профессиональным смотрителем за трупами, а теперь он был безработным портным.

Несомненно, Малка была права, считая Мозеса Шлемилем по сравнению со многими другими иммигрантами, которые внесли неутомимую руку и тонкий ум в борьбу за существование и отказались от благотворительности, как только смогли, а иногда и раньше.

Именно как разносчик он считал себя наиболее одаренным, и он никогда не терял убеждения, что если бы ему только удалось честно начать, у него были бы задатки миллионера. И все же едва ли было что-нибудь дешевое, с чем он не бродил по стране, так что, когда беднягу Бенджамина, который воспользовался смертью своей матери, чтобы попасть в Сиротский приют, попросили написать сочинение на тему "Способы передвижения", он вызвал веселье в классе, написав, что существует множество способов передвижения, поскольку путешествовать можно с бисквитом, лимонами, ревенем, старой одеждой., украшения и так далее для страницы в тетради. Бенджамин был блестящим мальчиком, но он так и не избавился от некоторых вводящих в заблуждение ассоциаций, порожденных родительским жаргоном. Ибо миссис Анселл разнообразила свой испорченный немецкий вкраплениями неправильного английского, поскольку обладала гораздо более энергичным и амбициозным темпераментом, чем консерватор Мозес, который унес с собой в могилу почти все свое знание английского. Для Бенджамина "путешествовать" означало бродить по миру, продавая товары, и когда в своих книгах он читал об африканских путешественниках, он считал само собой разумеющимся, что они всего лишь эксплуатировали Темный Континент ради небольшой прибыли и быстрой отдачи.

И кто знает? Возможно, из этих двух видов именно старые еврейские торговцы пострадали больше и получили в среднем меньшую прибыль. Ибо презираемое чучело в трех шляпах с христианской карикатуры, которое ковыляло вдоль, шмыгая носом, имело напряженную внутреннюю жизнь, которая, возможно, соперничала бы по интенсивности, возвышенности и даже чувству юмора с жизнью лучших насмешников на шоссе. Для Моисея "путешествие" означало одинокое скитание по чужим городам и деревням, посвященное поклонению чужому божеству и всегда готовое отомстить за свое распятие; в стране, частью которой язык, который он знал едва ли больше, чем сарацинская девица, вышедшая по легенде замуж за отца Бекета. Это означало нагло молиться в переполненных поездах, наматывая филактерии семикратно на левую руку и венчая лоб огромной кожаной шишкой праведности, к недоумению или раздражению несимпатичных попутчиков. Это означало, что он питался в основном сухарями и пил черный чай из собственной чашки, с мясом, рыбой и другими благами жизни, полностью запрещенными традиционным законом, даже если он был пьян. Это означало пронести красную тряпку несносной личности через страну быков. Это означало провести месяцы вдали от жены и детей, в одиночестве, которое лишь изредка смягчалось субботним днем, проведенным в городской синагоге. Это означало проживание в низкопробных публичных домах и обычных ночлежках, где буйные последователи Князя Мира часто отправляли его истекать кровью в постель, или бесстыдно отбирали у него товар, или запугивали и вымогали у него справедливую цену, зная, что он не осмелится возмутиться. Это означало, что над ними издевались на языке, из которого он понимал только, что это жестоко, хотя некоторые банальные анекдоты стали ему понятны благодаря повторению. Так, однажды, когда его спросили о местонахождении Моисея, когда погас свет, он ответил на идише, что свет не мог погаснуть, ибо "в стихе говорится, что вокруг головы Моисея, нашего учителя, великого законодателя, был вечный ореол". Пожилой немец случайно курил за стойкой трактира, когда разносчик дал свой едкий ответ; он от души рассмеялся, хлопнул еврея по спине и перевел реплику Веселящейся команде. В кои-то веки разум подсказал, и грубые выпивохи, испытывая укол стыда, соперничали друг с другом в навязывании семиту умеренного нрава горького пива. Но, как правило, Мозес Анселл испивал чашу скорби вместо гостеприимства и нес свою долю в полной мере, без малейшего намерения проявлять героизм, в долгой агонии своей расы, обреченной стать притчей во языцех и посмешищем среди язычников. Несомненно, умереть за религию легче, чем жить ради нее. И все же Моисей никогда не жаловался и не терял веры. Быть оплеванным было самим условием существования современного еврея, лишенного Палестины и своего Храма, нищего со стертыми ногами, избиваемого и поносимого, но более дорогого Господу Богу, который избрал его из народов. Хулиганы могут проломить Моисею голову в этом мире, но в следующем он будет сидеть на золотом стуле в Раю среди святых и вечно распевать экзегетические акростихи. Именно какое-то смутное представление об этих вещах заставило Эстер простить своего отца, когда Анселлы неделями ждали почтового перевода, а домовладельцы угрожали выгнать их по шее и обрезать, а руки ее матери были стерты до костей, когда она работала на своих малышей.

Незадолго до смерти матери положение немного улучшилось, потому что они поселились в Лондоне, и Мозес зарабатывал восемнадцать шиллингов в неделю машинистом и прессовщиком и больше не скитался по стране. Но период счастья был недолгим. Бабушка, привезенная из Польши, невзлюбила жену своего сына, которую она сочла недостаточно разбирающейся в мелочах церемониального благочестия и достаточно безбожной, чтобы носить собственные волосы. В матери Эстер действительно были нотки скептицизма, неповиновения, тяги к языческим обычаям, которую ее бабушка инстинктивно угадала и возмутилась ради своего сына и постмирского существования своих внуков. Скептицизм миссис Анселл основывался на нечистоплотности, которая, как правило, была рядом с благочестием в окружавших их благочестивых кругах, и было слышно, как она выражала презрение к ученому и почтенному израильтянину, к которому обратился знакомый, когда тени кануна начали предвещать День Искупления, воскликнул:

"Ради всего святого, не останавливайте меня - я пропустил ванну в прошлом году".

Миссис Анселл купала своих детей с головы до ног раз в месяц и даже непристойно мыла их в субботу, а также имела другие странные, сверхъестественные представления. Она заявила, что не видит ценности для Бога, человека или животного ученых раббонимов, которые целыми днями сидели, отряхиваясь, в Бет Хамидраш , и сказала, что они были бы лучше заняты обеспечением своих семей, - точка зрения, которая, хотя и была простым поверхностным богохульством со стороны доброй женщины и в первую очередь была намеком Моисею меньше учиться и дольше работать, не преминула вызвать оживленные рукопожатия между двумя женщинами. Но смерть положила конец этим распрям, и Бубе, которая часто упрекала своего сына за то, что он привез ее в такую атеистическую страну, стала еще большим бременем для семьи, лишенной одновременно матери и кормильца. Старая миссис Анселл была непригодна ни на что, кроме ворчания, и поэтому руководство, естественно, перешло к Эстер, которая после смерти матери осталась женщиной, доживающей до восьми лет. Начало ее правления совпало с печальным разделом территории пополам. Каким бы шокирующим это ни было для более уравновешенных умов, эти семь человек жили в одной комнате. Мозес и два мальчика спали в одной кровати, а бабушка и три девочки - в другой. Эстер приходилось спать, положив голову на дополнительную подушку в изножье кровати. Но в маленькой комнате может быть много любви.

Однако комната была не такой уж маленькой, поскольку представляла собой неуклюже раскинувшуюся конструкцию, высовывающую странную ветку, которая, возможно, была отрезана занавеской. Стены плотно примыкали друг к другу, так что потолок занимал лишь половину площади пола. Мебель состояла лишь из предметов первой необходимости. Этот чердак Анселлов был ближе к небесам, чем большинство земных жилищ, потому что до него нужно было подняться на четыре высоких лестничных пролета. Улица Роял № 1 в свое время была одним из самых больших особняков гетто; колонны синагоги покосились кошерное вино в его просторных приемных и коридорах перекликалось со сплетнями дородных дам в жесткой парче. Он был прочно построен, а его балясины были из резного дуба. Но теперь порог большой входной двери, которая никогда не закрывалась, был покрыт коркой черной грязи, а затхлый запах постоянно витал на широкой лестнице и слегка смешивался с далекими воспоминаниями о праздничном скипидаре мистера Бельковича. У Анселлов было много соседей по дому, за неимением., 1, сама по себе была еврейской колонией, и местное население периодически пополнялось "руками" Бельковичей и "Сынов Завета", которые приходили на богослужение в их синагогу на первом этаже. Что касается Шугармена, Шадчана, на первом этаже, миссис Саймонс и Датч Дебби на втором, Бельковичей на третьем и Анселлов и Габриэля Гамбурга, великого ученого, на четвертом, то дверные косяки сверкали мезузами - футлярами или цилиндрами, содержащими священные письмена со словом Королевская улица Шаддай (Всемогущий) смотрит из маленького стеклянного глазка в центре. Даже у голландки Дебби, какой бы покинутой негодницей она ни была, на перемычке была эта защита от злых духов (так ее стали считать), хотя она, вероятно, никогда не прикасалась пальцем к глазу, чтобы поцеловать место соприкосновения на манер верующих.

Таким образом, Королевская улица № 1 была плотно забита предметами человеческой жизни, достаточно домоткаными и унылыми, но, может быть, не совсем бесполезными, чтобы их перевернуть и рассмотреть. Там было так тесно, что не хватало места для дыхания. Лишь с незапамятных времен наш бедный иностранец позволял себе каламбур, но однажды он огласил мир многозначительным замечанием о том, что Англия - правильное название, ибо для еврея это действительно была Enge-Land, что по-немецки означает страну без пространства для маневра. Мозес Анселл тихо и блаженно рассмеялся, когда произнес замечание, удивившее всех, кто его знал. Но тогда это было Торжество Закона, и Сыны Завета угостили его ромом и смородиновым пирогом. Впоследствии он часто вспоминал свою остроту, и она всегда озаряла его немытое лицо счастливой улыбкой. Обычно это воспоминание заставало его во время молитвы.

В течение четырех лет после благотворительных похорон миссис Анселл семья Анселлов, хотя и была далека от счастья, не имела истории, о которой можно было бы говорить.

Бенджамин сопровождал Соломона в школу утром и вечером, чтобы тот читал кадиш в память об их матери, пока тот не попал в Сиротский приют и не ушел из жизни своих родственников. Соломон, Рахиль и Эстер ходили в большую школу, а Исаак - в детский сад, в то время как крошечная Сара, чье рождение стоило жизни миссис Анселл, ползала и лазала по чердаку, а бабушка была крайне полезна в качестве защиты от пожара в те дни, когда камин не пустовал. Собственная концепция Деревенщины о своей функции защиты от пожара была совсем иной.

Моисей весь день работал или искал работу, или молился, или слушал Драши Маггида или других великих проповедников. Обычно Мозес занимался благотворительностью, которая скрашивала и согревала гетто. Талоны на хлеб, мясо и уголь, присланные богом от Общества восстановления души, сделали нечетные дни незабываемыми. Достать одеяла было не так легко, как во времена заключения бедняжки Гиттель.

То немногое, что можно было приготовить, Эстер готовила до или после школы; она и ее дети обычно брали с собой на обед в виде хлеба, иногда приготовленного с добавлением патоки. У Анселлов было больше постных дней, чем по еврейскому календарю, а это о многом говорит. Однако Провидение, как правило, вмешивалось раньше, чем кладовая оставалась пустой сутки.

Поскольку дни поста по еврейскому календарю не обязательно приходились на дни поста Анселла, они были дополнительным налогом для Моисея и его матери. И все же никто никогда не колебался в скрупулезном соблюдении их правил, ни крошка хлеба, ни капля воды не попадали им на губы. В тщательном поиске фактов, наносящих ущерб гетто, удивительно, что до сих пор ни один политический экономист не раскрыл обильные посты, которыми был обеспечен Израиль и которые, очевидно, служат пособием в поддержку заработной платы. То же самое относится и к Великопостному периоду "Трех недель", когда мясо запрещено в память о разбитых . Анселлы довольно хорошо проводили "Три недели" круглый год. В редких случаях они покупали маринованную голландскую сельдь или приносили домой порции горохового супа или печеного картофеля с рисом из соседней кулинарной лавки. В праздничные дни, если Малка выделяла им полсоверена, Эстер иногда готовила Циммус - изысканную смесь моркови, пудинга и картофеля. Она была готова написать эссе о циммусе как гастрономическом идеале. Были и другие вкусные польские блюда, которые местные пекари пекли за два пенса. Храмы Табечас , или фаршированные внутренности, а также печень, легкие или молоки были хорошими заменителями мяса. Любимым супом был Борщ , который готовили со свеклой, причем жир заменял более модные сливки.

Национальное блюдо редко выпадало им на долю; когда подавали жареную рыбу, она обычно была из кладовой миссис Саймонс, по-матерински заботливой старой вдовы, которая жила на втором этаже напротив и присматривала за родами всех женщин и за болезнями всех детей по соседству. Ее замужняя дочь Дина, по счастливой случайности, кормила грудью черноглазого мальчика, когда умерла миссис Анселл, поэтому миссис Саймонс превратила ее в приемную мать маленькой Сары, считая себя с тех пор особо ответственной по отношению к младенцу, которого иногда она брала ее пожить у нее на неделю, и для кого она видела небеса, поощряющие будущий союз с черноглазым приемным братом. Жизнь в мансарде Анселлов была бы еще мрачнее, если бы миссис Саймонс не была создана для благословения и поддержки. Даже старая одежда каким-то образом поступала от миссис Саймонс, чтобы заменить вельветовые и набивные платья, которые были подарком школы. В семье Анселлов было мало более приятных событий, чем болезнь одного из детей, поскольку это означало не только запас бульона, но и портвейна вино и другие невероятные предметы роскоши от Благотворительного доктора (которые могли попробовать все), но это сопровождалось усердной помощью миссис Саймонс. Увидеть склонившееся над ним доброе смуглое лицо с улыбающимися глазами цвета гагата, почувствовать мягкую прохладную руку, прижатую ко лбу, стоило того, чтобы у младенца, оставшегося без матери, поднялась температура. Миссис Саймонс была занятой женщиной и к тому же бедной, а Анселлы были замкнутой компанией, не склонной выражать посторонним ни свою любовь, ни свой голод; так что в целом дети не так часто виделись с миссис Саймонс. Саймонс или ее щедроты, как им хотелось. Тем не менее, в тяжелом кризисе на нее всегда можно было рассчитывать.

"Вот что я тебе скажу, Меше, - часто повторяла старая миссис Анселл, - эта женщина хочет выйти за тебя замуж. Это видно и слепому".

"Она не может этого хотеть, мама", - отвечал Мозес с бесконечным уважением.

"Что ты говоришь? Такой прекрасный молодой человек, как ты, - сказала его мать, поглаживая его кудряшки на висках, - и к тому же такой крутой, и с такой житейской мудростью. Но ты не должен обладать ею, Меше."

"Что за идею ты вбиваешь в мою голову! Говорю тебе, она не приняла бы меня, если бы я послал спросить".

"Не разговаривай сам с собой об этом. Кто бы не хотел ухватиться за твой плащ, чтобы попасть на небеса? Но миссис Саймонс для меня слишком англичанка. Ваша последняя жена придерживалась английских взглядов и насмехалась над благочестивыми мужчинами, и Божий суд забрал ее. Что говорит Молитвенник? Женщина умирает при родах по трем причинам: за то, что не разделила тесто, за то, что не зажгла субботние светильники и за то, что не...

"Как часто я говорил тебе, что она действительно делала все это!" - перебил Мозес.

"Ты противоречишь Молитвеннику?" - сердито спросил Бубе. "Все было бы по-другому, если бы ты позволил мне выбрать для тебя женщину. Но на этот раз ты будешь больше чтить свою мать. Это должна быть респектабельная, добродетельная девушка, боящаяся небес - не старуха вроде миссис Саймонс, а та, кто сможет родить мне здоровых внуков. Внуки, которых ты подарил мне, болезненны, и они не боятся Всевышнего. Ах! зачем ты притащил меня в эту нечестивую страну? Неужели ты не мог дать мне спокойно умереть? Твои девочки больше думают о книгах с английскими историями и уроках, чем о Идишкайт , и мальчики выбегают под открытое небо с непокрытыми головами и не моют руки перед едой, и они не возвращаются домой в обеденный перерыв, опасаясь, что им придется читать послеполуденную молитву. Смейся надо мной, Моисей, сколько хочешь, но, как бы я ни был стар, у меня есть глаза, а не два глиняных пятна в моих глазницах. Ты не видишь, как твоя семья идет к гибели. О, мерзости!"

Таким образом, предупрежденный и набравшийся храбрости, Моисей весь следующий день внимательно присматривал за своей полной надежд семьей, и семя, посеянное бабушкой, дало всходы в виде черно-синих синяков или анатомии семьи, особенно на той ее части, которая принадлежала Соломону. Ибо ветхие брюки Моисея были застегнуты толстым ремнем, а Соломон был молодым негодяем, который изо всех сил старался увернуться от Всевышнего и никогда не слышал о предупреждении Лоуэлла,

У вас есть мужество, чтобы собраться с духом,

Если вы хотите принять Бога.

Даже если бы он слышал об этом, он, вероятно, возразил бы, что обычно встает достаточно рано, чтобы принять своего отца, который был более ужасным из них двоих. Тем не менее, Соломон усвоил много уроков, сидя на коленях своего отца, или, скорее, поперек них. В прежние дни Соломон заключал ряд конфиденциальных сделок с Богом своего отца, заключая с Ним сделки в соответствии со своим детским чувством справедливости. Если бы, например, Бог позаботился о том, чтобы он правильно считал, чтобы его не били палками и не "держали взаперти", он произносил бы свои утренние молитвы, не пропуская утомительного долгого Верахума, который так часто повторялся по понедельникам и четвергам; в противном случае его можно было бы не беспокоить.

По условиям контракта Соломон возлагал всю инициативу на Божество, и всякий раз, когда Божество брало на себя свою долю контракта, Соломон с честью выполнял свою. Таким образом, его вера в Провидение никогда не была поколеблена, как у некоторых мальчиков, которые ожидают, что Божество последует их примеру. Тем не менее, отказавшись необычайно пространно восхвалять своего Создателя, за исключением признания оказанных услуг, Соломон рано продемонстрировал свою неспособность унаследовать деловую неспособность своего отца.

В те дни, когда дела в школе шли хорошо, никто не повторял истрепанный Молитвенник более добросовестно, чем он; он произносил все крупным шрифтом, а все забавные отрывки - мелким, и даже некоторые отрывки без гласных. Нет, он включил само предисловие, и отец заманивал его, уговаривал и соблазнял читать приложения, которые одно за другим вырастали на горизонте преданности, как кажущиеся бесконечными террасы обманчивого подъема; еще немного, и теперь еще немного, и только этот последний кусочек, и еще один, самый последний кусочек. Это было похоже на бесконечную инклюзивность китайской сферы или на прощальные выступления выдающегося певца.

В остальном Соломон был китайским понимающим , или забавником, обладавшим тем неугасимым чувством юмора, которое сделало святых Еврейской церкви человечными, освещало сухие технические талмудические дискуссии вспышками причудливого веселья, каламбурами, шутками и веселыми придирками и помогло человечеству выжить (обогнать доктора Уоллеса) благодаря юмористическому смирению с неизбежным.

Его подбородок помог Соломону выжить в синагоге, где единственная капля сладости была в стакане с вином для службы освящения. Соломон всегда был в авангарде храбрых мальчиков, которые вызвались принять участие в церемонии распития вина. Решительно. Соломон не был духовным, он даже не поцеловал бы еврейское Пятикнижие, которое уронил, если бы его отец не смотрел, и если бы не личный надзор Бубе, грязно-белая бахрома его "четырехугольников" могла бы запутаться и безвозвратно испортиться, несмотря ни на что.

Испытывая острую нужду в Анселлах, Соломон высоко держал свою кудрявую голову среди своих школьных товарищей и никогда не испытывал недостатка в личных вещах, хотя они и не подлежали обмену у ростовщика. У него было пип-шоу, сделанное из старой коробки из-под какао и представляющее вылазку из Плевны, разрешение на просмотр можно было получить за обломок грифеля. За две булавки он позволил бы тебе смотреть целую минуту. У него также были пакеты с медными пуговицами, мраморными шариками, как для простолюдинов, так и для переулков; крупинки, этикетки от пивных бутылок и вишневые "боровики", а также бутылки лакричной воды, которую можно было пить либо по глотку, либо по чайной ложке, и он торговал "ассассинами", которые состояли из маленьких пакетиков уксусной кислоты, смешанной с коричневым сахаром. Характер его племени менялся в зависимости от времени года, ибо природа и Белгравия менее устойчивы в зависимости от времени года, чем еврейский школьник, для которого мартовские пуговицы так же непостижимы, как игра в снежки в июле.

В Пурим у Соломона всегда были орехи для игры, как если бы он был сыном банкира, а в День Искупления он никогда не расставался с маленькой жестяной коробочкой для запала, наполненной сбережениями нюхательного табака. Поэтому, когда голодание мучило их сильнее всего, он величественно расхаживал среди стариков. Они брали щепотку и говорили: "Да приумножатся твои силы", и восхищенно сморкались большими цветными носовыми платками, а Соломон чувствовал себя лет на пятьдесят и сам нюхал несколько крупинок с видом пожилого знатока.

Его мало интересовали тонкие рассуждения раввинов, которые добавляли свое бремя к его кресту светской учености. Он боролся, но небрежно, с тезисами библейских комментаторов, поскольку Мозес Анселл был настолько поглощен переводом и наслаждался интеллектуальными хитросплетениями, что Соломону оставалось только исполнять партию хора. Ему повезло в том, что его отец не мог позволить себе отправить его в Чедар , антисанитарное учреждение, которое сделало Джейкоба скучным мальчиком, лишив его возможности играть и кислорода и отдав его на кожистую милость неразумно образованного фанатика, скрупулезно нечистого.

Литература и история, которыми Соломон действительно интересовался, принадлежали не евреям. Это была история Сорвиголовы Дика и его сородичей, чьи удивительные приключения, бывшие в употреблении, на испачканных чернилами листах, были обменяны ему на пуговицы, что показывает преимущества отсутствия души выше такой. Эти безрассудные поступки (обычно начинающиеся в _ школьный период, когда учителя с благодарностью воспринимались как созданные Провидением для развлечения школьников) Соломон жульничал все часы напролет, пряча их под своим шкафчиком, когда предполагалось, что он изучает ирландский вопрос по атласу, и даже прятал их между страницами своего молитвенника с загнутыми углами, чтобы использовать во время утренней службы. Единственный вред, который они ему причинили, был нанесен с помощью воспитательной розги, когда были обнаружены его тайные чтения и его сокровища брошены в огонь среди слез, достаточно обильных, чтобы погасить их.

ГЛАВА VI. "РЕБ" ШЕМУЭЛЬ.

"Тора выше священства и королевской власти, видя

эта королевская власть требует тридцати качеств, священства

двадцать четыре, в то время как Тору постигают сорок восемь. И эти

являются ли они: По слуховому восприятию; по отчетливому произношению; по

понимание и проницательность сердца; с помощью благоговения,

кротость, жизнерадостность; благодаря служению мудрецам; благодаря привязанности

себя перед коллегами; путем обсуждения с учениками; посредством

степенность; благодаря знанию Священного Писания и Мишны; благодаря

умеренность в бизнесе, в общении с миром, в удовольствиях,

во сне, в разговоре, в смехе; из-за долгих страданий; из-за

доброе сердце; вера в мудрых; смирение перед

наказание; осознанием своего места, радостью в своем

часть, ставящая заслон своим словам, не претендующая на какие-либо заслуги перед

себя; будучи любимым, любя Все присутствующее, любя человечество,

любить справедливый образ действий, прямоту и порицание; держаться подальше

с отличием, не хвастаясь своей ученостью и не радуясь

принимать решения; неся ярмо вместе со своими собратьями, судить

благосклонно относятся к нему и ведут его к истине и миру; будучи собранным

в своем кабинете; задавая вопросы и отвечая, слушая и дополняя их

(по собственному размышлению), обучаясь с целью обучения

и обучение с целью практики, становление своим мастером

стали мудрее, сосредоточив внимание на его речи и сообщив кое-что

во имя того, кто это сказал. Так ты узнал. Кто бы ни

сообщает о чем-то от имени того, кто сказал, что это приносит избавление

в мир, как сказано - И Эстер сказала царю от имени

о Мордехае". - (Этика отцов , перевод Сингера.)

Мозес Анселл лишь изредка совершал богослужения в синагоге "Сынов Завета", поскольку она находилась слишком близко, чтобы сделать посещение ее мицвой, угодной Небесам. Это было похоже на то, что вам принесли молитвенный кворум, а не вы сами ходили на него. Благочестивый еврей должен спешить в школу, чтобы показать свое рвение, и возвращаться медленно, словно нехотя, чтобы сатана не привлек внимание Святого к недостаткам Его избранного народа. Было нелегко выразить эти разнообразные эмоции за несколько вечеров по лестнице, и поэтому Мозес пошел дальше, в таких тонких мелочах, как этот, Моисей был легким принцепсом, будучи, как выразился Веллхаузен, виртуозом религии. Если он сначала надевал правый чулок (или, скорее, лапник, потому что чулок он не носил), он заглаживал вину, надевая сначала левый ботинок, а если у него были ботинки на шнуровке, то ботинок, надетый вторым, имел компенсационный приоритет в шнуровке. Таким образом, божественный принцип справедливости был символизирован даже в этих мелочах.

Мозес был великим человеком в нескольких более отдаленных Шеврах, среди которых он пользовался привилегией своего присутствия. Только когда по случайности время службы не совпадало, Моисей отдавал предпочтение "Сынам Завета", появляясь либо в начале, либо в конце богослужения, поскольку он не гнушался повторять отдельные фрагменты службы дважды, и даже иногда предварял или дополнял свои синагогальные выступления сольным исполнением всего ритуала из ста страниц дома. Утренние службы начинались в шесть часов летом и в семь зимой, чтобы рабочий мог подкрепиться к своему долгому рабочему дню.

По окончании службы в Бет Хамидраш, через несколько дней после искупления Иезекииля, Соломон подошел к ребе Шемуэлю, который в обмен на привилегию благословить мальчика дал ему полпенни. Соломон передал его своему отцу, которого сопровождал.

"Ну, как дела, реб Меше?" - спросил реб Шемуэль со своей жизнерадостной улыбкой, заметив, что Мозес слоняется без дела. Он называл его "Реб" из вежливости и в знак признания его набожности. Настоящий "Реб" был прекрасной фигурой мужчины, с материей, если не с набожностью, достаточной для двух Моисеев Анселлов. Реб был популярным искажением "Рав" или раввин.

"Плохо", - ответил Мозес. "У меня месяц не было никакой механической обработки. В это время года работы очень мало. Но Бог добр".

"А вы не можете что-нибудь продать?" - спросил реб Шемуэль, задумчиво поглаживая свою длинную черную бороду с проседью.

"Я продавал лимоны, но четыре или пять шиллингов, которые я зарабатывал, уходили на хлеб для детей и на квартплату. Деньги каким-то образом утекают сквозь пальцы, учитывая семью из пяти человек и морозную зиму. Когда лимоны закончились, я остался там, откуда начал ".

Раввин сочувственно вздохнул и вложил в ладонь Моисея полкроны. Затем он поспешил к выходу. Его сын, Леви, задержался на минутку, чтобы завершить сделку по обмену стрелялки в горошек на несколько пуговиц Соломона. Леви был на два года старше Соломона и еще больше отдалился от него, поступив в "школу для среднего класса". Его отношение к Соломону было соответствующим снисхождению. Но потребовалось немало усилий, чтобы внушить благоговейный страх Соломону, который, наряду с национальным юмором, обладал национальной наглостью, что по-разному переводится как предприимчивость, дерзость, беззастенчивая наглость и нахальство.

"Послушай, Леви, - сказал он, - у нас сегодня нет школы. Не зайдешь ли ты сегодня утром поиграть в "Я-шпион-я" на нашей улице? Есть несколько великолепных уголков, где можно спрятаться, и они возводят новые здания повсюду с прекрасными ограждениями, и они сносят склад маринованных огурцов, и пока вы прячетесь в мусоре, вы иногда подбираете вкусные кусочки маринованного грецкого ореха. О боже, ну разве они не прелесть!'"

Леви задрал нос.

"У нас дома много целых грецких орехов", - сказал он.

Соломон почувствовал себя оскорбленным. Он заметил, что на этом высоком мальчике элегантная черная одежда, которую не улучшит трение о его собственные засаленные вельветовые брюки.

"Ну что ж, - сказал он, - я могу заполучить много мальчиков и девочек".

"Послушай", - сказал Леви, немного оборачиваясь. "Та маленькая девочка, которую твой отец привел сюда наверх во имя Закона, это была твоя сестра, не так ли?"

"Вы имеете в виду Эстер?"

"Откуда мне знать? Маленькая темноволосая девочка в ситцевом платье, довольно хорошенькая - ни капельки не похожая на тебя".

"Да, это наша Эстер - она в шестом классе, ей всего одиннадцать".

"У нас в школе нет стандартов!" - презрительно сказал Леви. "Твоя сестра присоединится к I-spy-I?"

"Нет, она не может убежать", - ответил Соломон наполовину извиняющимся тоном. "Она просто любит читать. Она читает всех моих "Мальчиков Англии" и тому подобное, а теперь у нее в руках маленькая коричневая книжечка, которую она держит при себе. Я тоже люблю читать, но я занимаюсь этим в школе или в Shool, где заняться больше нечем."

"У нее сегодня тоже выходной?"

"Да", - сказал Соломон.

"Но моя школа открыта", - с завистью сказал Леви, и Соломон перестал чувствовать себя неполноценным и почувствовал себя отомщенным.

"Тогда пойдем, Соломон", - сказал его отец, который подошел к двери. Они вдвоем превратили часть полукроны во французские батоны и отнесли их домой, чтобы приготовить неожиданный завтрак.

Тем временем реб Шемуэль, полное имя которого было преподобный Сэмюэл Джейкобс, также приступил к завтраку. Его дом находился недалеко от школы , и к нему вела аллея нищенствующих. Он пришел в рубашке без пиджака.

"Скорее, Симха, дай мне мое новое пальто. Сегодня утром очень холодно".

"Ты снова отдал свое пальто!" - взвизгнула его жена, которая, хотя ее имя означало "Ликующая", чаще всего упрекала его.

"Да, это была всего лишь старая шляпа, Симха", - укоризненно сказал раввин. Он снял свою высокую шляпу и заменил ее маленькой черной кепкой, которую носил в заднем кармане.

"Ты погубишь меня, Шемуэль!" - простонала Симха, заламывая руки. "Ты бы отдал рубашку со своей кожи своре ни на что не годных Шнорреров".

"Да, если бы у них в мире была только их кожа. Почему бы и нет?" - сказал старый раввин, и в его больших, как у газели, глазах появился мирный блеск. "Возможно, моему пальто выпадет честь покрыть Илию пророка".

"Илия-пророк!" - фыркнул Симха. "У Илии достаточно здравого смысла, чтобы остаться на небесах, а не бродить, дрожа от холода и тумана в этой проклятой Богом стране".

Старый раввин ответил: "Атшев!"

"Я надеюсь на твое спасение, о Господь", - благочестиво пробормотал Симха на иврите и взволнованно добавил по-английски: "Ах, ты убьешь себя, Шемуил". Она бросилась наверх и вернулась с другим пальто и новым ужасом.

"Вот, дурачок, на этот раз ты был и сделал хорошую вещь! Все твое серебро было в том пальто, которое ты отдал!"

"Неужели?" - испуганно переспросил реб Шемуэль. Затем в его карие глаза вернулось спокойное выражение. "Нет, я все вынул, прежде чем отдать пальто".

"Благодарение Богу!" - горячо воскликнул Симха на идише. "Где это? Мне нужно несколько шиллингов на продукты".

"Говорю вам, я уже отдавал это раньше!"

Симха застонала и упала на стул с таким грохотом, что задребезжал поднос и задребезжали чашки.

"Приближается конец недели, - всхлипывала она, - и у меня не будет рыбы на шаббат".

"Не богохульствуйте!" - сказал реб Шемуэль, немного сердито подергав себя за свою почтенную бороду. "Святой, да будет Он благословен, позаботится о нашем шаббате "

Симха скептически скривила губы, зная, что именно она и никто другой, чья экономика обеспечит надлежащее празднование субботы. Только благодаря постоянной бдительности, лживости и мелкому казнокрадству за счет своего мужа ей удавалось безбедно содержать семью из четырех человек на его довольно значительную зарплату. Реб Шемуэль подошел и поцеловал ее в скептически настроенные губы, потому что еще мгновение - и он был бы в ее власти. Он вымыл руки и не осмелился заговорить между этим и первым кусочком.

Он был чиновником с разнородными обязанностями - он проповедовал, преподавал и читал лекции. Он женился на людях и разводился с ними. Он освободил холостяков от обязанности жениться на женах своих умерших братьев. Он руководил отделом забоя скота, выдавал мужчинам лицензии как компетентным убийцам, проверял остроту их ножей, чтобы жертвам можно было причинить как можно меньше боли, и осматривал мертвый скот на свалках, чтобы убедиться, что он совершенно здоров и у него нет легочных заболеваний. Но его величайшей функцией было паскенинг , или ответы на вопросы, варьирующиеся от самых простых до самых сложных проблем церемониальной этики и гражданского права. Он добавил том Шаалот-у-Тшувот, или "Вопросы и ответы", к колоссальной казуистической литературе своей расы. К нему также обращались за помощью как к Шадчану , хотя он забывал получать свои комиссионные и ему недоставало неугомонного рвения к спариванию людей, которое вдохновляло Шугармена, профессионального сводника. В общем, он был остроумным стариком, и все его любили. Он и его жена говорили по-английски с сильным иностранным акцентом; в более интимных разговорах они переходили на идиш.

Ребицин налила кофе раввину и взбила его молоком, взятым прямо из коровьего молока в ее собственный кувшин. Масло и сыр были одинаково кошерными, поступали прямиком от голландцев-евреев и проходили только через еврейские суда. Когда рэб сел во главе стола, в комнату вошла Ханна.

"Доброе утро, отец", - сказала она, целуя его. "Зачем ты надел свое новое пальто? У кого сегодня свадьба?"

"Нет, моя дорогая, - сказал реб Шемуэль, - браки распадаются. Помолвки не было даже с тех пор, как старшая дочь Бельковича обручилась с Песахом Вайнготтом."

"О, эти еврейские молодые люди!" - сказал Ребицин. "Посмотрите на мою Ханну - самую красивую девушку, какую вы могли встретить во всем Переулке, - и все же здесь она растрачивает свою молодость".

Ханна прикусила губу, вместо того чтобы есть хлеб с маслом, потому что чувствовала, что сама навлекла на себя этот разговор. Она слышала одно и то же ворчание от своей матери в течение двух лет. Материнская тревога миссис Джейкобс началась, когда ее дочери исполнилось семнадцать. "Когда мне было семнадцать, - продолжала она, - я была замужней женщиной. Теперь девушки не начинают получать Чосан, пока им не исполнится двадцать."

"Мы живем не в Польше", - напомнил ей ребе.

"Какое это имеет отношение к делу? Это еврейские молодые люди хотят жениться на голд".

"Зачем винить их? Еврейский молодой человек может жениться на нескольких золотых монетах, но после Раббену Гершома он может жениться только на одной женщине ", - сказал реб, слабо рассмеявшись и заставив себя пошутить ради дочери.

"Одна женщина - это больше, чем ты можешь прокормить, - раздраженно сказал Ребицин на идише, - ты отдаешь плоть с костей своих детей. Если бы ты был хорошим отцом, ты бы скопил свои деньги на приданое Ханне, вместо того чтобы тратить их на банду бродяг Шнорреров . Даже в этом случае я могу дать ей хороший запас постельного и нательного белья. Это упрек и позор, что ты до сих пор не нашел ей мужа. Ты можешь достаточно быстро найти мужей для дочерей других мужчин!"

"Я нашел мужа для дочери твоего отца", - сказал рэб с плутоватым блеском в карих глазах.

"Не сваливайте это на меня! Я мог бы получить гораздо больше. И моя дочь не познала бы позора, не найдя никого, кто женился бы на ней. В Польше, по крайней мере, молодежь стремилась бы жениться на ней, потому что она была дочерью раввина, и они сочли бы за честь быть зятем Сына Закона. Но в этой безбожной стране! Почему в моей деревне дочь главного раввина, которая была настолько уродлива, что можно было плюнуть, увела лучшего человека в округе?"

"Но тебе, мой Симха, не нужно было связываться с Раббоним!"

"О да, посмеивайтесь надо мной".

"Я серьезно. Ты как лилия Сарона".

"Не Выпьешь ли ты еще чашечку кофе, Шемуэль?"

"Да, жизнь моя. Подожди немного, и ты увидишь нашу Ханну под Хупой".

"Есть ли у тебя кто-нибудь в глазу?"

Рэб загадочно кивнул головой и подмигнул глазом, как бы подталкивая человека в нем локтем.

"Кто там, отец?" - спросил Леви. "Я очень надеюсь, что это настоящий красавчик, который правильно говорит по-английски".

"И постарайся быть с ним любезной, Ханна", - сказал Ребицин. "Ты портишь все матчи, которые я пытался для тебя устроить, своими глупыми, чопорными манерами".

"Послушай, мама!" - воскликнула Ханна, яростно отодвигая свою чашку. "Я собираюсь спокойно позавтракать? Я вообще не хочу выходить замуж. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из ваших еврейских мужчин подходил и осматривал меня, как будто! я лошадь, и хотел узнать, сколько денег вы дадите им в качестве компенсации. Оставьте меня в покое! Позволь мне побыть одной! Это мое дело, не твое."

Ребицин устремил на рэба взгляд, полный гневного упрека.

"Что я тебе говорил, Шемуэль? Она мешугга - совершенно сумасшедшая! Здоровая, свежая и безумная!"

"Да, вы сведете меня с ума", - свирепо сказала Ханна. "Оставьте меня в покое! Я уже слишком стар, чтобы получить Чосан, так что позвольте мне быть таким, какой я есть. Я всегда смогу сам зарабатывать себе на жизнь ".

"Ты видишь, Шемуэль?" спросил Симха. "Ты видишь мои печали? Ты видишь, какими нечестивыми становятся наши дети в этой безбожной стране".

"Оставь ее в покое, Симха, оставь ее в покое", - сказал рэб. "Она еще молода. Если у нее нет к этому склонности...!"

"И каковы ее наклонности? Хорошенькая штучка, несомненно! Она собирается выставить свою мать на посмешище! Миссис Джуэлл и миссис Абрахамс будут качать внуков у меня перед носом, чтобы выколоть ими мне глаза! Не то чтобы она не могла заполучить молодых людей. Просто она такая заносчивая. Можно подумать, что у нее был отец, зарабатывающий пятьсот долларов в год, а не мужчина, который добывает половину своей зарплаты у грязных шнорреров ."

"Говорите не как эпикурейцы", - сказал рэб. "Кто мы все, кроме шнорреров, зависящих от милосердия Святого, да будет Он благословен? Что! Мы сделали сами? Лучше падите ниц и поблагодарите Его за то, что Его милости к нам настолько велики, что включают в себя привилегию оказывать благотворительность другим ".

"Но мы зарабатываем себе на жизнь трудом!" - сказал Ребицин. "Я стираю колени". Внешние признаки указывали скорее на сужение носа.

"Но, мама", - сказала Ханна. "Ты же знаешь, у нас есть слуга, который выполняет черную работу".

"Да, слуги!" - презрительно сказал Ребицин. "Если вы не будете стоять над ними, как египетские надсмотрщики над нашими предками, они не выполнят ни малейшей работы, кроме как разобьют посуду. Я бы предпочел сам подметать комнату, чем видеть, как Шикса возится там целый час и в конце концов оставляет всю пыль на подоконниках и по углам каминной полки. Что касается кроватей, я не верю, что шиксы когда-либо встряхивают их! Будь моя воля, я бы свернул им всем шеи ".

"Что толку вечно жаловаться?" Нетерпеливо сказала Ханна. "Вы знаете, что мы должны соблюдать шиксу, чтобы следить за пожаром в шаббат. Женщины или маленькие мальчики, которых вы подбираете на улице, такие неудовлетворительные. Когда ты зовешь маленького босоногого уличного араба и просишь его подбросить дров в огонь, он смотрит на тебя так, как будто ты, должно быть, идиот, раз не можешь сделать это сам. И потом, ты не всегда можешь достать хоть один."

Субботний пожар был одной из величайших трудностей гетто. Раввины изменили библейский запрет на разведение какого бы то ни было огня и разрешили неевреям разжигать его. Бедные женщины, часто ирландки, известные как шаббос-гои или огненные гои, работали кочегарками в гетто по два пенса за очаг. Ни один еврей никогда не прикасался к спичке или свече, не сжигал лист бумаги и даже не вскрывал письмо. Гойя, что буквально означает языческая женщина, делала все необходимое в субботу. Его бабушка однажды назвала Соломона Анселла шабашницей просто за то, что он теребил лопату, когда на решетке ничего не было.

Ребу нравился его огонь. Когда в субботу шел дождь, он не мог отдать приказ Шиксе пополнить запасы, но он потирал руки и небрежно замечал (в ее присутствии): "Ах, как холодно!"

"Да, - сказал он теперь, - я всегда мерзну в шаббат, когда ты распускаешь свою шиксу. Из-за тебя я простужаюсь по одной в месяц".

"Из-за меня ты простудишься!" - сказал Ребицин. "Когда ты идешь по зимнему воздуху без пиджака! Ты будешь обращаться ко мне за припарками и горчичниками. И потом, ты ожидаешь, что у меня будет достаточно денег, чтобы заплатить шиксу в придачу! Если сюда придут еще какие-нибудь из твоих шнорреров, я выгоню их отсюда".

Это был момент, выбранный Судьбой и Мельхицедеком Пинхасом для появления последнего.

ГЛАВА VII. НЕОЕВРЕЙСКИЙ ПОЭТ.

Он вошел через открытую дверь с улицы, небрежно постучал в дверь комнаты, открыл ее, а затем поцеловал Мезузу за дверью. Затем он подошел, оторвал руку Ребицина от ручки кофейника и поцеловал ее с такой же преданностью. Затем он схватил Ханну за руку и прижался к ней своими грязными губами, бормоча по-немецки:

"Ты выглядишь так очаровательно этим утром, как розы Кармила". Затем он наклонился и прижался губами к фалде пальто рэба. Наконец он сказал: "Доброе утро, сэр" Леви, который очень приветливо ответил: "Доброе утро, мистер Пинхас", "Мир вам, Пинхас", - сказал ребе. "Я не видел тебя в школе этим утром, хотя было Новолуние".

"Нет, я ходил в Великую школу", - сказал Пинхас по-немецки. "Если вы не увидите меня у себя дома, то можете быть уверены, что я где-то в другом месте. Любой, кто прожил так долго, как я, на Земле Израиля, не может вынести молитвы без кворума. На Святой Земле я занимался в течение часа в школе каждое утро перед началом службы. Но я здесь не для того, чтобы рассказывать о себе. Я пришел попросить вас оказать мне честь и принять экземпляр моего нового сборника стихов: Пламя Метаторона . Разве это не красивое название? Когда Енох был взят на небеса еще живым, он был обращен в пламя огня и стал Метатороном, великим духом Каббалы. Я тоже взмываю в небеса лирической поэзии и становлюсь самим собой, пламенем и светом".

Поэт был стройным, смуглым человечком с длинными спутанными черными волосами. Его лицо имело топористую форму и мало чем отличалось от лица ацтеков. В глазах горел нетерпеливый блеск. В одной руке у него была стопка маленьких книжек в бумажных обложках, а в другой - потухшая сигара. Он положил книги на стол для завтрака.

"Наконец-то", - сказал он. "Смотрите, я напечатал это - великое произведение, которое этот невежественный английский иудаизм оставил разрушаться, в то время как он платит своим глупым преподобным тысячи в год за ношение белых галстуков".

"А кто заплатил за это сейчас, мистер Пинхас?" - спросил Ребицин.

"Кто? Ч-о-о?" - заикаясь, пробормотал Мельхицедек. "Кто, кроме меня?"

"Но вы говорите, что у вас мало крови".

"Истинно, как Закон Моисея! Но я писал статьи для жаргонных газет. Они набрасываются на меня - среди их сотрудников нет ни одного человека, у которого было бы перо готового писателя. Я не могу вытянуть из них денег, мой дорогой Ребицин, иначе я не остался бы сегодня утром без завтрака, но владелец самого большого из них также является типографом, и он напечатал мою маленькую книжку взамен. Но я не думаю, что смогу набить свой желудок распродажами. О! Святой, да будет Он благословен, благословит тебя, Ребицин, конечно, я выпью чашечку кофе; Я не знаю никого другого, кто готовил бы кофе с таким сладким вкусом; это было бы приношением специй, когда Всемогущий восстановит нам наш Храм. Ты счастливый смертный, рабби. Ты позволишь мне сесть за стол?"

Не дожидаясь разрешения, он пододвинул стул между Леви и Ханной и сел; затем снова встал, вымыл руки и положил себе еще одно яйцо.

"Вот ваш экземпляр, реб Шемуэль", - продолжил он после паузы. "Вы видите, что он посвящен всем:

"Столпам английского иудаизма".

"Они - сборище тупиц, но нужно дать им шанс подняться на более высокие ступени. Это правда, что никто из них не понимает иврита, даже Главный раввин, которому я из вежливости отправил копию. Возможно, он сможет прочитать мои стихи со словарем; он определенно не может писать на иврите без двух грамматических ошибок в каждом слове. Нет, нет, не защищай его, реб Шемуэль, потому что ты под его началом. Он должен быть под вашим началом - только он выражает свое невежество по-английски, а дураки думают, что говорить глупости на хорошем английском - значит иметь право на раввинат ".

Это замечание задело раввина за живое. Это было единственное беспокойство в его жизни - сознание того, что высокопоставленные лица не одобряли его как силу, препятствующую англицизации гетто. Он знал свои недостатки, но никогда не мог до конца осознать важность того, чтобы стать англичанином. У него было скрытое чувство, что иудаизм процветал до того, как была изобретена Англия, и поэтому замечание поэта втайне понравилось ему.

"Вы очень хорошо знаете, - продолжал Пинхас, - что я и вы - единственные два человека в Лондоне, которые умеют правильно писать Священным языком".

"Нет, нет", - укоризненно сказал раввин.

"Да, да", - решительно сказал Пинхас. "Вы умеете писать не хуже меня. Но теперь обратите внимание на особое посвящение, которое я написал вам в своем автографе. "К свету своего поколения, великому Гаону, чье величие простирается до краев земли, из уст которого весь народ Господень ищет знания, к неиссякаемому источнику, могучий орел воспаряет к небесам на крыльях понимания, к Раву Шемуэлю, да не померкнет никогда свет его, и в день которого да придет Искупитель на Сион". Вот, возьмите это, окажите мне честь, взяв это. Это дань уважения гениального человека человеку образованному, скромное подношение одного ученого-ивритиста в Англии другому ".

"Спасибо вам", - сказал старый раввин, очень тронутый. "Это слишком мило с вашей стороны, и я немедленно прочту это и буду хранить среди своих самых дорогих книг, ибо вы хорошо знаете, что я считаю, что вы обладаете самым настоящим поэтическим даром из всех сыновей Израиля со времен Иегуды Халеви".

"У меня есть! Я знаю это! Я чувствую это! Это обжигает меня. Горе нашей расы не дает мне спать по ночам - национальные надежды пронизывают меня, как электрический разряд - Я заливаю свой диван слезами в темноте", - Пинхас сделал паузу, чтобы взять еще один кусок хлеба с маслом. "Именно тогда рождаются мои стихи. Слова музыкой врываются в мою голову, и я пою, как Исайя о восстановлении нашей земли, и становлюсь поэтом-патриотом своего народа. Но эти англичане! Они заботятся только о том, чтобы заработать деньги и запихнуть их в глотки прожорливых преподобных. Моя ученость, моя поэзия, мои божественные мечты - что все это значит для одурманенного, жестокого собрания земных Людей? Я послал Баклдорфу, богатому банкиру, экземпляр моей маленькой книжки со специальным посвящением, сделанным моим собственным автографом на немецком языке, чтобы он мог ее понять. И что же он мне прислал? Нищенские пять шиллингов? Пять шиллингов единственному поэту, в котором живет небесный огонь! Как может небесный огонь жить на пять шиллингов? У меня почти возникло желание отправить его обратно. А потом был Гидеон, член парламента. Я сделал одно из стихотворений акростихом над его именем, чтобы его можно было передать потомкам. Вот, это то самое. Нет, тот, что на странице, на которую вы только что смотрели. Да, вот он, начало:

"Великий лидер воинства нашего Израиля,

Я воспеваю твои высокие героические подвиги,

Божественно одаренный ученый человек.'

"Я написал ему посвящение на английском, потому что он не понимает ни иврита, ни немецкого, жалкий, кичливый, съеденный тщеславием Человек Земли".

"Почему он вам вообще ничего не дал?" - спросил рэб.

"Хуже! Он вернул мне книгу. Но я отомщу ему. Я уберу акростих из следующего издания, и пусть он гниет в забвении. Я был по всему миру, в каждом большом городе, где собираются евреи. В России, в Турции, в Германии, в Румынии, в Греции, в Марокко, в Палестине. Повсюду величайшие раввины прыгали, как олени в горах, от радости при моем появлении. Они кормили и одевали меня, как принца. Я проповедовал в синагогах, и везде люди говорили, что это было похоже на возвращение Вильненского гаона. Из соседних деревень на многие мили вокруг приходили набожные люди, чтобы получить мое благословение. Посмотрите на мои свидетельства всех величайших святых и ученых. Но в Англии - только в Англии - как меня приветствуют? Говорят ли они: "Добро пожаловать, Мельхицедек Пинхас, добро пожаловать, как жених к невесте, когда заканчивается долгий день и начинается пир; добро пожаловать к тебе, с факелом твоего гения, с бременем твоей учености, которая богата всем богатством еврейской литературы всех эпох и стран. Здесь у нас нет великих и мудрых людей. Наш главный раввин - идиот. Приди и будь нашим главным раввином?" - Они так говорят? Нет! Они приветствуют меня с презрением, холодностью, клеветой. Что касается преподобного Элькана Бенджамина, который поднимает такой шум из-за того, что своими проповедями усыпляет богатую паству, я разоблачу его с такой же уверенностью, с какой существует Защитник Израиля. Я расскажу миру о его четырех любовницах ".

"Чепуха! Остерегайся злых языков", - сказал рэб. "Откуда ты знаешь, что у него есть?"

"Это Закон Моисея", - сказал маленький поэт. "Верно, пока я стою здесь. Спросите Якоба Германна. Именно он рассказал мне об этом. Якоб Германн сказал мне однажды: "У этого Бенджамина есть любовница на каждый край его четырехугольника". И сколько их всего, а? Я не знаю, почему ему должно быть позволено клеветать на меня, а мне не позволено говорить правду о нем. Однажды я пристрелю его. Вы знаете, он сказал, что, когда я впервые приехал в Лондон, я присоединился к Мешумадим на Палестин Плейс."

"Что ж, у него были для этого хоть какие-то основания", - сказал реб Шемуэль.

"Фонд! Вы называете это фондом - потому что я прожил там неделю, изучая их обычаи и способы заманивания в ловушку душ наших братьев, чтобы однажды написать о них?" Разве я уже не говорил вам, что ни кусочка их пищи не слетело с моих губ и что деньги, которые мне пришлось взять, чтобы не вызвать подозрений, я раздал на благотворительность бедным евреям? Почему бы и нет? У свиней мы берем щетину."

"И все же ты должен помнить, что если бы ты не был таким святым и таким великим поэтом, я бы сам поверил, что ты продал свою душу за деньги, чтобы избежать голодной смерти. Я знаю, как эти дьяволы расставляют приманки для беспомощных иммигрантов, предлагая хлеб в обмен на обращение по губам. Теперь они стали такими хитрыми - они печатают свои адские призывы на иврите, зная, что мы почитаем Святой язык ".

"Да, обычный Человек Земли верит всему, что написано на иврите. Это была ошибка апостолов - писать по-гречески. Но тогда они тоже были такими Простыми людьми".

"Интересно, кто так хорошо пишет на иврите для миссионеров", - сказал реб Шемуэль.

"Интересно", - булькнул Пинхас, погрузившись в свой кофе.

"Но, отец, - спросила Ханна, - неужели ты не веришь, что хоть один еврей когда-либо по-настоящему верил в христианство?"

"Как это возможно?" - ответил реб Шемуэль. "Еврей, у которого есть Закон с Синая, Закон, который никогда не будет изменен, которому Бог дал разумную религию и здравый смысл, как может такой человек верить в ту чушь, из которой состоит богослужение христиан! Ни один еврей никогда не совершал вероотступничества, кроме как для того, чтобы набить свой кошелек или желудок или избежать преследований. По-английски это называется "Получение благодати"; но для бедных евреев благодать всегда наступает после еды. Посмотрите на криптоевреев, маррано, которые веками вели двойную жизнь, внешне являясь христианами, но тайно передавая из поколения в поколение веру, традиции, обряды иудаизма."

"Да, ни один еврей никогда не был настолько глуп, чтобы обратиться в христианство, если только он не был умным человеком", - парадоксально сказал поэт. "Разве ты, моя милая, невинная юная леди, не слышала историю о двух евреях в соборе Бургоса?"

"Нет, в чем дело?" - нетерпеливо спросил Леви.

"Что ж, передай мою чашку своей высокомерной матери, которая ждет, чтобы наполнить ее кофе. Твой выдающийся отец знает эту историю - я вижу это по блеску в его ученых глазах".

"Да, у этой истории есть борода", - сказал рэб.

"Два испанских еврея, - сказал поэт, почтительно обращаясь к Леви, - получившие благодать, ожидали крещения в кафедральном соборе Бургоса. Там была огромная толпа католиков, и специальный кардинал должен был провести церемонию, поскольку их обращение было большим триумфом. Но кардинал опоздал, и евреи были возмущены задержкой. Вечерние тени падали на свод и трансепт. Наконец один повернулся к другому и спросил: "Что ты знаешь о них, Моисей? Если Святой Отец не прибудет в ближайшее время, мы не успеем сказать " минча ".

Леви от души рассмеялся; упоминание о еврейской послеполуденной молитве дошло до него.

"Эта история в двух словах резюмирует всю историю великого движения за обращение евреев. Мы окунаемся в крещенскую воду и вытираемся Талит. Мы не та раса, которую можно отвлечь от навязчивых чувств бесчисленных веков пустой духовностью религии, в которую, как я вскоре узнал, живя среди торговцев душами, сами ее приверженцы больше не верят. Мы слишком любим твердые вещи", - сказал поэт, на которого хороший завтрак начинал оказывать успокаивающее материалистическое действие. "Вы знаете анекдот о двух евреях в Трансваале?" Пинхас продолжал. "Это настоящий китай".

"Не думаю, что я знаю этого Маасе", - сказал реб Шемуэль.

"О, два еврея совершили поход и путешествовали дальше, исследуя неизвестную страну. Однажды ночью они сидели у костра и играли в карты, как вдруг один из них бросил свои карты, рвал на себе волосы и бил себя в грудь в страшных муках. "В чем дело?" - закричал другой. "Горе, горе, - сказал первый. - Сегодня был День Искупления! и мы поели и пошли дальше, как обычно." "О, не принимай это так близко к сердцу", - сказал его друг. "В конце концов, Небеса примут во внимание, что мы сбились со счета по еврейскому календарю и не хотели быть такими злыми. И мы можем наверстать упущенное, постясь завтра".

"О, нет! Не для меня, - сказал первый. - Сегодня был День Искупления".

Все рассмеялись, причем рэб особенно остро оценил хитрый подтрунивание над его расой. У него было доброе чувство человеческой слабости. Евреи очень любят рассказывать истории против самих себя - поскольку их чувство юмора слишком сильно, чтобы не осознавать собственных слабостей, - но они рассказывают их за закрытыми дверями и возмущаются ими извне. Они наказывают себя, потому что любят себя, в то время как члены одной семьи оскорбляют друг друга. Секрет в том, что инсайдеры понимают ограниченность критики, которую аутсайдеры склонны воспринимать в большом количестве. Ни одна раса в мире не обладает более богатыми анекдотическими преданиями, чем евреи - таким пафосным, даже богохульным юмором, непонятным язычникам, и для подозрительного ума изобилие подобного рода у Пинхаса наводило на мысль о предшествующем периоде континентальных скитаний из города в город, подобно миннезингерам средневековья, которые отплачивали за гостеприимство своих еврейских артистов запасом хороших историй и сплетен из мест своих паломничеств.

"Вы знаете эту историю?" он продолжил, ободренный улыбкой Симхи: "О старом ребе и Хавдоле? Его жена уехала из города на несколько дней, а когда она вернулась, реб достал бутылку вина, налил немного в чашу для освящения и начал произносить благословение. "Что ты делаешь?" - изумленно спросила его жена. "Я готовлю Хавдолу", - ответил рэб. "Но это не завершение праздника сегодня вечером", - сказала она. "О, да, это так", - ответил он. "Мой фестиваль закончился. Ты вернулся".

Рэб так много смеялся над этой историей, что брови Симхи вытянулись, как густая египетская тьма, и Пинхас понял, что совершил ошибку.

"Но послушайте до конца", - сказал он похвальным экспромтом. "Жена сказала: "Нет, вы ошибаетесь. Ваш фестиваль только начинается. Вы останетесь без ужина. Это начало Дня Искупления".

Лицо Симхи разгладилось, и рэб от души рассмеялся.

"Но я не вижу смысла, отец", - сказал Леви.

"Точка! Послушай, сын мой. Прежде всего, у него должен был быть День искупления, начавшийся без ужина, за его грех грубости по отношению к своей верной жене. Во-вторых, разве ты не знаешь, что у нас День Искупления называется праздником, потому что мы радуемся благости Творца, даровавшего нам привилегию поститься? Вот и все, Пинхас, не так ли?"

"Да, в этом суть истории, и я думаю, Ребицин извлек из нее все самое лучшее, а?"

"Последнее слово всегда за ребицинами, - сказал ребекка. - Но я рассказывал вам историю женщины, которая на днях задала мне вопрос? Утром она принесла мне курицу и сказала, что, разрезая желудок, нашла ржавую булавку, которую, должно быть, проглотила птица. Она хотела знать, можно ли есть птицу. Это был очень сложный вопрос, потому что как можно было определить, способствовала ли булавка каким-либо образом гибели птицы? Я обыскал Шасс и кучу Шаалотку-Тшуво . Я пошел и посоветовался с Маггидом и Шугарменом , с Шадчаном и мистером Карлкаммер, и в конце концов мы решили, что птица трифа и ее нельзя есть. Итак, в тот же вечер я послал за этой женщиной, и когда я сообщил ей о нашем решении, она разрыдалась и заломила руки. "Не горюй так, - сказал я, сжалившись над ней, - я куплю тебе другую курицу". Но она продолжала плакать, чувствуя себя неловко. "О горе! горе! - воскликнула она. - Мы все это съели вчера".

Пинхас покатился со смеху. Придя в себя, он закурил наполовину выкуренную сигару, не спросив разрешения.

"Я думал, что все обернется по-другому", - сказал он. "Как в той истории с павлином. Одному мужчине подарили один из них, и поскольку это такая редкая диета, он пошел к рэбу, чтобы спросить, кошерна ли она . Раввин сказал "нет" и конфисковал павлина. Позже мужчина услышал, что раввин устраивал банкет, на котором его павлин был коронным блюдом. Он пошел к своему раввину и упрекнул его. "Я могу есть это, - ответил раввин, - потому что мой отец считает это дозволенным, и мы всегда можем поступать так, как решит какой-нибудь выдающийся представитель Закона. Но вы, к сожалению, попали в мне нужно высказать свое мнение, и допустимость peacock - это пункт, по которому я всегда не соглашался с моим отцом ".

Ханна, казалось, находила особое удовольствие в этой истории.

"Как бы то ни было, - заключил Пинхас, - у вас более благочестивая паства, чем раввин из моих родных мест, который однажды объявил своей пастве, что собирается уйти в отставку. Пораженные, они послали к нему делегата, который спросил от имени общины, почему он покидает их. "Потому что, - ответил раввин, - это первый вопрос, который мне когда-либо задавали!"

"Расскажите мистеру Пинхасу свою реплику об осле", - сказала Ханна, улыбаясь.

"О нет, это того не стоит", - сказал рэб.

"Ты всегда такой отсталый со своими", - горячо воскликнул Ребицин. "В прошлый Пурим один наглец прислал моему мужу осла, сделанного из сахара. Мой муж испек раввину пряники и отправил их в обмен дарителю с надписью "Раввин посылает раввина".

Реб Шемуэль от души рассмеялся, услышав эти слова из уст своей жены. Но Пинхас согнулся пополам, словно в конвульсиях допроса.

Часы на каминной полке начали бить девять. Леви вскочил на ноги.

"Я опоздаю в школу!" - крикнул он, направляясь к двери.

"Остановись! остановись!" - закричал его отец. "Ты еще не произнес молитву".

"О, да, я слышал, отец. Пока вы все рассказывали истории, я тихо бэньшил про себя".

"Саул тоже среди пророков, Левий тоже среди рассказчиков историй?" Пробормотал Пинхас про себя. Вслух он сказал: "Ребенок говорит правду; я видел, как шевелятся его губы".

Леви бросил на поэта благодарный взгляд, схватил свою сумку и побежал к дому № 1 по Королевской улице. Пинхас вскоре последовал за ним, мысленно упрекая реб Шемуэля в подлости. Он еще только позавтракал для своей книги. Возможно, виной всему было присутствие Симхи. Она была правой рукой рэба, и он не хотел, чтобы она знала, что делает его левая.

Когда Пинхас ушел, он удалился в свой кабинет, а Ребицин застучал метлой.

Кабинет представлял собой большую квадратную комнату, уставленную книжными полками и увешанную портретами великих раввинов континента. Книги были библиографическими чудовищами, по сравнению с которыми Семейные Библии христиан - просто карманные книжки. Все они были напечатаны исключительно с использованием согласных, гласные угадывались грамматически или были известны наизусть. В каждом из них был остров текста в море комментариев, сам затерянный в океане суперкомментариев, который граничил с континентом суперкомментариев. Реб Шемуэль знал многие из этих огромных фолиантов - со всеми их извилистыми рассуждениями и анекдотами - так же, как ребенок знает деревню, в которой родился, извилистые переулки и тропинки в поле. Такой-то раввин высказал такое-то мнение по поводу такой-то строки внизу такой-то страницы - его воспоминание об этом было визуальной картинкой. И точно так же, как ребенок не связывает свою родную деревню с более широким внешним миром, не следит за ее улицами и поворотами, пока они не приведут к большим городам, не интересуется ее происхождением и историей, не смотрите на это по отношению к другим деревням, к стране, континенту, ко всему миру, но любите это само по себе, поэтому реб Шемуэль уважал и полюбил эти гигантские страницы с их сомкнутыми батальонами разного типа. Они были фактами - абсолютными, как сам земной шар, - областями мудрости, совершенными и самодостаточными. Возможно, кое-где немного неясный и нуждающийся в дополнении или разъяснении для слабоумных - наполовину законченный рукописный комментарий к одному из суперкомментариев, который будет называться "Сад лилий", лежал открытым на столе у Реб Письменный стол самого Шемуэля - и все же единственная настоящая энциклопедия земных и божественных вещей. И, действительно, это были замечательные книги. Сказать, чего в них не было, было так же трудно, как и сказать, что в них было. Через них старый раввин общался со своим Богом, которого он любил всем сердцем и душой и думал о нем как о добром Отце, нежно наблюдающем за Своими непокорными детьми и наказывающем их, потому что Он любил их. Поколения святых и ученых связывали реб Шемуэля с чудесами Синая. Бесконечная сеть церемоний никогда не мешала его душе; для него было радостной привилегией повиноваться своему Отцу в все, и подобно королю, который предложил вознаградить человека, изобретшего новое удовольствие, он был готов обнять мудреца, который смог вывести новую заповедь. Каждое утро он вставал в четыре часа, чтобы позаниматься, и улучал каждую свободную минуту в течение дня. Раввин Меир, этот древний учитель этики, писал: "Всякий, кто трудится в Торе ради нее самой, весь мир в долгу перед ним; его называют другом, возлюбленным, любящим Все Сущее, любящим человечество; это облекает его в кротость и благоговение; это помогает ему стать справедливым, благочестивым, прямолинейным и преданным; он становится скромным, долготерпеливым и прощающим оскорбления".

Реб Шемуэль был бы шокирован, если бы кто-нибудь применил эти слова к нему.

Около одиннадцати часов в комнату вошла Ханна с открытым письмом в руке.

"Отец, - сказала она, - я только что получила письмо от Сэмюэля Левина".

"Ваш муж?" спросил он, с улыбкой глядя на нее.

"Мой муж", - ответила она с более слабой улыбкой.

"И что он говорит?"

"Это не очень серьезное письмо; он всего лишь хочет заверить меня, что вернется к воскресной неделе, чтобы развестись".

"Хорошо, скажите ему, что это будет сделано по себестоимости", - сказал он с иностранным акцентом, который почему-то делал его более привлекательным для своей дочери, когда он говорил по-английски. "С него возьмут плату только за писца".

"Он воспримет это как должное", - ответила Ханна. "Ожидается, что отцы будут делать такие мелочи для своих собственных детей. Но насколько было бы приятнее, если бы вы могли сами дать мне Ответ ".

"Я бы с удовольствием женился на тебе, - сказал реб Шемуэль, - но развод - это совсем другое дело. Дин слишком уважает отцовские чувства, чтобы допустить это".

"И вы действительно думаете, что я жена Сэма Ливайна?"

"Сколько раз тебе повторять? Некоторые власти принимают во внимание твое намерение, но буква закона явно против тебя. Гораздо безопаснее официально развестись".

"Тогда, если бы он умер..."

"Спасите нас и даруйте нам мир", - в ужасе перебил Ребе.

"Я должна была бы стать его вдовой".

"Да, я полагаю, вы бы так и сделали. Но что за повествование! Почему он должен умереть? Ты же на самом деле не была за ним замужем, - сказал рэб, сверкнув глазами.

"Но разве все это не абсурдно, отец?"

"Не говори так", - сказал реб Шемуэль, вновь обретая свою серьезность. "Разве это абсурд, что ты должен обжечься, если играешь с огнем?"

Ханна не ответила на этот вопрос.

"Ты так и не рассказал мне, как у тебя дела в Манчестере", - сказала она. "Вы удовлетворительно разрешили спор?"

"О да, - сказал рэб, - но это было очень трудно. Обе стороны были настолько отравлены, и, похоже, вражда в собрании продолжалась со Дня Искупления, когда священник отказался протрубить в Шофар на три минуты раньше, чем требовал президент. Казначей встал на сторону министра, и чуть было не произошел раскол."

"Звук новогодней трубы часто кажется сигналом к войне", - саркастически заметила Ханна.

"Это так", - печально сказал рэб.

"И как вы исправили брешь?"

"Просто посмеявшись над обеими сторонами. Они бы пропустили мимо ушей рассуждения. Я рассказал им тот мидраш о путешествии Иакова к Лавану ".

"Что это?"

"О, это продолжение библейского повествования. В стихе из Книги Бытия говорится, что Он остановился на том месте и переночевал там, потому что солнце село, и он взял камни того места и сделал из них подушки. Но позже говорится, что он встал утром и взял камень, который положил вместо подушки. Итак, каково же объяснение?" Тон реб Шемуэля на мгновение стал более певучим: "Ночью камни поссорились за честь поддерживать голову Патриарха, и поэтому чудом они были превращены в один камень, чтобы удовлетворить их всех. "Теперь вы помните, что, когда Джейкоб встал утром, он сказал: "Какое страшное это место; это не что иное, как Дом Божий". Поэтому я сказал спорщикам: "Почему Джейкоб так сказал? Он сказал это потому, что его покой был настолько нарушен падающими камнями, что это напомнило ему о Доме Божьем - Синагоге." Я указал, насколько было бы лучше, если бы они прекратили свои ссоры и стали одним целым. И так я снова заключил мир в Кехилле ".

"До следующего года", - сказала Ханна, смеясь. "Но, отец, я часто задавалась вопросом, почему они разрешают использовать бараний рог на службе. Я думала, что все музыкальные инструменты запрещены".

"На практике это не музыкальный инструмент", - сказал рэб с уклончивой шутливостью. И, действительно, исполнители почти всегда были некомпетентны, нарушая торжественность великих моментов астматическими хрипами и тонкими далекими гудками.

"Но это было бы так, если бы у нас были обученные трубачи", - настаивала Ханна, улыбаясь.

"Если вы действительно хотите получить объяснение, то оно заключается в том, что после падения второго Храма мы исключили из нашего богослужения все музыкальные инструменты, связанные со старым храмовым богослужением, особенно те, которые стали ассоциироваться с христианством. Но "бараний рог" на Новый год - это институт более древний, чем Храм, и особо предписанный в Библии."

"Но, несомненно, в органе есть что-то одухотворяющее".

Вместо ответа рэб ущипнул ее за ухо. "Ах, ты печальный Эпикурос", - сказал он полусерьезно. "Если бы вы любили Бога, вы бы не хотели, чтобы орган возносил ваши мысли к небесам".

Он отпустил ее ухо и взялся за перо, елейно напевая синагогальный гимн, полный радостных росчерков.

Ханна повернулась, чтобы уйти, затем повернула обратно.

"Отец, - нервно сказала она, слегка покраснев, - кто, по твоим словам, попал тебе в глаз?"

"О, никто конкретно", - ответил рэб, в равной степени смущенный и избегающий встречаться с ней взглядом, как будто хотел скрыть этого человека в своих глазах.

"Но ты, должно быть, что-то имел в виду под этим", - серьезно сказала она. "Ты знаешь, я не собираюсь выходить замуж в угоду другим людям".

Рэб неловко поерзал на стуле. "Это была всего лишь мысль, идея. Если она не придет и к вам, то это будет ничто. Я не имел в виду ничего серьезного - на самом деле, моя дорогая, я этого не имел. По правде говоря, - внезапно закончил он с откровенной, неземной улыбкой, - человек, которого я имел в виду, когда говорил, была твоя мать".

На этот раз его глаза встретились с ее, и они улыбнулись друг другу, осознав юмор ситуации. В коридоре послышался яростный стук метлы Ребицина. Ханна наклонилась и поцеловала пухлый лоб под черной тюбетейкой.

"Мистер Левин также пишет, настаивая на том, что я должна пойти на бал в честь Пурима с ним и Лией", - сказала она, взглянув на письмо.

"Желаниям мужа нужно повиноваться", - ответил рэб.

"Нет, я буду обращаться с ним так, как если бы он действительно был моим мужем", - возразила Ханна. "Я поступлю по-своему: я не уйду".

Дверь внезапно распахнулась.

"О, да, ты это сделаешь", - сказал Ребицин. "Ты не собираешься похоронить себя заживо".

ГЛАВА VIII. ЭСТЕР И ЕЕ ДЕТИ.

Эстер Анселл не очень тепло встретила Леви Джейкобса. Она только что убрала со стола после завтрака и предвкушала чудесный день чтения, и появление посетителя ее не обрадовало. И все же Леви Джейкобс был симпатичным мальчиком с каштановыми волосами и глазами, смуглой сияющей кожей и румяными губами - своего рода уменьшенная мужская версия Ханны.

"Я пришел поиграть в Я-шпиона-я, Соломон", - сказал он, войдя. - "Боже, разве ты не живешь высоко!"

"Я думал, тебе нужно ходить в школу", - пристально посмотрел на меня Соломон.

"У нас не закрытая школа", - объяснил Леви. "Ты могла бы познакомить парня со своей сестрой".

"Garn! Вы достаточно хорошо знаете Эстер, - сказал Соломон и начал беззаботно насвистывать.

"Как поживаешь, Эстер?" - неловко спросил Леви.

"У меня все хорошо, спасибо", - сказала Эстер, отрываясь от маленькой книжечки в коричневой обложке и снова заглядывая в нее.

Она сидела на корточках на каминной решетке, пытаясь согреться у маленького костерка, разведенного из полукроны реб Шемуэля. Декабрь оставался серым; в комнате было сумрачно, и отблески пламени играли на ее бледном серьезном лице. Это было лицо, которое никогда не теряло определенной яркости цвета даже в самом бледном виде: волосы были темными и пышными, глаза большими и задумчивыми, нос слегка с горбинкой, и весь набор черт выдавал польское происхождение. Лоб был довольно низким. У Эстер были красивые зубы, которые случайно сохранили белизну. Это было скорее вызывающее, чем красивое лицо, хотя и достаточно очаровательное, когда она улыбалась. Если бы грацию и искренность детства можно было убрать с лица, было бы легче сказать, было ли оно абсолютно красивым. Ближе всего это было к субботам и праздникам, когда школьный надзор был снят и волосы могли свободно ниспадать на плечи, вместо того чтобы быть заплетенными в висячую косу, столь дорогую образованному глазу. Эстер могла бы довольно легко заработать пенни, пожертвовав своими локонами и ходя с коротко остриженной головой, как у мальчика, потому что ее учительница никогда не упускала случая вознаградить остриженных, но в самые тяжелые голодные часы она держалась за свои волосы, как до нее делала ее мать. Перспективы послесвадебного парика Эстер были не блестящими. Она была невысокой для девочки, которой перевалило за двенадцать; но некоторые маленькие девочки внезапно взрослеют, и оставалось много места для надежды.

Сара и Исаак шумно резвились вокруг кроватей и под ними; Рейчел сидела за столом и вязала шарф для Соломона; бабушка корпела над объемистым энциклопедическим пособием для благочестивых женщин, написанным на жаргоне. Мозес отправился на поиски работы. Никто не обратил внимания на посетителя.

"Что это ты читаешь?" он вежливо спросил Эстер.

"О, ничего", - вздрогнув, ответила Эстер, закрывая книгу, словно опасаясь, что он может захотеть заглянуть ей через плечо.

"Я не вижу ничего веселого в чтении книг вне школы", - сказал Леви.

"О, но мы не читаем школьных учебников", - защищаясь, сказал Соломон.

"Мне все равно. Это глупо".

"В таком случае ты никогда не сможешь читать книги, когда вырастешь", - презрительно сказала Эстер.

"Нет, конечно, нет", - признался Леви. "Иначе в чем было бы удовольствие быть взрослым? После окончания школы я не собираюсь открывать книгу".

"Нет? Может быть, ты откроешь магазин", - сказал Соломон.

"Что вы будете делать, когда пойдет дождь?" - сокрушенно спросила Эстер.

"Я буду курить", - надменно ответил Леви.

"Да, но предположим, что сегодня шаббат", - быстро возразила Эстер.

Леви был в замешательстве. "Ну, не может же дождь идти весь день, а в году всего пятьдесят два шаббата", - запинаясь, сказал он. "Мужчина всегда может что-то сделать".

"Я думаю, что читать доставляет больше удовольствия, чем что-то делать", - заметила Эстер.

"Да, ты девочка, - напомнил ей Леви, - а девочки должны сидеть дома. Посмотри на мою сестру Ханну. Она тоже читает. Но человек может гулять и делать все, что ему заблагорассудится, а, Соломон?

"Да, конечно, у нас есть все самое лучшее", - сказал Соломон. "Молитвенник показывает это. Разве я не говорю каждое утро: "Благословен Ты, о Господь Бог наш, который не сотворил меня женщиной"?"

"Я не знаю, говорите ли вы это на самом деле. Вы определенно должны это сказать", - сухо сказала Эстер.

"Ш-ш-ш", - сказал Соломон, подмигивая в сторону бабушки.

"Это не имеет значения", - спокойно сказала Эстер. "Она не может понять, что я говорю".

"Я не знаю", - с сомнением сказал Соломон. "Иногда она получает больше, чем ты рассчитываешь".

"И потом, ты получаешь больше, чем выторговываешь", - сказала Рейчел, озорно отрываясь от вязания.

Соломон засунул язык за щеку и поморщился.

Айзек подошел к Леви сзади, потянул его за пальто и заковылял прочь с восторженным воплем.

"Замолчи, Айки!" - крикнула Эстер. "Если ты не будешь вести себя лучше, я не буду спать в твоей новой кровати".

"О да, ты придурок, Этти", - прошепелявил Айки, его эльфийское лицо стало серьезным. Несколько секунд он ходил подавленный.

"Дети - ужасная помеха, - сказал Леви. - Ты так не думаешь, Эстер?"

"О нет, не всегда", - сказала маленькая девочка. "Кроме того, все мы когда-то были детьми".

"Вот на что я жалуюсь", - сказал Леви. "Нам всем следовало бы родиться взрослыми".

"Но это невозможно!" - вмешалась Рейчел.

"В этом нет ничего невозможного", - сказала Эстер. "Посмотрите на Адама и Еву!"

Вместо этого Леви с благодарностью посмотрел на Эстер. Он почувствовал себя ближе к ней и подумал о том, чтобы убедить ее сыграть в "Поцелуй на ринге". Но ему было трудно отказаться от своего намерения поиграть в "Я-шпион" с Соломоном; и в конце концов ему пришлось оставить Эстер с ее книгой.

У нее было мало общего со своим братом Соломоном, и меньше всего - с чувством юмора и жизнерадостностью. Еще до того, как на нее легла ответственность руководителя, она была сверхъестественно вдумчивой маленькой девочкой, которая обладала странной интуицией относительно вещей и была обречена искать свое собственное спасение как метафизик. Когда она спросила свою мать, кто создал Бога, пощечина продемонстрировала ей пределы человеческих поисков. Естественный инстинкт ребенка одержал верх над долгими родовыми муками по созданию абстрактного Божества, и Эстер представляла Бога в виде гигантского облака. В ранние годы Эстер представляла себе, что "тело", которое хоронят после смерти человека, - это обезглавленный труп, и она часто ломала голову над тем, что было сделано с отделенной головой. Когда ее мать закутывали в погребальные одежды, Эстер бродила вокруг, охваченная настоящей жаждой знаний, в то время как мысли всех остальных детей были чувственно сосредоточены на похоронах и блаженстве от того, что от их собственного дома отъезжает автомобиль. Эстер также была разочарована тем, что не увидела, как душа ее матери взлетела на небеса хотя она бдительно наблюдала у смертного одра, не поднимется ли длинная желтая штуковина в форме крюка. Происхождение этой концепции души, вероятно, следовало искать в графических изображениях призраков в газетах с рассказами, которые принес домой ее старший брат Бенджамин. Странные призрачные представления о вещах более материальных всплыли из ее уединенного чтения. Театры, с которыми она часто сталкивалась, и театр был чем-то вроде Вавилонской равнины или Ярмарки тщеславия, на которой беспорядочно смешивались исполнители и зрители и где люди побогаче, одетые в вечерние платья, сидели в тонких коробках из-под сосен - витрины на Спиталфилдском рынке были главной ассоциацией Эстер с коробками. Одной из ее мечтаний о будущем наяву было пойти в театр в ночной рубашке и поселиться в коробке с апельсинами. Мало чего можно было ожидать от Мозеса Анселла, который сошел в могилу, не побывав даже в цирке, и не интересовался искусством, кроме "Полицейских новостей", своего "Мизраха" и украшений синагоги. Даже когда инстинкт скептицизма побудил Эстер спросить своего отца, как люди знали, что Моисей получил Закон на горе Синай, он мог только в ужасе повторять, что так сказано в Книгах Моисея, и никогда не мог понять, что его аргументы ходят кругами. Иногда она сожалела, что ее блестящего брата Бенджамина поглотил сиротский приют, поскольку представляла, что могла бы обсудить с ним многие щекотливые вопросы. Соломон был одновременно легкомысленным и некомпетентным. Но, несмотря на свою теоретическую широту взглядов, на практике она была набожна до фанатизма и едва ли могла представить себе глубину деградации, о которой смутно слышала полные ужаса речи. Вокруг были евреи - взрослые мужчины и женщины, не сумасшедшие, - которые зажигали спички люцифера в шаббат, и домохозяйки, которые небрежно смешивали масло в тарелках с мясом, даже когда на самом деле не ели масло с мясом. Эстер пообещала себе, что, с Божьей помощью, она никогда не совершит ничего подобного, когда вырастет. Она, по крайней мере, никогда не забывала зажигать субботние свечи и кашерить мясо. Никогда еще ребенок не был более восприимчив к красоте долга, более открыт призыву к добродетели, самоконтролю, самоотречению. Она постилась до двух часов дня Великого Белого поста, когда ей было семь лет, и совершила совершенный подвиг в девять. Когда она прочитала простую маленькую историю в призовой книжке, рассказывающую о домашней морали, над которой насмехается циник, ее глаза наполнились слезами, а грудь - бескорыстной решимостью исполнить свой долг. В ней было что-то от темперамента стоика, подкрепленного той духовной гордыней, которая не ищет равной добродетели в других; и хотя она не одобряла уклонение Соломона от исполнения долга, она не прокрадывалась и не проповедовала, даже давала ему украдкой корки хлеба до того, как он произносил свои молитвы, особенно по субботам и праздникам, когда молитва происходила в школе и могла затянуться до полудня.

Эстер часто ходила в синагогу и сидела в женском купе. Гул "Сынов Завета" внизу был частью ее представления о доме, как затхлый запах лестницы, или молодые люди Бекки, сквозь которых ей приходилось прокладывать себе путь, когда она ходила за утренним молоком, или запах рома мистера Бельковича, или жужжание его машин, или согбенная, пахнущая табаком личность ученого-ивритиста на соседнем чердаке, или страх перед собакой Датча Дебби, который в конечном итоге трансформировался в дружеское ожидание. Эстер вела двойную жизнь, точно так же, как говорила на двух языках. Осознание того, что она была еврейским ребенком, у народа которого была особая история, всегда было на задворках ее сознания; иногда это всплывало на передний план из-за насмешливых стишков христианских детей, которые сообщали ей, что они накололи на вилку кусок свинины и отдали его представителю ее расы.

Но гораздо ярче она осознала, что она английская девушка; гораздо острее, чем ее гордость за Иуду Маккавея, была ее гордость за Нельсона и Веллингтона; она радовалась, обнаружив, что ее предки всегда побеждали французов, со времен Кресси и Пуатье до дней Ватерлоо, что Альфред Великий был мудрейшим из королей, и что англичане господствовали над миром и основали колонии в каждом его уголке, что английский язык был самым благородным в мире, и люди, говорящие на нем, изобрели железнодорожные составы, а англичане, говорящие на нем, изобрели железные дороги. пароходы, телеграфы и все, что стоит изобретать. Эстер впитала эти идеи из школьных учебников. Опыт месяца наложится на наследственное наследие столетия. И все же, несмотря ни на что, приготовленная тарелка остается наиболее чувствительной к старым впечатлениям.

Сара и Исаак развили в себе настолько разные индивидуальности, насколько это было возможно за то время, которое было в их распоряжении. Исааку было всего пять, а Саре, которая никогда не знала своей матери, всего четыре. Мысли обоих были устремлены в сторону чувственного наслаждения, и всем радостям детского сада они предпочитали печеный картофель, особенно с подливкой. Честолюбивые устремления Исаака были направлены на кровати из гагачьего пуха, подобные тем, что он когда-то видел у Малки, и Мозес успокоил его, обратив внимание на открывающуюся перед ним перспективу такой новой кровати. Почетные места уже были уступлены великодушным малышом его отцу и брату. Одному Небу известно, как он пришел к мысли, что их общая кровать - это его собственная собственность, в которой остальные трое проводят ночи с терпением. Он даже не мог сослаться на то, что она принадлежит ему по праву рождения. Но, в конце концов, Исаак не был полностью предан мирским мыслям, поскольку интеллектуальная проблема часто занимала его мысли и заставляла его хлопать маленькую Сару по рукам. Он родился 4 декабря, в то время как Сара родилась годом позже, 3-го.

"Этого нет, этого не может быть", - говорил он. "Твой день рождения не может быть раньше моего".

"Это, Эсти, так и есть", - отвечала Сара.

"Эсти - лгунья", - невозмутимо ответил Айзек.

"Спроси Тату" .

"Татах не знаю. Разве мне не пять?"

"Да".

"А разве вас не четверо?"

"Да".

"А разве я не старше тебя?"

"Суд".

"А разве я не родился раньше вас?"

"Да, Айки".

"Тогда почему твой день рождения может наступить раньше моего?"

"Потому что это так".

"Тупица!"

"Это так, Аркси", - настаивала бы Сара.

"Не спите в моей новой постели", - угрожал Айки.

"Могу, если захочу".

"Спасибо!"

Здесь Сара обычно разражалась слезами, а Исаак с преждевременным экономическим инстинктом, чувствуя, что зря тратить слезы, оправдывал это тем, что бил ее. После этого маленькая Сара била его в ответ и издавала ужасный вой.

"Привет, горе мне", - причитала она на жаргоне, бросаясь на землю в углу и раскачиваясь взад-вперед, как ее далекие предки, вспоминающие Сион у вод Вавилона.

Причитания маленькой Сары не прекращались до тех пор, пока она не была отомщена высшей рукой. Существовало несколько великих сил, но Эстер была самым надежным орудием возмездия. Если Эстер не было дома, рыдания маленькой Сары быстро прекращались, потому что она тоже чувствовала глупость бесплодных слез. Хотя она лелеяла в своей груди чувство обиды, она даже возобновляла свои дружеские игры с Исааком. Но как только на лестнице раздавались шаги мстителя, маленькая Сара забивалась в угол и выла от боли, причиняемой побоями Исаака. У нее была сильная любовь к абстрактной справедливости, и она чувствовала, что если преступник останется безнаказанным, то не будет никакой безопасности для устройства вещей.

Сегодняшний праздник не прошел без вспышки подобного рода. Это произошло во время чаепития. Возможно, младенцы были капризными, потому что чая не было. Эстер приходилось экономить свои ресурсы, и трапеза в семь часов служила и для чая, и для ужина. Среди бедных комбинированное питание так же распространено, как комбинированные кровати и комоды. Эстер успокоила Сару, ударив Айзека пощечиной, но поскольку это заставило Айзека взвыть, выигрыш был сомнительным. Она должна была подбросить в огонь новый кусок угля и петь для них, пока их тени гротескно извивались на кроватях, а затем поднимались вверх по наклонным стенам, заканчиваясь скрученными шеями на потолке.

Эстер обычно пела меланхоличные вещи в минорных тональностях. Они казались наиболее подходящими к полутемной комнате. Была песня, которую пела ее мать. Это взято из Сказки о Пуриме, которая сама основана на мидраше, одной из бесконечных легенд, с помощью которых Люди Одной Книги сплели ее, усиливая каждую мельчайшую деталь со всем буйством восточного воображения и оправдывая свои фантазии со всей изобретательностью расы юристов. После того, как его братья продали Иосифа мадианитским купцам, юноша сбежал из каравана и с больными ногами и голодный побрел в Вифлеем, на могилу своей матери Рахили. И он бросился на землю, громко заплакал и запел душераздирающую мелодию на идише.

Und hei weh ist mir,

Wie schlecht ist doch mir,

Ich bin vertrieben geworen

Юнгер Хельд вун реж.

Чем руководит англичанин:

Увы! горе мне!

Как жалко быть

Изгнанные и сосланные,

Еще такие юные, от тебя.

Вслед за этим из могилы послышался голос его любимой матери Рахили, которая утешала его и просила не унывать, чтобы его будущее было великим и славным.

Эстер не могла петь эту песню без слез, текущих по ее щекам. Может быть, она подумала о своей покойной матери и применила эти строки к себе? Дурное настроение Исаака едва ли выдерживало эти скорбные интонации. Раздался еще один мелодичный вопль, который Альте Белькович привезла из Польши. Припев звучал так::

Человек немт авек умирает часанимом, вун умирает каллохсом

Привет, привет, дид-а-рид-а-ри!

Они отрывают своих возлюбленных от дев,

Привет, привет, дид-а-рид-а-ри!

В воздухе смешивались меланхолия польской музыки и печаль еврейской, а слова намекали бог знает на что.

"Старые несчастливые далекие вещи

И сражения давным-давно."

И так за всеми песнями и рассказами прослеживался след трагедии, за всей сердечной болью затравленной расы. В мире мало найдется более жалобных песнопений, чем чтение Псалмов "Сынами Завета" субботними вечерами среди сгущающихся сумерек. Эстер часто стояла в коридоре, слушая это, болезненно очарованная, со слезами задумчивого удовольствия на глазах. Даже маленький сборник рассказов на жаргоне, который Мозес Анселл прочитал в тот вечер своим Родственникам после чаепития при свете единственной свечи, был предварен ноткой пафоса. "Эти истории мы собрали вместе из Геморы и Мидраша, замечательные истории, и мы перевели прекрасные истории, используя еврейский алфавит, чтобы каждый, маленький или большой, смог прочитать их и узнал, что в мире есть Бог, который не оставляет Свой народ Израиль и который даже для нас также будет творить чудеса и непостижимое и быстро пошлет нам праведного Искупителя в наши дни, аминь". Об этом самом Мессии дети слышали бесконечные рассказы. Восточная фантазия измучилась, рисуя его в утешение изгнанному и страдающему Израилю. До него был нечестивый Мессия из Дома Иосифа; позже - король, одно ухо которого было глухо к добру, но остро - к злу; на лбу у него был шрам, одна рука была длиной в дюйм, а другая - в три мили, что, по-видимому, было тонким символом преследователя. В сборнике рассказов "Жаргон" среди его "историй, замечательных историй" были также выдержки из знаменитого романа, или дневника, Эльдада данита, который утверждал, что обнаружил потерянные десять племен. Книга Эльдада появилась в конце IX века и стала "Арабскими ночами евреев", и она просочилась сквозь века в "Чердак Анселла", как и многие другие сказки из богатого хранилища средневековых народных преданий, в распространении которых "Горстка бродяг" сыграла столь важную роль.

Иногда Мозес читал своим очарованным слушателям описание Рая и ада Эммануила, друга и современника Данте, иногда жаргонную версию "Робинзона Крузо". Сегодня вечером он выбрал рассказ Эльдада о колене Моисея, живущем за чудесной рекой Самбатион, которая никогда не течет в субботу.

"Есть также племя Моисея, нашего справедливого учителя, которое называется племенем бегущих, потому что оно бежало от идолопоклонства и цеплялось за страх Божий. Река окружает их землю на расстоянии четырех дней пути со всех сторон. Они живут в красивых домах с красивыми башнями, которые они построили сами. Среди них нет ничего нечистого, ни в отношении птиц, оленины, ни домашних животных; нет ни диких животных, ни мух, ни лисиц, ни паразитов, ни змей, ни собак, и вообще ничего, что делает их нечистыми. вредят; у них есть только овцы и крупный рогатый скот, которые приносят потомство два раза в год. Они сеют и жнут; здесь есть всевозможные сады со всевозможными фруктами и злаками, а именно: бобы, дыни, тыквы, лук, чеснок, пшеница и ячмень, и семена вырастают во сто крат. У них есть вера; они знают Закон, Мишну, Талмуд и Агаду; но их Талмуд написан на иврите. Они представляют свои изречения от имени отцов, мудрецов, которые слышали их из уст Иисуса Навина, который сам слышал их из уст Бога. Они ничего не знают о танаим (знатоки Мишны) и амораим (знатоки Талмуда), которые процветали во времена второго Храма, который, конечно, не был известен этим племенам. Они говорят только на иврите и очень строги в отношении употребления вина, изготовленного не ими самими, а также правил забоя животных; в этом отношении Закон Моисея гораздо более строг, чем закон Племен. Они не клянутся именем Бога, опасаясь, что у них может отнять дыхание, и они сердятся на тех, кто клянется; они делают им выговор, говоря: "Горе вам, бедные, почему вы клянетесь именем Бога?" упоминание имени Бога у вас на устах? Используйте свой рот, чтобы есть хлеб и пить воду. Разве вы не знаете, что за грех клятвопреступления ваши дети умирают молодыми?' И таким образом они призывают каждого служить Богу со страхом и искренностью сердца. Поэтому дети Моисея, слуги Божьего, живут долго, до 100 или 120 лет. Ни один ребенок, будь то сын или дочь, не умирает при жизни своего родителя, но они достигают третьего и четвертого поколения и видят внуков и правнуков вместе со своими отпрысками. Все полевые работы они выполняют сами, у них нет ни мужчин, ни женщин-слуг; среди них также есть торговцы. Они не закрывают свои дома на ночь, потому что среди них нет ни вора, ни какого-либо злого человека. Таким образом, маленький мальчик может целыми днями ходить со своей паствой, не опасаясь грабителей, демонов или какой-либо другой опасности; они, действительно, все святые и чистые. Эти левиты занимаются Законом и заповедями, и они все еще живут в святости нашего учителя Моисея; следовательно, Бог дал им все это добро. Более того, они никого не видят, и никто не видит их, кроме четырех племен, которые живут по другую сторону рек Куш; они видят их и говорят с ними, но река Самбатион находится между ними, как сказано: "Чтобы ты мог сказать узникам: "Выходите"" (Исаия xlix., 9). У них много золота и серебра; они сеют лен, выращивают малинового червя и шьют красивые одежды. Их число вдвое или вчетверо превышает число тех, кто вышел из Египта.

"Река Самбатион имеет ширину 200 ярдов - "примерно на расстоянии выстрела из лука" (Быт. xxi, 16), полна песка и камней, но без воды; камни издают сильный шум, подобный морским волнам и штормовому ветру, так что ночью шум слышен на расстоянии половины дня пути. Есть источники воды, которые собираются в один бассейн, из которого они поливают поля. В нем водится рыба, и вокруг него летают всевозможные чистые птицы. И эта река камня и песка катится в течение шести рабочих дней и отдыхает в субботу. Как только начинается шаббат, реку окружает огонь, и пламя остается до следующего вечера, когда Шаббат заканчивается. Таким образом, ни один человек не может добраться до реки на расстояние полумили с обеих сторон; огонь пожирает все, что там растет. Четыре колена: Дан, Неффалим, Гад и Ашер, стоят на берегах реки. Когда они стригут здесь свои стада, потому что земля плоская и чистая, без колючек, если дети Моисея видят их собранными вместе на границе, они кричат: "Братья, племена Иешуруна, покажите нам ваших верблюдов, собак и ослов", и они делают свои замечания по поводу длины верблюжьей шеи и короткости хвоста. Затем они здороваются друг с другом и идут своей дорогой".

Когда это было сделано, Соломон призвал Ад. Ему нравилось слушать о наказании грешников; это придавало жизни изюминку. Моисею вряд ли нужна была книга, чтобы рассказать им об Аде. Для него не было секретов. В Ветхом Завете нет упоминаний о будущем существовании, но бедный еврей был способен жить без надежды на Ад не больше, чем бедный христианин. Когда злой человек растолстеет и пнет праведного худого человека, лягут ли они вдвоем в одну пыль и игра закончится? Пропади пропадом эта мысль! Одним из Адов был тот, в котором грешник был обречен снова и снова совершать те грехи, которые он совершил при жизни.

"Ого, это, должно быть, весело!" - сказал Соломон.

"Нет, это ужасно", - настаивал Мозес Анселл. Он говорил на идиш, дети - на английском.

"Конечно, это так", - сказала Эстер. "Только представь, Соломон, что тебе приходится весь день есть ириски".

"Это лучше, чем ничего не есть весь день", - ответил Соломон.

"Но есть это каждый день во веки веков!" - сказал Моисей. "Нет покоя нечестивым".

"Что? Даже в субботу?" - спросила Эстер.

"О, да, тогда, конечно. Подобно реке Самбатьон, даже адское пламя утихает в шаббат ".

"Неужели у них нет огненных гоев?" - спросил Айки, и все рассмеялись.

"Шаббат - это праздник в аду", - объяснил Моисей малышу. "Итак, ты видишь результат того, что ты назначил Шаббат слишком рано субботним вечером, ты отправляешь бедные души обратно на их пытки раньше положенного времени".

Моисей никогда не упускал возможности претворить в жизнь требования церемониального закона. Перед Эстер вспыхнула яркая картина бедных желтых душ в форме крючков, угрюмо плывущих обратно к огню.

Главное уважение Соломона к своему отцу проистекало из ореола военной службы, окружавшего Моисея с тех пор, как из уст Бубе просочилась информация, что он был призывником в России и подвергся жестокому обращению со стороны сержанта. Но Моисея так и не удалось заставить рассказать о его подвигах. Соломон настаивал на этом, особенно когда его отец дал понять, что приглашает его к изучению Комментария Раши. Сегодня вечером Моисей достал книгу на иврите и сказал: "Пойдем, Соломон. Хватит историй. Мы должны немного научиться".

"Сегодня праздник", - проворчал Соломон.

"Изучение Права никогда не бывает праздником".

"Только в этот раз, отец; давай сыграем в шашки".

Мозес слабо уступил. Шашки были его единственным развлечением, и когда Соломон приобрел по бартеру шашечную доску, его отец научил его этой игре. Мозес играл польскую разновидность, в которой мужчины похожи на английских королей, которые прыгают взад-вперед, а короли стреляют по диагонали, как слоны в шахматах. Соломон не мог противостоять этим гигантским кузнечикам, места остановки которых он никогда не мог предвидеть. Сегодня вечером Моисей выиграл все игры, был полон ликования и рассказал Киндеру еще одну историю. Речь шла об императоре Николае, и ее нельзя найти в официальной истории России.

"Николай был злым королем, который угнетал евреев и делал их жизнь тяжелой и ожесточенной. И однажды он поставил евреев в известность, что, если в течение месяца для него не будет собрано миллион рублей, они должны быть изгнаны из своих домов. Тогда евреи помолились Богу и попросили его помочь им ради заслуг предков, но помощь не пришла. Затем они попытались подкупить чиновников, но чиновники прикарманили их золото, а император по-прежнему требовал свой налог. Затем они отправились к великим Мастерам Каббалы, которые, размышляя день и ночь благодаря названию и его преобразованиям они получили контроль над всеми вещами, и они сказали: "Вы ничего не можете для нас сделать?" Затем Мастера Каббалы посовещались и в полночь призвали духов Авраама, нашего отца, Исаака и Иакова, а также пророка Илии, которые плакали, услышав о горестях своих детей. И Авраам, отец наш, и Исаак, и Иаков, и Илия пророк взяли кровать, на которой спал император Николай, и перенесли ее в дикое место. И они вытащили императора Николая из его теплой постели и хорошенько выпороли его, так что он взмолился о пощаде. Затем они спросили: "Ты отменишь указ против евреев?" И он сказал: "Я это сделаю". Но утром император Николай проснулся, позвал начальника опочивальни и сказал: "Как ты смеешь позволять выносить мою кровать посреди ночи в лес?" А начальник опочивальни побледнел и сказал, что императорская стража всю ночь дежурила за дверью, и у кровати не было места, чтобы вырубиться. И император Николай, думая, что ему приснилось, отпустил человека невредимым. Но на следующую ночь о чудо! кровать снова перевезли в дикое место, и Авраам, наш отец, и Исаак, и Иаков, и Илия пророк избили его дважды и снова пообещали вернуть налог. Итак, утром начальник опочивальни был повешен, а ночью охрана была удвоена. Но кровать уплыла в дикое место, и императора Николая высекли втрое. Затем император Николай отменил указ, и евреи возрадовались и пали на колени перед Мастерами Каббалы".

"Но почему они не могут спасти евреев вообще?" спросила Эстер.

"О", - загадочно сказал Моисей. "Каббала - великая сила, и ею нельзя злоупотреблять. Святое Имя нельзя делать общеизвестным. Более того, человек может лишиться жизни".

"Могли ли Хозяева создать людей?" - спросила Эстер, которая недавно познакомилась с Франкенштейном.

"Конечно", - сказал Моисей. "И более того, написано, что реб Чанина и реб Ошейя приготовили прекрасного жирного теленка в пятницу и съели его в субботу".

"О, отец!" - жалобно сказал Соломон. - "Разве ты не знаешь Каббалу?"

ГЛАВА IX. ДАТЧ ДЕББИ.

За год до того, как мы познакомились с Эстер Анселл, она познакомилась с датч Дебби, и это изменило ее жизнь. Датч Дебби была высокой желтоватой нескладной девочкой, которая жила в крошечной задней комнатке на втором этаже за миссис Саймонс и зарабатывала на жизнь себе и своей собаке рукоделием. Никто никогда не приходил навестить ее, потому что ходили слухи, что родители выгнали ее, когда она подарила им внебрачного внука. Малышке посчастливилось умереть, но она все еще продолжала навлекать на себя подозрения из-за того, что держала собаку, что является нееврейской чертой характера. Бобби часто сидел на корточках на лестнице, охраняя ее дверь, и, поскольку на лестнице было очень темно, Эстер испытывала сильные мучения, опасаясь наступить ему на хвост и спровоцировать репрессии. Однажды днем ее беспокойство заставило ее сделать это, и зубы Бобби просто проникли сквозь ее чулок. Шум вывел датч Дебби, которая отвела девочку в свою комнату и успокоила ее. Эстер часто задавалась вопросом, какие жуткие тайны скрываются за этой темной, охраняемой собаками дверью, и она боялась Дебби гораздо больше, чем Бобби.

Но в тот день зародилась дружба, которая добавила еще один фактор ко многим факторам, формирующим будущую женщину. Дебби действительно оказалась очень кроткой девчонкой с хорошим английским словарем и запасом старых лондонских журналов, которые Эстер ценила больше, чем рудники Индии. Дебби держала их под кроватью, что, поскольку размер кровати практически совпадал с площадью комнаты, было мудрым решением. Долгими летними вечерами и воскресными днями, когда за ее малышами не нужно было присматривать, и они бродили по улице, играя в "опаньки!" и "киски" внизу, Эстер проскальзывала в крошечную заднюю комнатку, где лежали сокровища, и там, у открытого окна, выходящего на грязный задний двор и на раскосую красную черепицу, залитую солнцем, где лежали их сокровища. бродили кошки, прыгали грязные воробьи, в атмосфере, наполненной запахами из конюшни соседнего молочника, Эстер погрузилась в дикие истории о страсти и романтике. Она часто читала их вслух для рукодельницы с желтоватым лицом, которая обнаружила, что романтика так печально сочетается с реалиями ее собственного существования. И вот весь летний день датч Дебби и Эстер были увлечены миром храбрых мужчин и прекрасных женщин, миром тонкого льна и пурпура, шампанского, порока и сигарет, миром, где никто не работали, или стирали рубашки, или были голодны, или у них были дырявые ботинки - мир, совершенно не знающий иудаизма и отвратительности употребления мяса с маслом. Не то чтобы Эстер, со своей стороны, соотносила свою концепцию этого мира с фактами. Она никогда не осознавала, что это действительно возможный мир - никогда по-настоящему не спрашивала себя, существует ли он вне печати или нет. Она вообще никогда не думала об этом в таком ключе, как ей никогда не приходило в голову, что когда-то люди говорили на иврите, который она научилась читать и переводить. "Бобби" часто присутствовал на этих чтениях, но держал свои мысли при себе, сидя на задних лапах и вопросительно задрав свой восхитительно уродливый нос кверху, глядя на Эстер. Лучшим в этой новой дружбе было то, что Бобби не ревновал. Для посторонних он был всего лишь жалкой дворнягой серовато-коричневого цвета, но Эстер научилась видеть его почти глазами датч Дебби. И она могла свободно взбегать по лестнице, зная, что если она сейчас наступит ему на хвост, он воспримет это как знак товарищества .

"Раньше я платила пенни в неделю за "Лондон Джорнэл", - сказала Дебби в начале их знакомства, - пока однажды не обнаружила, что у меня ужасно плохая память".

"И что в этом было хорошего?" - спросила Эстер.

"Да ведь для меня это стоило целые шиллинги. Видите ли, раньше я копил все последние номера London Journal из-за ответов корреспондентам, в которых рассказывалось, как сделать прическу, подстричь ногти и придать себе красивый цвет лица. В те дни я ломала голову над подобными вещами, дорогая; и однажды я случайно прочитала рассказ в последнем номере, годовалой давности, и обнаружила, что мне так интересно, как будто я никогда его раньше не читала и не имела о нем ни малейшего воспоминания. После этого я перестал покупать Дневник и начал читать свою большую кучу старых номеров. Я просматриваю их раз в два года. " Дебби прервала себя приступом кашля, поскольку длинный монолог нежелателен для тех, кто склоняется над рукоделием в темных подсобных помещениях. Придя в себя, она добавила: "И тогда я начну все сначала. Ты не мог этого сделать, не так ли?"

"Нет", - призналась Эстер с болезненным чувством неполноценности. "Я помню все, что когда-либо читала".

"Ах, ты вырастешь умной женщиной!" - сказала Дебби, поглаживая ее по волосам.

"О, ты так думаешь?" - спросила Эстер, и ее темные глаза загорелись от удовольствия.

"О да, ты всегда первая в своем классе, не так ли?"

"Ты по этому судишь, Дебби?" - разочарованно спросила Эстер. "Другие девочки такие глупые и не думают ни о чем, кроме своих шляпок и платьев. Они предпочли бы играть в джобс, волан или классики, чем читать о "Сорока разбойниках". Они не возражают, что их целый год держат в одном классе, но я ... о, я так злюсь из-за того, что успеваю так медленно. Я мог бы легко выучить стандартную работу за три месяца. Я хочу знать все - чтобы вырасти и стать учителем в нашей школе".

"А твой учитель все знает?"

"О да! Она знает значение каждого слова и все о зарубежных странах".

"А вы хотели бы стать учителем?"

"Если бы я только могла быть достаточно умной!" - вздохнула Эстер. "Но потом вы видите, что учителя в нашей школе - настоящие леди, и они одеваются, о, так красиво! С меховыми палантинами и перчатками на шести пуговицах. Я никогда не мог себе этого позволить, потому что даже когда я зарабатывал пять шиллингов в неделю, мне приходилось отдавать большую часть этого отцу и детям ".

"Но если ты будешь хорошо себя вести, осмелюсь сказать, что некоторые знатные дамы, такие как Ротшильды, купят тебе красивую одежду. Я слышал, что они очень добры к умным детям".

"Нет, тогда другие учителя узнали бы, что я получаю милостыню! И они бы смеялись надо мной. Я слышала, как мисс Хайамс высмеивала учительницу за то, что она была в том же платье, что и прошлой зимой. Я не думаю, что мне все-таки хотелось бы быть учительницей, хотя приятно иметь возможность зимой стоять спиной к огню. Девочки бы знали ..."Эстер замолчала и покраснела.

"Хотела бы знать что, дорогая?"

"Ну, они бы знали отца", - тихо сказала Эстер. "Они бы увидели, как он продает что-то в переулке, и не стали бы делать то, что я им сказала".

"Чепуха, Эстер. Я думаю, что отцы большинства учителей такие же плохие - я имею в виду, такие же бедные. Посмотрите на родного отца мисс Хайамс".

"О, Дебби! Я очень надеюсь, что это правда. Кроме того, когда я зарабатывал пять шиллингов в неделю, я мог купить отцу новое пальто, не так ли? И тогда ему не нужно было бы стоять на Улице с лимонами или "бахромой из четырех углов", не так ли?"

"Нет, дорогая. Я пророчествую, что ты будешь учительницей, и кто знает? Когда-нибудь ты можешь стать директрисой!"

Эстер рассмеялась испуганным, восторженным смехом, в котором слышались нотки рыдания. "Что? Я! Я хожу по кругу и заставляю всех учителей выполнять их работу. О, как бы я хотел поймать их на сплетнях! Я знаю их уловки!"

"Ты, кажется, хорошо заботишься о своей учительнице. Ты когда-нибудь вызывал ее на допрос, чтобы она посплетничала?" - удивленно спросила датч Дебби.

"Нет, нет", - совершенно серьезно запротестовала Эстер. "Мне нравится слушать, как они сплетничают. Когда моя учительница, мисс Дэвис, которая находится в соседней комнате, и еще несколько учителей собираются вместе, я узнаю - о, как много!- из их разговоров."

"Значит, они все-таки тебя учат", - засмеялась Дебби.

"Да, но этого нет в расписании", - сказала Эстер, многозначительно качая своей маленькой головкой. "В основном это о молодых мужчинах. У тебя когда-нибудь был молодой человек, Дебби?"

"Не... не задавай таких вопросов, дитя!" Дебби склонилась над своим рукоделием.

"Почему бы и нет?" - настаивала Эстер. "Если бы у меня только был молодой человек, когда я вырасту, я бы гордилась им. Да, ты пытаешься отвернуться. Я уверен, что были. Он был таким же милым, как лорд Эверсмонд или капитан Эндрю Синклер? Почему ты плачешь, Дебби!"

"Не будь маленькой дурочкой, Эстер! Крошечная муха только что залетела мне в глаз - бедняжка! Он причиняет мне боль и не приносит пользы себе".

"Дай мне подумать, Дебби", - сказала Эстер. "Возможно, я успею спасти его".

"Нет, не беспокойтесь".

"Не будь такой жестокой, Дебби. Ты такая же плохая, как Соломон, который отрывает мухам крылья, чтобы посмотреть, смогут ли они летать без них".

"Теперь он мертв. Продолжай "Соперницу леди Энн"; мы потратили весь день на разговоры. Послушай моего совета, Эстер, и не забивай себе голову идеями о молодых мужчинах. Ты слишком молода. Теперь, дорогая, я готова. Продолжай."

"На чем я остановился? О да. Лорд Эверсмонд прижал прекрасное юное тело к своей мужественной груди и запечатлевал поцелуй за поцелуем на ее зрелых юных губах, которые страстно отвечали на его собственные. Наконец она пришла в себя и укоризненно воскликнула: "О Сигизмунд, почему ты упорно приходишь сюда, когда герцог запрещает это?" О, ты знаешь, Дебби, отец на днях сказал, что мне не следует сюда приходить?"

"О нет, вы должны", - импульсивно воскликнула Дебби. "Я не могла расстаться с вами сейчас".

"Отец говорит, что люди говорят, что вы нехорошие", - откровенно сказала Эстер.

Дебби тяжело вздохнула. - Хорошо! - прошептала она.

"Но я говорил, что люди лгуны. Вы такие хорошие!"

"О, Эстер, Эстер!" - всхлипывала Дебби, целуя серьезное личико с такой горячностью, что девочка удивилась.

"Я думаю, отец сказал это только потому, - продолжала Эстер, - что ему кажется, я пренебрегаю Сарой и Исааком, когда он в школе, и они так ссорятся из-за своих дней рождения, когда они вместе. Но они не бьют друг друга сильно. Вот что я тебе скажу! Предположим, я приведу сюда Сару!"

"Хорошо, но разве она не будет плакать и чувствовать себя несчастной здесь, если ты будешь читать, без Айзека, с которым можно поиграть?"

"О нет", - уверенно сказала Эстер. "Она составит компанию Бобби".

Бобби тоже был добр к маленькой Саре. Он не знал других собак, а в таких обстоятельствах разумное животное прибегает к помощи людей. Впервые он встретил саму Дебби совершенно случайно, и два одиноких существа прониклись симпатией друг к другу. До этой встречи Датч Дебби подвергалась диким искушениям. Однажды она почти три месяца морила себя голодом, откладывала девять пенсов в неделю и купила одну восьмую лотерейного билета у Шугармена Шадчана , который по этому случаю узнал о ее существовании. Удача им не улыбнулась.

Дебби виделась с Эстер все реже и реже по мере того, как месяцы снова приближались к зиме, потому что маленькая девочка боялась, что ее хозяйка будет вынуждена предлагать ей еду, а детям требовалось больше утешения. Эстер очень мало рассказывала о своей семейной жизни, хотя Дебби многое узнала о своих школьных товарищах и учителе.

Однажды летним вечером, после того как Эстер попала в руки мисс Мириам Хайамс, она подошла к Датч Дебби с серьезным лицом и сказала: "О, Дебби. Мисс Хайамс не героиня".

"Нет?" - удивленно переспросила Дебби. "Сначала ты был так очарован ею".

"Да, она очень хорошенькая, и шляпки у нее прелестные. Но она не героиня".

"Почему, что случилось?"

"Вы знаете, какая чудесная погода стояла весь день?"

"Да".

"Ну, сегодня утром, в середине урока Священного Писания, она сказала нам: "Как жаль, девочки, что мы вынуждены сидеть здесь взаперти в такую ясную погоду" - вы знаете, она так мило с нами болтает - "в некоторых школах летом по средам после обеда каникулы. Разве не было бы здорово, если бы мы могли взять их с собой и погреться на солнышке в парке Виктория?" "Ого, да, учитель, разве это не было бы здорово?" - воскликнули мы все. Тогда учительница сказала: "Ну, почему бы не попросить директрису устроить сегодня выходной? Вы самый высокий стандарт в школе - осмелюсь сказать, если вы попросите об этом, вся школа получит каникулы. Кто будет спикером-женщина?' Потом все девочки сказали, что я, должно быть, такая, потому что я была первой девочкой в классе и произносила все свои "н", и когда директриса вошла в комнату, я встала, сделала реверанс и спросила ее, можем ли мы устроить сегодня праздник из-за прекрасного солнечного света. Затем директриса надела очки, и ее лицо потемнело, и солнечный свет, казалось, исчез из комнаты. И она сказала: "Что? После всех праздников, которые мы здесь проводим, через месяц после Нового года и две недели на Песах, и все дни поста! Я удивлен, что вы, девочки, такие ленивые и праздные и просите большего. Почему бы вам не брать пример со своей учительницы? Посмотрите на мисс Хайамс. Мы все посмотрели на мисс Хайамс, но она искала какие-то бумаги в своем столе. "Посмотрите, как работает мисс Хайамс!" - сказала директриса. "Она никогда не ворчит, она никогда не просит отпуск! Мы все снова посмотрели на мисс Хайамс, но она еще не нашла бумаги. Наступила ужасная тишина; можно было услышать, как упала булавка. Не было слышно ни единого кашля или шороха платья. Затем Директриса повернулась ко мне и сказала: "А вы, Эстер Анселл, о которой я всегда была очень высокого мнения, я удивлена тем, что вы оказались зачинщицей такой позорной просьбы. Тебе следовало бы знать лучше. Я буду иметь это в виду, Эстер Анселл. С этими словами она выплыла, твердая и прямая, как кочерга, и дверь за ней с грохотом захлопнулась ".

"Ну, и что же тогда сказала мисс Хайамс?" - спросила Дебби, глубоко заинтересованная.

"Она сказала:"Селина Грин, а что сделал Моисей, когда Дети Израиля потребовали воды?" Она просто продолжила урок Священного Писания, как будто ничего не произошло ".

"Я должна сказать Директрисе, которая отправила меня туда", - возмущенно воскликнула Дебби.

"О, нет", - сказала Эстер, качая головой. "Это было бы подло. Это вопрос ее собственной совести. О, как бы я хотела, - заключила она, - чтобы у нас были каникулы. В парке было бы так чудесно ".

Виктория-парк был главным парком гетто. Расположенный в паре миль отсюда, достаточно далеко, чтобы превратить посещение в экскурсию, он был вечным благословением для гетто. В редкие воскресные дни семья Анселл за вычетом Бубе скопом трудились туда и обратно, Моисей по очереди нес на плече Исаака и Сарру. Эстер любила парк в любую погоду, но больше всего летом, когда на большом озере было светло и сновали лодки, птицы щебетали на покрытых листвой деревьях, а лобелии и кальцеолярии садовники сплетали в чудесные узоры. Затем она бросалась на густую траву и в мистическом восторге смотрела на хмурое голубое небо, забывая читать книгу, которую принесла с собой, в то время как другие дети гонялись друг за другом в диком восторге. Только однажды в субботу днем, когда ее отца не было с ними, она уговорила Датча Дебби отказаться от своих пенсионерских привычек и составить им компанию, и тогда было не лето, а поздняя осень. В безжизненном пейзаже чувствовалась необъяснимая меланхолия. Красновато-коричневые отбросы устилали дорожки, и изможденные деревья махали бесплотными руками на ветру. Ноябрьская дымка поднималась от влажной земли и затуманивала небесную синеву дымчатыми облаками, среди которых солнце, красная лодка без парусов, плыло на якоре среди золотых и малиновых борозд и мерцающих разноцветных ворсинок. Маленькое озеро было склизким, деревья на его берегах отражались в виде сети грязных ветвей. Одинокий лебедь взъерошил свои перья и вытянул горло, раздвоившись дрожащими очертаниями под грязной поверхностью. Внезапно послышался плеск весел, и ленивые воды взбаламутились от проплывания лодки, в которой героический молодой человек управлял не менее героической молодой женщиной.

Голландка Дебби разрыдалась и ушла домой. После этого она полностью переключилась на Бобби, Эстер и Лондон Джорнал и больше никогда не копила даже девять шиллингов.

ГЛАВА X. МОЛЧАЛИВАЯ СЕМЬЯ.

Однажды вечером, за несколько дней до Пурима, Шадчан Шугармен пришел в крошечный двухэтажный дом, в котором жила учительница Эстер, с маленьким Неемией под мышкой. Неемия носил туфли и короткие красные носки. Остальные его ноги были босы. Шугармен всегда носил его, чтобы продемонстрировать этот факт. Сам Шугармен был нарядно одет, и, поскольку день был ненастный, его синяя бандана выглядывала из-под левого фалды пиджака, вместо того чтобы быть повязанной вокруг пояса брюк.

"Доброе утро, мэм", - жизнерадостно сказал он.

"Доброе утро, Шугармен", - сказала миссис Хайамс.

Это была маленькая, измученная заботами старушка шестидесяти лет с седыми волосами. Будь она более набожной, ее волосы никогда бы не поседели. Но Мириам уже давно наложила вето на черный парик своей матери. миссис Хайамс была кротким, слабым человеком и молча подчинилась оскорблению своих глубочайших инстинктов. Старик Хайамс был сильнее, но недостаточно силен. Он тоже был молчаливым человеком.

"Возможно, вы удивлены, - сказал Шугармен, - что я звоню в своем жилете из тюленьей кожи. Но де-факто, мэм, я надел это, чтобы навестить даму. Я заскочил сюда только по делу."

"Не хотите ли присесть?" - спросила миссис Хайамс. Она говорила по-английски мучительно и медленно, так как училась у Мириам.

"Нет, я не устал. Но я поставлю Нечемию на одного, если ты позволишь. Дере! Сиди спокойно, или я потрошу тебя! Может быть, вы могли бы одолжить мне свой штопор?"

"С удовольствием", - сказала миссис Хайамс.

"Я пропитываю вас насквозь. Видите ли, у моего мальчика, Эбенезера, Бармицва в следующий шаббат через неделю, и я, возможно, больше не пройду мимо. Вы придете?"

"Я не знаю", - нерешительно ответила миссис Хайамс. Она не была уверена, включила ли Мириам Шугармена в их список посещений.

"Не говори так, я собираюсь открыть грязные бутылки лимонада! Вы должны прийти, вы, мистер Хайамс и вся семья".

"Спасибо. Я передам Мириам, Дэниелу и моему мужу".

"Это верно. Нехемия, не танцуй на стуле хорошей леди. Вы слышали, миссис Хайамс, об удаче миссис Джонас?"

"Нет".

"Я выиграл для нее одиннадцать фунтов в лотерею".

"Как мило", - сказала миссис Хайамс, слегка взволнованная.

"Я бы отдал вам половину билета за два фунта".

"У меня нет денег".

"Ну и грязнуля - шесть шиллингов! Вот! Я должен заплатить сам".

"Я бы сделал это, если бы мог, но я не могу".

"Но вы можете взять восьмую за девять шиллингов".

Миссис Хайамс безнадежно покачала головой.

"Как поживает ваш сын Дэниел?" Спросил Шугармен.

"Очень хорошо, спасибо. Как поживает ваша жена?"

"Боже мой, танк!"

"А твоя Бесси?"

"Господи, танк! Твой Дэниел дома?"

"Да".

"Господи, танк! Я имею в виду, могу я его увидеть?"

"Это ни к чему хорошему не приведет".

"Нет, не это", - сказал Шугармен. "Я бы хотел попросить его лично отказаться от конфирмации".

"Дэниел!" - позвала миссис Хайамс.

Он пришел с заднего двора в рубашке с закатанными рукавами, на руках у него сохла мыльная пена. Это был молодой человек с приятным лицом и льняными волосами, младше Мириам на восемнадцать месяцев. В нижней части лица была воля, а в глазах - нежность.

"Доброе утро, сэр", - сказал Шугармен. "На следующей субботней неделе у меня день рождения Бармицва; окажешь ли ты мне честь зайти со своим модером после школы?"

Дэниел внезапно покраснел. На губах у него вертелось "Нет", но он сдержался и в конце концов произнес это каким-то вежливым перифразом. Его мать заметила румянец. На светловолосом лице это заметно.

"Не говори так", - сказал Шугармен. "Я собираюсь открыть пятнадцать бутылок лимонада. Я одолжил штопор вашего доброго модера".

"Я был бы рад послать Эбенезеру небольшой подарок, но я не могу прийти, правда не могу. Вы должны извинить меня." Дэниел отвернулся.

"Отлично", - сказал Шугармен, желая заверить его, что у него нет злого умысла. "Если вы пришлете подарок, я расцениваю это так же, как если бы вы пришли сами".

"Все в порядке", - сказал Дэниел с натужной сердечностью.

Шугармен взял Неемию под мышку, но задержался на пороге. Он не знал, как поднять эту тему. Но пришло вдохновение.

"Вы знаете, что я вызвал Морриса Керлински?"

"Нет", - сказал Дэниел. "Зачем?"

"Он должен мне грязные шиллинги. Я нашел ему очень красивую девушку, но теперь, когда он женат, он говорит, что она стоила всего сувран. Он предложил мне ее, но я не смог ее взять. Он тоже был бедняком и получил десять каламбуров от общества, разделяющего брак."

"Стоит ли устраивать скандал в обществе ради десяти шиллингов? Это будет во всех газетах, и Шадчан будет писаться как спельта шаткан, шодкин, шаткин, ходкан, дробовик и бог знает что еще."

"Да, но это не десять шиллингов", - сказал Шугармен. "Это грязные шиллинги".

"Но ты говоришь, что он предложил тебе соверен".

"Так он и сделал. Он договорился о двух каламбурах. Я взял сувран - но не в качестве полной оплаты ".

"Вы должны уладить это до Бет-дина, - яростно сказал Дэниел, - или привлечь какого-нибудь еврея в качестве арбитра. Вы выставляете евреев на посмешище. Это правда, что все браки зависят от денег, - с горечью добавил он, - только у полицейских судебных репортеров вошло в моду делать вид, что этот обычай распространяется только на евреев ".

"Ну, я действительно ходил к ребе Шемуэлю, - сказал Шугармен. - Я думал, он будет именно тем человеком, который сможет выступить арбитром".

"Почему?" - спросил Дэниел.

"Вы? Разве он сам не был шадчаном? У кого еще нам искать сочувствия?"

"Понятно", - сказал Дэниел, слегка улыбаясь. "И, по-видимому, у тебя их нет".

"Нет", - сказал Шугармен, начиная злиться при этом воспоминании. "Он сказал, что мы не в Польше".

"Совершенно верно".

"Да, но я дал ему ответ, который ему не понравился", - сказал Шугармен. "Я сказал, и если мы не в Польше, разве мы не должны придерживаться ничего из нашей религии?"

Его тон сменился с возмущения на инсинуацию.

"Почему вы не позволите мне найти вам жену, мистер Хайамс? У меня на примете несколько особо прекрасных девушек. Ну же, не смотрите так сердито. Сколько комиссионных вы мне дадите, если я найду вам девушку за сто фунтов?"

"Девушка!" - прогремел Дэниел. Затем до него дошло, что он сказал забавную вещь, и он рассмеялся. В голубых глазах Дэниела было веселье, а также мистицизм.

Но Шугармен ушел с подавленным сердцем. Любовь слепа, и даже брачные брокеры могут быть близорукими. Большинство людей, которых это не касалось, знали, что Дэниел Хайамс был "влюблен" в Бесси Шугармена. И это было так. Дэниел любил Бесси, а Бесси любила Дэниела. Только Бесси молчала, потому что была женщиной, а Дэниел молчал, потому что был мужчиной. Они были тихой семьей - Хайамсы. Все они несли свой крест в тишине, не нарушаемой даже дома. Сама Мириам, наименее сдержанная, не производила впечатления, что у нее не может быть мужей для шуток. Ее требования были такими высокими - вот и все. Дэниел гордился ею, ее положением и умом и был уверен, что она выйдет замуж так же хорошо, как одевается. Он не ожидал, что она внесет свой вклад в расходы по дому - хотя она вносила, - потому что чувствовал, что у него широкие плечи. На этих плечах он нес своих отца и мать, которые оба были полуинвалидами. В тяжелые годы бесстыдной бедности Хайамс был бродячим столичным стекольщиком, но это открытое унижение стало невыносимым по мере того, как перспективы Мириам улучшались. Отчасти ради нее Дэниел в конечном итоге поддерживал своих родителей в безделье и воздерживался от разговоров с Бесси. Потому что он был всего лишь служащим на складе модных товаров, а на сорок пять шиллингов в неделю невозможно содержать два респектабельных заведения.

Бесси была милой девочкой, и по природе вещей ее нельзя было долго не поймать. Была одна ночь, в которую Дэниел не спал - вряд ли это была белая ночь, как говорят наши французские соседи; скорее, ночь, заплаканная. Утром он твердо решил отказать себе в Бесси. Вместо этого он обретет Мир. Если это не наступит немедленно, он знал, что это уже близко. Впервые в жизни он боролся и был так вознагражден. Это было на восемнадцатом году его жизни, когда он осознал величие свободной мысли и осознал себя жертвой Молоха Субботы, которому отцы приносят в жертву своих детей. Владельцем магазина галантерейных товаров был еврей, и, кроме того, он был закрыт по субботам. Если бы не этот анахронизм - святость субботы, когда можно бездельничать и в воскресенье, Дэниел чувствовал, что перед ним открылись бы сотни более высоких карьер. Позже, когда свобода мысли пошла на убыль (это было после того, как Дэниел встретил Бесси), хотя он так и не вернулся к ограниченности своего отца, он обнаружил, что ненавистная суббота освящает его жизнь. Это превращало жизнь в сознательную добровольную жертву идеалу, а наградой было прикосновение к посвящению раз в неделю. Дэниел не смог бы описать эти вещи, да и не говорил о них, что было очень жаль. Один-единственный раз в порыве свободной мысли он откупорил свою душу, и из нее потекло много пены, и с тех пор старый Мендель Хайамс и Бина, его жена, еще больше нахмурили лбы перед миром, слишком сильным для них. Если бы Дэниел взял свои слова обратно и сказал им, что он счастлив из-за того, что они разрушили его перспективы, их походка, возможно, не была бы такой вялой. Но он был молчаливым человеком.

"Ты пойдешь к Шугармену, мама", - сказал он сейчас. "Ты и папа. Не обращай внимания, что я не пойду. У меня другая встреча на вторую половину дня".

Это была излишняя ложь для такого молчаливого человека.

"Ему не нравится, когда его видят с нами", - подумала Бина Хайамс. Но она промолчала.

"Он так и не простил, что я отправил его в магазин модных товаров", - подумал Мендель Хайамс, когда ему рассказали. Но он промолчал.

Бесполезно было обсуждать это с его женой. Эти двое скорее разделили свои радости наполовину, чем горести. Они были женаты сорок лет, и у них никогда не было интимного момента. Их брак был заключен по контракту. Сорок лет назад в Польше Мендель Хайамс проснулся однажды утром и обнаружил на подушке рядом с собой лицо, которого никогда раньше не видел. Даже в день свадьбы ему не позволили взглянуть на лицо своей невесты. Таков был обычай той страны и того времени. Бина родила своему мужу четверых детей, из которых двое старших умерли; но брак не породил привязанности, часто являющейся обратным следствием подобных союзов. Бина была послушной домохозяйкой, и Мендель Хайамс преданно поддерживал ее, пока ему позволяли его дети. Любовь никогда не вылетала из окна, потому что его никогда не было в доме. Они мало разговаривали друг с другом. Бина выполняла домашнюю работу без помощи служанки, нанятой для удовлетворения потребностей соседей. В своем вынужденном безделье Мендель вернулся к своей религии, которая сама по себе была почти профессией. Они были молчаливой парой.

В шестьдесят лет мало шансов, что сорокалетнее молчание будет нарушено по эту сторону могилы. Что касается его личного счастья, у Менделя в мире оставалась только одна надежда - умереть в Иерусалиме. Его чувство к Иерусалиму было уникальным. Весь затравленный еврей в нем объединился со всем избитым человеком, чтобы преобразить Сион великолепием священных грез и опоясать его радугами, созданными из горьких слез. И вместе со всем этим страх, что, если бы его похоронили в другом месте, когда прозвучала последняя труба, ему пришлось бы скатываться под землю и под море в Иерусалим, место встречи воскресения.

Каждый год за пасхальным столом он выражал надежду: "В следующем году в Иерусалиме". В глубине души Мириам вторила этому его желанию. Она чувствовала, что на расстоянии он мог бы нравиться ей больше. У Бины Хайамс осталась только одна надежда в мире - умереть.

ГЛАВА XI. БАЛ В ПУРИМ.

Сэм Левин должным образом вернулся на бал в честь Пурима. Малка была в отъезде, и поэтому можно было безопасно прибыть в субботу. Сэм и Лия вызвали Ханну на такси, потому что тротуары были неблагоприятны для танцевальной обуви, и все трое поехали в "Клуб", который находился менее чем в шестой части мили отсюда.

"Клуб" был Народным дворцом гетто; но то, что он не доходил до сознания жителей, было достаточно очевидно из того факта, что его языком был английский. Самый низший слой был вторичного образования - дети иммигрантов, - в то время как самый высокий касался низов среднего класса, всего лишь окраин гетто. Это было счастливое место, где юноши и девушки встречались на равных условиях и по одинаковым подпискам, где всегда играли в бильярд, флиртовали, устраивали концерты, смеялись и веселились, сплетничали, пили лимонад и ели пирожные никуда не уходили; рай, где заключались браки, брали книги напрокат и читали газеты. Мускулистый иудаизм был в центре внимания в "Клубе", и развлечения были частыми. Средний класс общества, переполненный художественным чутьем, предоставил феноменальное количество чтецов, вокалистов и инструменталистов, готовых услужить, и величайшие фавориты лондонской тусовки были рады приехать, отчасти потому, что они нашли такую остро оценивающую публику, а отчасти потому, что они были так сильно связаны с этой расой, как в профессиональном, так и в социальном плане. Время от времени проводились серьезные лекции, но мало кто из членов клуба воспринимал их всерьез; они приходили в Клуб не для того, чтобы улучшить свой ум, а для того, чтобы расслабиться. Клуб был настоящим благословением для дочерей Иуды и, безусловно, уберегал их братьев от беды. Бальный зал, украшенный вечнозелеными растениями и зимними цветами, представлял собой веселое зрелище. Большинство танцовщиц были в вечерних костюмах, и отличить бал от белгравийского сборища было невозможно, разве что по преобладанию молодости и красоты. Где можно было подобрать такой наряд? стайка брюнеток, где найти таких блондинок? Они были бы кем угодно, только не лимфатичными, эти восточные блондинки, если бы их глаза не сверкали так опьяняюще, как у смуглого большинства. У молодых людей были тщательно завитые усы и локоны, смазанные маслом, как у ассирийского быка, носы в форме шестерок и блестящие заклепки на их кремовых рубашках. То, как они делали это на свою зарплату, было одним из многих чудес еврейской истории. В социальном плане и даже в большинстве случаев в финансовом они были всего лишь на уровне христианских ремесленников. Эти молодые люди во фраках были воплощением одного из аспектов еврейской культуры. история. Однако "Сыны Завета" улучшились не во всех отношениях; они заменили примитивные манеры и набожность еврея-иностранца на видимость дешевой культуры и небрежного соблюдения церемоний. Это была веселая вечеринка, почти как семейное сборище, не только потому, что большинство танцоров знали друг друга, но и потому, что "весь Израиль - братья" - и сестры. Они танцевали очень жизнерадостно, но не буйно; кадрили симметрично, каждый исполнитель знал свою роль; вальсировали с ритмичной грацией. Когда музыка была популярна, они аккомпанировали ей своими голосами. После ужина их шаги становились легче, а смех и сплетни громче, но никогда не выходили за рамки приличий. Несколько голландских танцоров пытались внедрить более модные гимнастические методы в своих собственных клубах, где кенгуру является танцмейстером, но настроение зала было против них. Ханна танцевала мало, по доброй воле оставаясь безучастной, потому что в туссоровом шелке она выглядела ослепительно, и в стройной, хорошенькой девушке чувствовалась утонченность, которая привлекала поклонников Клуба. Но она подарила только дежурный танец Сэму и вальс Дэниелу Хайамсу, которого привела его сестра, хотя он и не мог похвастаться ласточкиным хвостом в тон ее ниспадающим драпировкам. Ханна поймала довольно неприязненный взгляд хорошенькой Бесси Шугармен, которую бедный Дэниел изо всех сил старался не замечать в давке.

"Твоя сестра уже помолвлена?" Спросила Ханна, не зная, что сказать.

"Ты бы знала, если бы это было так", - сказал Дэниел с таким обеспокоенным видом, что Ханна упрекнула себя за бессмысленное замечание.

"Как хорошо она танцует!" - поспешила сказать она.

"Не лучше тебя", - галантно ответил Дэниел.

"Я вижу, комплименты входят в число модных товаров, которыми вы торгуете. Вы даете задний ход?" - добавила она, когда они зашли в неловкий угол.

"Да, но не мои комплименты", - сказал он, улыбаясь. "Мириам научила меня".

"Она заставляет меня думать о Мириам, танцующей на берегу Красного моря", - сказала она, смеясь над нелепой идеей.

"Однако она играла на тимпане, не так ли?" спросил он. "Признаюсь, я не совсем понимаю, что такое тимпан".

"Что-то вроде тамбурина, я полагаю, - весело сказала Ханна, - и она пела, потому что дети Израиля были спасены".

Они оба от души рассмеялись, но когда вальс закончился, вернулись к своему индивидуальному унынию. Ближе к ужину, в середине кадриля, Сэм внезапно заметил одиночество Ханны, подвел к ней высокого загорелого молодого человека джентльменского вида во фраке, пробормотал представление и бросился обратно в объятия требовательной Лии.

"Извините, я сегодня не танцую", - холодно сказала Ханна в ответ на требование незнакомца показать ее программу.

"Что ж, я нисколько не сожалею", - сказал он с откровенной улыбкой. "Знаешь, я должен был спросить тебя. Но я чувствовал бы себя совершенно не в своей тарелке, сталкиваясь с таким количеством знаменитостей".

Было что-то необычное в словах и манере поведения, которые произвели приятное впечатление на Ханну, несмотря на нее саму. Ее лицо немного расслабилось, когда она сказала:

"А что, вы раньше не бывали ни на одном из этих мероприятий?"

"О да, шесть или семь лет назад, но место, кажется, совсем изменилось. Они перестроили его, не так ли? Очень немногие из нас носили здесь фраки в те дни, когда я еще не был на Кейпе. Я вернулся только на днях, и кто-то дал мне билет, и поэтому я заглянул в "Старый лэнг сайн".

Несимпатичный слушатель уловил бы нотку снисхождения в последнем предложении. Ханна уловила это, поскольку сообщение о том, что молодой человек вернулся с Кейпа, охладило все ее зарождающееся сочувствие. Она снова превратилась в ледышку. Ханна хорошо знала его - молодого человека с Кейпа. Он был более высоким и неприятным развитием молодого человека во фраке. Он положил южноафриканские деньги в свой кошелек - честно или нет, никто не спрашивал - факт оставался фактом: он положил их в свой кошелек. Иногда закон конфисковывал их, притворяясь, что он приобрел бриллианты нелегально, или что-то еще, но тогда молодой человек этого не делал, не возвращается с Кейпа. Но, надо отдать ему справедливость, секрет его успеха заключался не столько в нечестности, сколько в возможностях проявить инициативную энергию в неиспользуемых районах. Кроме того, ему не нужно было соблюдать приличия, и он опустился до черной работы и трудился так долго и ужасно, что, вероятно, заработал бы дома столько же денег, если бы у него хватило смелости. Как бы то ни было, деньги были, и, вооруженный ими, молодой человек буквально отплыл в Англию, к дому и красоте, вернув себе отброшенный аристократизм с несколькими дополнительными слоями высокомерия. Хорошенькие еврейки, разодетые в свои самые красивые наряды, поспешили, образно говоря, в порт, чтобы поприветствовать странника; ибо они знали, что именно из них он сделает свой выбор. У него было несколько разновидностей, отмеченных финансовыми шифрами, но независимо от того, женился ли он на своем старом месте или занимал более высокую ступеньку, он всегда был верен сектантским традициям расы, и это происходило не столько из религиозных побуждений, сколько из наследственного инстинкта. Как и молодой человек во фраке, он считал, что у девушки-христианки холодное сердце и невеселый темперамент., как он выразился, что все идиши девушки обладали той теплотой и шиком, которые среди христиан были неотъемлемым правом нескольких актрис и артисток мюзик-холла - сами, вероятно, еврейки! И о театральных вещах этот молодой человек говорил как человек, обладающий авторитетом. Возможно, хотя он едва ли осознавал это, в основе его отвращения лежала уверенность в том, что христианская девушка не умеет жарить рыбу. Она могла быть восхитительна для флирта всех степеней, но не была создана для того, чтобы сделать его навсегда счастливым. Таково было представление, которое Ханна составила о молодом человеке с Кейпа. Этот последний представитель рода был привлекателен в придачу. Нельзя было отрицать, что он был хорошо сложен, с красивой головой и красивыми усами. Одна только приятная внешность свидетельствовала о наглости и тщеславии, но, подкрепленный вышеупомянутым кошельком ...! Она отвернула голову и с большим интересом уставилась на эволюции "Улан".

"В этом наборе есть несколько симпатичных девушек", - восхищенно заметил он. Очевидно, молодой человек не собирался уходить.

Ханна почувствовала сильное раздражение. "Да", - сказала она резко, - "что бы вы хотели?"

"Мне бы не хотелось проводить оскорбительные различия", - ответил он с легким смешком.

"Отвратительный педант!" - подумала Ханна. "Он на самом деле не видит, что я сижу на нем верхом!" Вслух она сказала: "Нет? Но ты не можешь жениться на них всех".

"Почему я должен жениться на ком-либо?" спросил он тем же легким тоном, хотя в нем слышался оттенок удивления.

"Разве вы вернулись в Англию не за женой? Большинство молодых людей возвращаются, когда им не удается вывезти жену в Африку".

Он рассмеялся с неподдельным удовольствием и попытался уловить ответный блеск в ее глазах, но она отвела их в сторону. Они стояли спиной к стене, и он мог видеть только профиль и отметить изящную посадку головы на шее теплого цвета, которая выделялась на фоне белого лифа. Откровенный звон его смеха смешался с веселым звоном пятой фигуры-

"Что ж, боюсь, я буду исключением", - сказал он.

"Возможно, ты считаешь, что никто не достаточно хорош", - не удержалась она от замечания.

"О! Почему вы так думаете?"

"Возможно, вы уже женаты".

"О нет, я не такой", - искренне сказал он. "Ты тоже не такой, не так ли?"

"Я?" - спросила она; затем, с едва заметной паузой, ответила: "Конечно, я такая".

Мысль о том, чтобы выдать себя за замужнюю женщину, которой она теоретически была, внезапно пришла ей в голову и непреодолимо пробудила в ней чувство юмора. Воспоминание о том, что природа кольца на ее пальце была скрыта перчаткой, доставило ей дополнительное удовольствие.

"О!" - вот и все, что он сказал. "Я не совсем расслышал ваше имя".

"Я не расслышала твоих слов", - уклончиво ответила она.

"Дэвид Брэндон", - с готовностью представился он.

"Красивое имя", - сказала она, с улыбкой поворачиваясь к нему. Бесконечные возможности подшутить над ним, скрытые в этой шутке, очень потеплили ее отношение к нему. "Как жаль, что я упустил свой шанс получить это".

Это был первый раз, когда она улыбнулась, и ему понравилась игра света в изгибах ее рта, среди теней на нежной смуглой коже, в черной глубине глаз.

"Как мне не повезло!" - сказал он, улыбаясь в ответ.

"О да, конечно!" - сказала она, слегка тряхнув головой. "Сейчас это говорить не опасно".

"Мне было бы все равно, даже если бы это было так".

"Легко пригладить змею, когда у нее обнажены клыки", - рассмеялась она в ответ.

"Какое необычное сравнение!" - воскликнул он. "Но куда идут все люди? Надеюсь, это еще не все закончилось".

"Зачем, зачем ты хочешь остаться? Ты не танцуешь".

"Вот в чем причина. Если только я не потанцую с тобой".

"И тогда вы захотели бы уехать?" она вспыхнула с притворным негодованием.

"Я вижу, вы слишком проницательны для меня", - мрачно сказал он. "Грубость среди буров делает человека немного скучным в комплиментах".

"Действительно, скучно!" - сказала Ханна, выпрямляясь с предельной серьезностью. "Я думаю, ты более любезен, чем имеешь право быть по отношению к замужней женщине".

Его лицо вытянулось. "О, я ничего такого не имел в виду", - сказал он извиняющимся тоном.

"Я так и думала", - парировала Ханна.

Бедняга покраснел и смутился еще больше, чем когда-либо. Теперь Ханна прониклась к нему сочувствием, настолько она была довольна униженным состоянием, в которое довела молодого человека с Кейпа.

"Что ж, я прощаюсь", - неловко сказал он. "Полагаю, я не должен просить пригласить вас на ужин. Осмелюсь предположить, что ваш муж захочет такой привилегии".

"Осмелюсь сказать", - ответила Ханна, улыбаясь. "Хотя мужья не всегда ценят свои привилегии".

"Я буду рад, если у вас этого не произойдет", - вырвалось у него.

"Спасибо вам за ваши добрые пожелания моего семейного счастья", - сурово сказала она.

"О, почему вы неправильно истолковываете все, что я говорю?" он умолял. "Вы, должно быть, считаете меня ужасным Шлемилем, раз я так часто вмешиваюсь в это. Во всяком случае, я надеюсь, что где-нибудь снова встречу вас".

"Мир очень мал", - напомнила она ему.

"Хотел бы я знать вашего мужа", - печально сказал он.

"Почему?" - невинно спросила Ханна.

"Потому что я мог навестить его", - ответил он, улыбаясь.

"Ну, ты же его знаешь", - не удержалась она от слов.

"Знаю ли я? Кто это? Не думаю, что знаю", - воскликнул он.

"Ну, учитывая, что он познакомил тебя со мной!"

"Сэм!" - испуганно воскликнул Дэвид.

"Да".

"Но..." - сказал Дэвид, наполовину недоверчиво, наполовину удивленно. Он, конечно, никогда не верил, что Сэму хватило мудрости выбрать или заслуг заслужить такую жену.

"Но что?" - спросила Ханна с очаровательной наивностью .

"Он сказал... я... я... по крайней мере, я думаю, что он сказал... я... я... понял, что он представил меня мисс Соломон как свою предполагаемую жену".

Соломоном звали первого мужа Малки, а значит, и Лию.

"Совершенно верно", - просто сказала Ханна.

"Тогда... что...как?" - пробормотал он, заикаясь.

"Она была его предполагаемой женой", - объяснила Ханна, как будто говорила самую естественную вещь в мире. "До того, как он женился на мне, ты знаешь".

"Я... я прошу прощения, если мне показалось, что я сомневаюсь в вас. Я действительно думал, что вы шутите".

"Почему, что заставило вас так подумать?"

"Ну", - выпалил он. "Он не упоминал, что был женат, и видеть, как он все это время танцевал с ней ..."

"Полагаю, он считает, что обязан уделить ей немного внимания", - равнодушно сказала Ханна. "Вероятно, в качестве компенсации. Я нисколько не удивлюсь, если он пригласит ее поужинать вместо меня".

"Вот он, пробирается к буфету. Да, он держит ее под руку".

"Ты говоришь так, как будто она была его филактериями", - сказала Ханна, улыбаясь. "Было бы жаль их беспокоить. Так что, если хочешь, можешь взять меня под руку, как ты выразился."

Лицо молодого человека озарилось радостью, тем более что это было неожиданно.

"Я очень рад, что у меня на руке такие филактерии, как вы выразились", - ответил он. "Думаю, я был бы намного веселее, если бы мои филактерии были такими".

"Вы что, не фрумы?" - спросила она, когда они присоединились к процессии голодающих, в которой она заметила Бесси Шугармен под руку с Дэниелом Хайамсом.

"Нет, я обычный неверный", - ответил он. "Что касается филактерий, я почти забыл, как их раскладывать".

"Это плохо", - признала она, хотя по тону он не мог понять ее собственную точку зрения.

"Что ж, все остальные такие же плохие", - весело сказал он. "Похоже, все старое благочестие рушится. Сегодня Пурим, но многие ли из нас слышали... как вы это называете?-чтение Мегиллы? Сегодня вечером здесь действительно есть священник с непокрытой головой. И я хотел бы знать, многие ли из нас собираются вымыть руки перед ужином или беншем после него. Ну, это все, чего можно ожидать, если еда кошерная, а на тарелках нет сэндвичей с ветчиной. Господи! как бы мой старый папа, упокой Господь его душу, пришел в ужас от такой вечеринки, как эта!"

"Да, удивительно, как евреи стыдятся своей религии вне синагоги!" - задумчиво произнесла Ханна. "Мой отец, если бы он был здесь, надел бы шляпу после ужина и бенш , хотя в комнате не было ни одного мужчины, который последовал бы его примеру".

"И я должен восхищаться им за это, - искренне сказал Дэвид, - хотя, признаюсь, мне самому не следовало бы следовать его примеру. Полагаю, он представитель старой школы".

"Это реб Шемуэль", - с достоинством сказала Ханна.

"О, в самом деле!" он воскликнул не без удивления: "Я хорошо его знаю. Он благословлял меня, когда я был мальчиком, и это обходилось ему в полпенни за раз. Такой веселый парень!"

"Я так рада, что вы так думаете", - сказала Ханна, покраснев от удовольствия.

"Конечно, хочу. К нему все еще приходят все эти зеленщики, чтобы задавать ему вопросы?"

"О, да. Их набожность такая же, как всегда".

"Они бедны", - заметил Дэвид. "Всегда те, кто беднее мирскими благами, богаче религией".

"Ну, разве это не компенсация?" ответила Ханна с легким вздохом. "Но, с точки зрения моего отца, правда скорее в том, что те, у кого больше всего финансовых трудностей, больше всего трудностей религиозных".

"Ах, я полагаю, они приходят к твоему отцу не только за первым, но и за вторым".

"Отец очень хороший", - просто сказала она.

К этому времени они раздобыли что-нибудь поесть, и примерно на минуту диалог стал чисто диетическим.

"Знаете, - сказал он во время ужина, - я чувствую, что мне не следовало говорить вам, какой я порочный человек? Здесь я тоже приложил руку".

"Нет, почему?"

"Потому что ты дочь реб Шемуэля".

"О, что за чушь! Мне нравится слушать, как люди высказывают свое мнение. Кроме того, вы не должны воображать, что я такой же тупица, как мой отец".

"Мне это не нравится. Не совсем", - засмеялся он. "Я знаю, что есть какой-то благословенный старый закон или что-то в этом роде, по которому у женщин нет таких же шансов отличиться, как у мужчин. Я смутно припоминаю, что читала молитву, благодаря Бога за то, что он не создал меня женщиной."

"Ах, это, должно быть, было очень давно", - лукаво сказала она.

"Да, когда я был мальчиком", - признался он. Затем странность преждевременного дня благодарения поразила их обоих, и они рассмеялись.

"Для вас приготовлена другая форма, не так ли?" - сказал он.

"Да, я должен благодарить Бога за то, что он создал меня в соответствии со Своей волей".

"Ты, кажется, недовольна всем этим", - сказал он, пораженный чем-то в том, как она это сказала.

"Как женщина может быть удовлетворена?" спросила она, откровенно глядя на меня. "У нее нет права голоса в своей судьбе. Она должна закрыть глаза, открыть рот и проглотить то, что Богу будет угодно ей послать".

"Хорошо, закрой глаза", - сказал он и, прикрыв их рукой, дал ей лакомый кусочек и вернул разговор на более легкомысленный уровень.

"Вы не должны этого делать", - сказала она. "Предположим, что мой муж увидит вас".

"О, черт возьми!" - сказал он. "Я не знаю, почему это так, но, кажется, я не осознаю, что вы замужняя женщина".

"Неужели я так плохо играю свою роль?"

"Это часть?" - Что? - нетерпеливо воскликнул он.

Она покачала головой. Его лицо снова вытянулось. Она не могла не заметить перемены.

"Нет, это суровая реальность", - сказала она. "Я бы хотела, чтобы это было не так".

Это показалось смелым признанием, но его было легко понять. Сэм был его школьным товарищем, и Дэвид был невысокого мнения о нем. Он на мгновение замолчал.

"Вы несчастливы?" мягко спросил он.

"Не в моем браке".

"Сэм, должно быть, настоящая скотина!" он возмущенно воскликнул. "Он не знает, как с вами обращаться. Ему следовало бы дать по голове за то, как он обращается с этой толстой штукой в красном ".

"О, не задавите ее", - сказала Ханна, изо всех сил пытаясь подавить свои эмоции, которые были вызваны не только смехом. "Она моя самая близкая подруга".

"Они всегда такие", - пророчески сказал Дэвид. "Но как получилось, что ты вышла за него замуж?"

"Несчастный случай", - сказала она равнодушно.

"Несчастный случай!" - повторил он, открыв глаза.

"Ах, ладно, это не имеет значения", - сказала Ханна, задумчиво отправляя в рот ложку с печеньем. "Завтра я с ним разведусь. Будь осторожен! Ты чуть не разбил эту тарелку."

Дэвид уставился на нее, открыв рот.

"Собираетесь развестись с ним завтра?"

"Да, есть ли в этом что-нибудь странное?"

"О", - сказал он, после того как целую минуту смотрел на ее бесстрастное лицо. "Теперь я уверен, что ты все это время смеялась надо мной".

"Мой дорогой мистер Брэндон, почему вы продолжаете выставлять меня лжецом?"

Он был вынужден снова извиниться и стал таким образцом растерянности и смущения, что серьезность Ханны наконец рассеялась, и ее веселый смех смешался со звоном тарелок и гулом голосов.

"Я должна сжалиться над вами и просветить вас, - сказала она, - но пообещайте мне, что дальше этого дело не пойдет. Об этом знает только наш узкий круг, и я не хочу быть посмешищем для всего Переулка ".

"Конечно, я обещаю", - с готовностью сказал он.

Она придержала его любопытство в режиме qui vive, чтобы подольше поразвлечься, но в конце концов рассказала ему все под частые возгласы удивления.

"Ну, я никогда!" - сказал он, когда все закончилось. "Представьте себе религию, в которой исповедуют только два процента. люди, которые ее исповедуют, когда-либо слышали о ее законах. Я полагаю, мы настолько смешались с англичанами, что нам и в голову не приходит, что у нас есть свои брачные законы - как у шотландцев. В любом случае, я действительно рад и поздравляю вас ".

"На чем?"

"О том, что на самом деле я не замужем за Сэмом".

"Что ж, должен сказать, ты его хороший друг. Могу тебе сказать, что я себя не поздравляю".

"Ты не веришь?" сказал он разочарованным тоном.

Она молча покачала головой.

"Почему нет?" с тревогой спросил он.

"Ну, по правде говоря, этот принудительный брак был моим единственным шансом заполучить мужа, который не был бы набожным. Не смотри так озадаченно. Я не был шокирован вашей порочностью - вы не должны быть шокированы моей. Вы знаете, в нашем доме так много религии, что я подумал, что если я когда-нибудь женюсь, то хотел бы перемен. "

"Ha! ha! ha! Значит, вы такие же, как и все мы. Что ж, с вашей стороны смело признать это."

"Не замечайте этого. Слава Богу, моя жизнь не зависит от религии. Я знаю, отец святой, но он проглатывает все, что видит в своих книгах, точно так же, как он проглатывает все, что мы с мамой кладем ему на тарелку, и, несмотря на все это... - Она собиралась упомянуть недостатки Леви, но вовремя сдержалась. Она не имела права раскрывать ничью душу, кроме своей собственной, и она не знала, зачем она это делает.

"Но ты же не хочешь сказать, что твой отец запретил бы тебе выходить замуж за человека, который тебе дорог, только потому, что он не был фрумом?"

"Я уверен, что он бы так и сделал".

"Но это было бы жестоко".

"Он бы так не подумал. Он бы подумал, что спасает мою душу, и вы должны помнить, что он не может представить, чтобы кто-то, кого научили видеть ее красоту, не любил ярмо Закона. Он лучший отец в мире, но когда дело касается религии, самые добросердечные представители человечества могут стать твердыми как камень. Вы не знаете моего отца так, как знаю его я. Но, кроме этого, я бы сама не вышла замуж за человека, который может повредить положению моего отца. Я должна была бы содержать кошерный дом, или посмотрите, что бы люди говорили!"

"А ты бы так не поступил, если бы у тебя был свой путь?"

"Я не знаю, что бы я сделал. Это так невозможно, мысль о том, что я буду поступать по-своему. Я думаю, мне, наверное, стоит пойти переодеться, я так устала - так устала от этой вечной церемонии. Вечно мою тарелки. Осмелюсь сказать, что все это для нашего блага, но я так устала ".

"О, я не вижу особых трудностей в отношении кошерных продуктов . Я сам всегда ем кошерное мясо, когда могу его достать, при условии, что оно не такое ужасно жесткое, каким кажется. Конечно, абсурдно ожидать, что человек обойдется без мяса, когда он путешествует по стране, только потому, что оно не было убито ножом вместо шестового топора. Кроме того, разве мы не знаем достаточно хорошо, что люди, которые наиболее разборчивы в такого рода вещах, не возражают против мошенничества, поджога своих домов и всевозможных мерзостей? Я ни за что на свете не стал бы христианином, но мне бы хотелось, чтобы в нашу религию было привнесено немного больше здравого смысла; она должна быть более современной. Если я когда-нибудь женюсь, я бы хотел, чтобы моей женой была девушка, которая не хотела бы сохранять ничего, кроме высших принципов иудаизма. Заметьте, не из лени, а по убеждению."

Дэвид внезапно остановился, удивленный собственными чувствами, о которых он узнал впервые. Какими бы смутными они ни были, он не мог честно обвинить себя в том, что когда-либо размышлял о "высших сторонах иудаизма" или даже о религиозных убеждениях, помимо расовых аспектов своей будущей жены. Могло ли быть так, что серьезность Ханны заразила его?

"О, тогда ты бы женился на еврейке!" - сказала Ханна.

"О, конечно", - сказал он в изумлении. Затем, когда он посмотрел на ее красивое, серьезное лицо, забавное воспоминание о том, что она уже была замужем, вызвало у него своего рода шок, не совсем комичный. Последовала минута молчания, каждый размышлял о своем. Затем Дэвид закончил, как будто перерыва и не было, многоточием: "А ты бы не стал?"

Ханна пожала плечами и приподняла брови жестом, которому недоставало ее обычной грации.

"Нет, если бы мне нужно было только ублажать себя", - добавила она.

"О, перестань! Не говори так", - встревоженно сказал он. "Я не верю, что смешанные браки являются успешными. На самом деле, я не верю. Кроме того, посмотри на скандал!"

Она снова пожала плечами, на этот раз вызывающе.

"Я не думаю, что когда-нибудь выйду замуж", - сказала она. "Я никогда не смогла бы выйти замуж за человека, которого одобрил бы отец, чтобы христианин был не хуже образованного еврея".

Дэвид не совсем понял предложение; он пытался понять, когда Сэм и Лия передавали их. Сэм подмигнул в дружеской, хотя и не очень изысканной манере.

"Я вижу, вы двое неплохо ладите". сказал он.

"Боже милостивый!" - воскликнула Ханна, краснея. "Все возвращаются. Они будут считать нас жадными. Какие же мы дураки, что затеяли такой серьезный разговор на балу."

"Это было серьезно?" спросил Дэвид с задумчивым видом. "Ну, я никогда в жизни так не наслаждался разговором".

"Ты имеешь в виду ужин", - беспечно уточнила Ханна.

"Ну, и то, и другое. Это твоя вина, что мы не ведем себя более подобающим образом".

"Что вы имеете в виду?"

"Вы не будете танцевать".

"А ты этого хочешь?"

"Скорее".

"Я думал, ты боишься всех этих щеголей".

"Ужин придал мне смелости".

"О, очень хорошо, если ты хочешь, то есть умеешь ли ты действительно танцевать вальс".

"Испытай меня, только ты должен учитывать, что у меня нет практики. Могу тебе сказать, что в Кейпе у меня было не так уж много танцев".

"Плащ!" Ханна услышала эти слова без своей обычной гримасы. Она легонько положила руку ему на плечо, он обнял ее за талию, и они отдались опьянению медленной, чувственной музыкой.

ГЛАВА XII. СЫНЫ ЗАВЕТА.

"Сыны Завета" не посылали своих представителей на клубные балы, не любили ни вальсов, ни фраков и предпочитали смерть объятиям незнакомой танцующей женщины. Это была община, президентом которой был мистер Белькович, и их синагога располагалась на первом этаже дома № 1 по Роял-стрит - две большие комнаты, объединенные в одну, а задняя часть отгорожена для женщин в париках и с тяжелыми подбородками, которые не могли сидеть с мужчинами, чтобы те не отвлекали их мысли от духовных дел. Его мебелью были голые скамейки, приподнятый помост с письменным столом в центр и деревянный занавешенный ковчег в конце, содержащий два пергаментных свитка Закона, каждый с серебряной указкой, серебряными колокольчиками и гранатами. Свитки были в рукописи, поскольку печатный станок еще ни разу не запятнал святость синагогальных изданий Пятикнижия. Комната плохо проветривалась, и то немногое, что там было, обычно поглощалось жадной компанией восковых свечей, больших и маленьких, зажженных в медных подсвечниках. Из заднего окна был виден двор и примыкающие к нему коровники, и "мычание" смешивалось со страстными мольбами верующих, которые приходил сюда два-три раза в день, чтобы постучать в небесные врата и послушать проповеди, скорее экзегетические, чем этические. Они приходили, в основном в своей повседневной одежде и в грязи, и грохотали, и ревели, и хором читали молитвы с таким рвением, что сотрясались оконные стекла, и никогда не было недостатка в миньяне - конгрегационном кворуме из десяти человек. В Вест-Энде синагоги построены на средства бедных миньянцев или профессиональных прихожан; в Ист-Энде комнаты оборудованы для молитвы. Эта синагога была роскошью, которой могли похвастаться многие из ее сыновей. Это была их салон и их лекционный зал. Он знакомил их не только с религией, но и с искусством и литературой, политикой и общественными развлечениями. Это был их дом, так же как и дом Всевышнего, и иногда они были с Ним фамильярны и даже немного вульгарны. Это было место, где они могли сидеть в своих тапочках, метафорически, конечно; потому что, хотя они часто делали это буквально, это было из почтения, а не непринужденно. Они наслаждались этимИх школа; они кричали, прыгали, трясли руками и пели, они причитали и стонали; они сжимали кулаки и били себя в грудь, и не в последнюю очередь они были счастливы, когда плакали. Существует апокрифический анекдот о том, как один из них брал понюшку табаку, когда "Признание" неожиданно застало его врасплох.

"Мы вторглись на чужую территорию", - машинально причитал он, судорожно засовывая нюхательный табак за пазуху и ударяя себя по носу сжатым кулаком.

Они молились метафизике, акростихам, ангелологии, каббале, истории, экзегетике, талмудическим спорам, меню, рецептам, предписаниям священников, каноническим книгам, псалмам, любовным стихам, непереваренной мешанине возвышенных и сомнительных чувств, общественных и эгоистических устремлений высшего порядка. Это была замечательная литургия, столь же гротескная, сколь и красивая - как старый собор во всех стилях архитектуры, заполненный потрепанными предметами старины и витринами, заросший мхом и лишайником - разнородная смесь исторических пластов всех периодов, в которых сверкали жемчужины поэзии, пафоса и духовного пыла и окаменели жалкие свидетельства древних преследований. И способ молиться этим вещам был одинаково сложным и неотесанным, в равной степени рабом традиции; здесь вставание, там поклон, теперь три шага назад, а теперь ударение в грудь, этот фрагмент для прихожан, а тот для священника, варианты страницы, слова, слога, даже гласной, готовые к любым возможным непредвиденным обстоятельствам. Их религиозное сознание было в значительной степени музыкальной шкатулкой - трепетание бараньего рога, каденция псалмов, ликование праздника "Аминь" и трезвость будничного "Аминь", песенные мелодии и Пятидесятница, минорные тональности Искупления и веселые рапсодии Ликования, простое пение Закона и более витиеватые интонации Пророков - все это было известно и любимо и было гораздо важнее, чем смысл всего этого или его отношение к их реальной жизни; ибо страница за страницей отбарабанивались со скоростью, с которой не могли справиться автоматы. Но если они не всегда знали, что говорят, они всегда имели в виду именно это. Если бы служба была более понятной, она была бы менее эмоциональной и назидательной. Не было такого чувства, каким бы непонятным оно ни было, за которое они не были бы готовы умереть или проклинать.

"Весь Израиль - братья", и действительно, в этих "Сынах Завета" была странная античная клановость, которая в современном мире, где встречаются концы веков, является социализмом. Они молились друг за друга, пока были живы, навещали друг друга у постели больного, хоронили друг друга, когда умирали. Никакие корыстные руки не выливали яичные желтки на их мертвые лица и не заворачивали их трупы в молитвенные платки. За больных или попавших в беду не служили заказных месс, поскольку службы "Сынов Завета" с пением псалмов всегда были доступны для обращения к Небесам, несмотря на то, что их брат был арестован за скупку краденых товаров, эта услуга могла быть приглашением Провиденса усугубить уголовное преступление. У них тоже были свои небольшие благотворительные организации - Общество субботних трапез и Общество брачных пожертвований для покупки палочек бедным парам, - и когда из Польши приехал бедный соотечественник, один из них поселил его, другой приютил, а третий научил ремеслу. Странная экзотика в стране прозы, несущая с собой по мощеным магистралям Лондона запах континентальных гетто и несущая в их глазах, сквозь всю проницательность их взглядов, сквозит вечный мистицизм Востока, где родился Бог! Разносчики и коробейники, портные и производители сигар, сапожники и скорняки, стекольщики и шапочники - такова была в целом их жизнь. Много молиться и долго работать, понемногу просить милостыню и немного жульничать, есть не слишком много и "пить" совсем мало, рожать годовалых детей от целомудренных жен (полгода им это запрещалось) и воспитывать их не слишком хорошо, изучать Закон и Пророков и чтить раввинскую традицию и хаос комментариев, разъясняющих ее, учиться унижаются перед "Жизнью человека" и "Приготовленным столом" Джозефа Кэма, как будто авторы руководили созданием земли, носят филактерии и бахрому, держат бороду небритой, а кончики волос нестрижеными, не знают работы в субботу и отдыха в будний день. Это был ряд повторяющихся вех, ритуальных и исторических, свидетельствовавших о близости с Богом, настолько постоянной, что они рисковали забыть о Его существовании, как о воздухе, которым дышали. Они ели опресноки на Пасху, благословляли луну и считали дни Омеры до Пятидесятницы синагога украшалась цветами в честь сбора урожая азиатских фруктов европейским народом, оторванным от сельского хозяйства; они переходили к ужасам и триумфам Нового года (с его домашней символикой яблок и меда и шествием к реке) и разгулу покаяния во время Великого Белого поста, когда они жгли длинные свечи, кружили над головами птиц и облачались в погребальные одежды, и со своих мест в синагоге наблюдали, как длинный постный день медленно переходит в сумерки, в то время как Бог был рядом. скрепляя указы о жизни и смерти; они перешли к дарохранительницам, когда разбежались по грубым будкам на задних дворах, задрапированным их простынями и покрытым зеленью, и пронесли по улицам лимоны в коробках и развевающуюся комбинацию мирта, пальмовых и ивовых ветвей, которыми они приятно шуршали в синагоге; и оттуда, к Ликованию Закона, когда они танцевали и пили ром в Доме Господнем, и готовили яичницу со сладостями для малышей, и совершили семикратный обход с двумя свитками, дополненными игрушечными флажками и детскими свечами, воткнутыми в дупло морковь; а затем снова к Посвящению с его празднованием освобождения Маккавеев и чудом неувядающего масла в Храме, и к Пуриму с его маскарадами и проклятием имени Амана стуком маленьких молотков; и так далее к Песаху. И с этими большими циклами, эпициклами малых постов и праздников, не следует упускать из виду мультиплекс, начиная с поста девятого числа Ав - рокового дня для расы, - когда они сидели на земле в саванах и оплакивали разрушение Иерусалима, до праздника Великой Осанны, когда они срывали ивовые листья с Скамейки в школе символизируют прощенные грехи, всю предыдущую ночь они провели в долгом приступе молитвы, смягчаемом кофе и пирожными; начиная с периода, когда были запрещены орехи, и заканчивая периодом, когда приветствовались браки.

И у каждого дня тоже были свои циклы исполнения религиозных обязанностей, свой всеобъемлющий и громоздкий ритуал с добавлением комментариев и традиций.

И все непредвиденные обстоятельства в жизни человека были в равной степени предусмотрены, и писания, регулирующие весь этот сложный ритуал, являются чудесным памятником терпения, благочестия и юридического гения расы - и преследований, которые отбросили ее назад к ее единственному сокровищу, Закону.

Так они жили и умерли, эти Сыны Завета, полуавтомати, сурово дисциплинированные добровольными и недобровольными лишениями, окруженные железными стенами формы и бедности, радостно перемалываемые под вечным вращающимся колесом ритуализма, добродушные к тому же и казуистичные, как все люди, религия которых во многом строится на церемониях; поскольку ритуальный закон считается наравне с моралью, и человек не так уж и плох, если выполняет три четверти своего долга.

Итак, душная комната с оплывающими свечами и ковчежечной занавеской цвета хамелеона была стержнем их бесплодной жизни. Радость пришла, чтобы принести ему благодарственное приношение и принести шестипенсовик Господу, процветание пришло в высокой шляпе, чтобы побороться за священные привилегии, а горе пришло в рваных одеждах, чтобы оплакать любимых умерших и прославить имя Вечного.

Самая бедная жизнь - это сама по себе вселенная и все, что в ней есть, и эти скромные продукты великого и ужасного прошлого, странные плоды многоцветущего векового дерева, корни которого уходят в Ханаан, а ветви осеняют землю, были тем счастливее, что не знали, что полнота жизни принадлежит не им.

А годы шли своим чередом, и дети росли, и то тут, то там у них появлялись родители.

* * * * *

Старейшины синагоги собрались на совет.

"Он больше, чем принц", - сказал Шалоттен Шаммос .

"Если бы всех Князей Земли положить на одну чашу весов, - сказал мистер Белькович, - а нашего Маггида Мозеса - на другую, он перевесил бы их всех. Он стоит сотни главных раввинов Англии, которых видели с непокрытой головой".

"От Моисея до Моисея не было никого, подобного Моисею", - сказал старый Мендель Хайамс, прерывая идиш цитатой из иврита.

"О нет", - сказал Шалоттен Шаммос , который был большим приверженцем точности, будучи, как следовало из его прозвища, церемониймейстером. "Я не могу этого признать. Посмотрите на моего брата Нахмана".

Над быком Шалоттена, принадлежащим Шаммосу, раздался всеобщий смех; пословица относится только к моисеевым.

"У него настоящий дар", - заметил Фрум Карлкаммер, задумчиво встряхивая языками пламени свои волосы. "Ибо буквы его имени имеют то же числовое значение, что и буквы великого Мозеса да Леона".

КФруму Карлкаммеру прислушивались с уважением, поскольку он был почетным членом комитета, который оплатил два места в более многочисленном собрании и молился с Сынами Завета только в особых случаях. Шалоттен Шаммос, однако, обладал противоречивым темпераментом - прирожденный инакомыслящий, поддерживаемый устойчивым сознанием превосходства английского языка, каплей горечи в президентской чашке Бельковича. Он был длинным худощавым мужчиной, который возвышался над прихожанами и был таким же высоким, как большинство из них, даже когда кланялся в знак признательности своему Создателю.

"Как ты это понял?" он спросил Карлкамера. "Мозес, конечно, получается то же самое, что и Моисей, но в то время как другая часть имени Маггида составляет семьдесят три, у да Леона получается девяносто один".

"А, это потому, что ты ничего не знаешь о гематрии", - сказал маленький Карлкаммер, презрительно глядя на сварливого великана. "Вы считаете все буквы в одной системе и забываете дать себе лицензию на удаление шифров".

В филологии хорошо известно, что все согласные взаимозаменяемы, а гласные не в счет; в гематрии любая буква может означать что угодно, и итог может быть подведен любым способом.

Карлкаммер был одной из диковинок гетто. В стране крутых людей он был самым крутым. У него был настоящий гений фанатизма. В субботу он не говорил ни на чем, кроме иврита, несмотря на все неудобства и многочисленные недопонимания, и если ему случалось нанести визит, он не выполнял "работу" по поднятию дверного молотка. Конечно, он обмотал талию носовым платком, чтобы не носить его с собой, но этот общий компромисс был характерен для Карлкамера не больше, чем его привычка носить два гигантских набора филактерий, в то время как среднее благочестие довольствовалось одним среднего размера.

На одной из стен его комнаты висел неоклеенный лоскуток в знак траура по падению Иерусалима. Он шел по улицам к синагоге, одетый в свой молитвенный платок и филактерии, и, придя, трижды постучал в дверь Божьего дома. В День Искупления он ходил в одних носках, хотя небеса обрушились, одетый в свою погребальную одежду. В этот день он оставался стоять в синагоге с 6 утра до 7 вечера, согнув свое тело под углом девяносто градусов; чтобы дать ему пространство для сгибания, он нанял два места. На Скинии, не имея земли, на которой можно было бы соорудить палатку, по причине проживания на чердаке, он проделал квадратное отверстие в потолке, закрыл его ветками, через которые проникал вольный небесный воздух, и повесил четырехугольник из простыней от крыши до пола; он принес в синагогу самый высокий Лулав пальмовых ветвях, который только можно было раздобыть, и поссорился с пиетистом-соперником за последнее место в цветочной процессии, как самый скромный и кроткий человек в Израиле - этический пьедестал, на который в равной степени претендовал. его соперником. Он настоял на том, чтобы оставить уголок у гробов всех праведно погибших. Почти каждый второй день Карлкаммера был постным, и у него было множество дополнительных церемониальных обрядов, которые не для вульгарных. По сравнению с ним Мозес Анселл и обычные "Сыны Завета" были просто язычниками. Он был человеком с поразительной искаженной ментальной активностью. Он всеядно читал среди огромных запасов литературы на иврите, был большим авторитетом в каббале, разбирался в астрономии и, еще больше, в астрологии, разбирался в финансах и мог связно рассуждать на любую тему, кроме религии. Его письма в прессу на специфически еврейские темы были самыми безнадежными, запутанными, непонятными и затяжными головоломками, когда-либо написанными, изобиловавшими цитатами на иврите из самых разнообразных, самых неуместных и наиболее несовместимых источников и пересыпанными датами рождения и смерти каждого упомянутого раввина.

Никто никогда не был известен, чтобы следовать ни одному из этих аргументов до победного конца. Они были написаны на хорошем английском языке с изменениями, внесенными несколькими необычными терминами, используемыми в значениях, о которых составители словарей и не подозревали; красивым почерком, с буквой "т" без крестиков, но увенчанными боковым росчерком, чтобы избежать появления символа христианства, и датами, приведенными в соответствии с еврейским календарем, поскольку Карлкаммер отказывался признавать христианское летоисчисление. Он сделал три копии каждого письма, и каждое было точно таким же, как другие, в каждом слове и каждой строчке. Его счет за полуночное масло, должно быть, был экстраординарным, поскольку он был бизнесменом и должен был зарабатывать себе на жизнь днем. Религия без апокалиптических видений удерживала его в пределах здравомыслия, он был спасен от предсказания конца света мистическими расчетами, но он использовал их для доказательства всего остального и горячо верил, что бесконечные значения выводятся из числового значения библейских слов, что ни один завиток в конце буквы любого слова в любом предложении не имеет сверхтонкого значения. Сложный шифр, с помощью которого Бэкон, как утверждается, написал пьесы Шекспира, был просто детской забавой по сравнению с бесконечными откровениями, которые, по убеждению Карлкамера, Божество оставило скрытыми при написании Ветхого Завета от Книги Бытия до Малахии, и вдохновили Талмуд и более священные сокровища еврейской литературы. И эти идеи не были его собственного происхождения. Его философия и религионизм были эклектичными, все элементы которых можно было найти в старых еврейских книгах: обрывки александрийской философии, неразрывно связанные с аристотелевской, платонической, мистической.

Он вел обширную переписку с учеными из других стран, и его все уважали и жалели.

"Мы пришли обсуждать цифры не по имени Маггида, а по его зарплате". Сказал мистер Белькович, который гордился своей способностью вести общественные дела.

"Я проверил финансы, - сказал Карлкаммер, - и я не вижу, как мы можем откладывать для нашего проповедника больше, чем фунт в неделю".

"Но он не удовлетворен", - сказал мистер Белькович.

"Не понимаю, почему бы ему не быть таким", - сказал Шалоттен Шаммос. "Фунт в неделю - роскошь для одинокого мужчины".

Сыны Завета не знали, что бедный чахоточный Маггид отправлял половину своего жалованья своим сестрам в Польшу, чтобы они могли откупиться от военной службы для своих мужей; также у них были смутные невысказанные идеи о том, что он не смертный, что Небеса позаботятся о его кладовой, что в худшем случае он может вернуться к Каббале и посвятить себя тайнам создания пищи.

"У меня есть жена и семья, которых я должен содержать на фунт в неделю", - проворчал Гринберг, хазан .

Помимо того, что Гринберг был Чтецом, он трубил в рог, убивал скот, делал обрезание младенцам мужского пола и давал образование детям, а также выполнял функции бидла и коллекционера. Он тратил много времени на то , чтобы не быть втянутым в противоборствующие группировки конгрегации и на равное управление между Бельковичем и Шалоттеном Шаммосом . Сыновья платили ему всего пятьдесят фунтов в год за все его хлопоты, но они справились с этим, позволив ему быть в Комитете, где в вопросе о повышении зарплаты Читателю он всегда был неэффективным меньшинством из одного. Его другая жалоба заключалась в том, что для проведения Больших фестивалей Sons временно наняли Чтеца с более тонким голосом и рекламировали его по завышенным ценам, чтобы окупить себя за счет излишков прихожан. Гринбергу не только приходилось играть вторую скрипку на этих грандиозных мероприятиях, но и повторять "Pom" в качестве своего рода музыкального сопровождения в паузах вокализации своего соперника.

"Ты не можешь сравнивать себя с Маггидом", - утешающе напомнил ему Шалоттен Шаммос. "На рынке вас сотни. Есть несколько морсо из the service, которые вы поете и вполовину не так хорошо, как ваш предшественник; ваша игра в рожок не может соперничать с игрой Фридмана с модной улицы Шевра, и вы не можете читать Закон так быстро и точно, как Прочински. Я говорил вам снова и снова, что вы путаете атмосферу Пасхи Игдаль с Новым годом точно так же. И затем ваш предварительный аккорд к исповеди в грехе - звучит "Эй, Эй, Эй, Эй, Эй, Эй, Эй, Эй, Эй" (он передразнил мелодию Гринберга), "тогда как это должно быть "Эй, Эй, Эй, Эй, Эй, Эй, Эй, Эй".

"О нет", - перебил Белькович. "Все хазаним, которых я когда-либо слышал, делают это "Эй, эй, эй".

"Ты не имеешь права говорить на эту тему, Белькович", - тепло сказал Шалоттен Шаммос. "Ты Человек Земли. Я слышал каждого великого Чазана в Европе."

"То, что было достаточно хорошо для моего отца, достаточно хорошо и для меня", - возразил Белькович. "В школе, в которую он водил меня дома, был прекрасный Хазан, и он всегда пел ее "Эй, эй, эй".

"Мне все равно, что вы слышали дома. В Англии каждый чейзан поет "Эй, эй, эй".

"Мы не можем заимствовать нашу мелодию из Англии", - с упреком сказал Карлкаммер. "Англия - загрязненная страна из-за реформаторов, которых мы были вынуждены отлучить от церкви".

"Вы хотите сказать, что мой отец был эпикурейцем?" - возмущенно спросил Белькович. "Мелодия была такой, как поет Гринберг. То, что есть нечестивые евреи, которые молятся с непокрытой головой и сидят в синагоге бок о бок с женщинами, не имеет к этому никакого отношения ".

Реформаторы не сделали ни того, ни другого, но все Гетто до единого верило, что они сделали, и было бы потворством их богохульству посетить их синагоги и посмотреть. Это был экстраординарный пример мифа, процветающего вопреки фактам, и как таковой должен быть полезен историкам, анализирующим "свидетельства современных авторов".

Спор разгорался; синагога напевала "Эйс" и "Ойс" не в унисон.

"Шах!" - сказал наконец Президент. "Положим конец, положим конец!"

"Вы видите, он знает, что я прав", - пробормотал Шалоттен Шаммос своему кругу.

"А если это так!" - вырвалось у обвиняемого Гринберга, который к этому времени уже придумал, что возразить. "И если я действительно пою Песах Игдаль вместо Нового года, разве у меня нет на то оснований, поскольку у меня нет хлеба в доме? На мою зарплату я праздную Песах круглый год."

Вылазка Чазана произвела хорошее впечатление на его аудиторию, если не на его зарплату. Чувствовалось, что у него была справедливая обида, и разговор был поспешно переведен на первоначальную тему.

"Мы не должны забывать, что Маггид собирает здесь толпы людей каждую субботу и воскресенье днем", - сказал Мендель Хайамс. "Предположим, он перейдет в Chevrah, где ему будут платить больше!"

"Нет, он этого не сделает", - сказал другой член Комитета. "Он будет помнить, что мы вывезли его из Польши".

"Да, но скоро у нас не будет места для зрителей", - сказал Белькович. "Каждый раз так много посторонних прогоняют, что я думаю, мы должны позволить половине абитуриентов насладиться первыми двумя часами проповеди, а другой половине - вторыми двумя часами".

"Нет, нет, это было бы жестоко", - сказал Карлкаммер. "Ему придется читать воскресные проповеди по крайней мере в синагоге побольше. Моя собственная школа, немецкая, будет рада предоставить ему необходимые условия ".

"Но что, если они вообще захотят взять его на более высокую зарплату?" - спросил Мендель.

"Нет, я член Комитета, я позабочусь об этом", - успокаивающе сказал Карлкаммер.

"Тогда, вы думаете, мы скажем ему, что не можем позволить себе давать ему больше?" - спросил Белькович.

Послышался ропот согласия с более слабой примесью несогласия. Предложение об отклонении заявления Маггида было поставлено на голосование и поддержано подавляющим большинством голосов.

Судьба Маггида была единственной темой, по которой Белькович и Шалоттен Шаммос пришли к согласию. Они согласились с его выдающимися достоинствами и они согласились с адекватностью его зарплаты.

"Но он такой слабый", - запротестовал Мендель Хайамс, который был в меньшинстве. "Он кашляет кровью".

"Ему следовало бы уехать на неделю в солнечное место", - сочувственно сказал Белькович.

"Да, он, безусловно, должен это иметь", - сказал Карлкаммер. "Давайте добавим как наездник, что, хотя мы не можем платить ему больше в неделю, у него должен быть недельный отпуск за городом. Шалоттен Шаммос напишет письмо Ротшильду".

Ротшильд был магическим именем в гетто; оно стояло рядом с именем Всемогущего как примиритель обид и друг бедных, и Шалоттен Шаммос зарабатывал большую часть своего дохода, отправляя ему письма. Он брал два с половиной пенса за письмо, потому что его английский словарный запас был больше, чем у любого другого писца в гетто, а его слова были такими же длинными, как и его тело. Он также заполнял печатные бланки заявлений на Суп или пасхальные лепешки и обладал артистическим чутьем на соотношение сирот и вдов и верным чутьем на вероятную продолжительность болезней.

Комитет согласился nem. con. чтобы получить отпуск на море, Шалоттен и Шаммос с чувством собственной значимости отказались от своих двух с половиной пенсов. Он немедленно составил письмо, конечно, не от имени Сынов Завета, а от имени Маггида.

Он отнес высокопарные предложения Маггиду на подпись. Он обнаружил, что Маггид ходит взад-вперед по Ройял-стрит в ожидании приговора. Маггид ходил сутулясь, что было почти постоянным поклоном, так что его длинная черная борода доставала до мешковатых колен. Его изогнутый орлиный нос стал тоньше, длинное пальто - более блестящим, взгляд - более изможденным, закрученные штопором пряди в ушах - более спутанными, а когда он заговорил, его голос стал более хриплым. Он носил свою высокую шляпу - высокий цилиндр, напоминающий побитую непогодой башенку.

Шалоттен Шаммос вкратце объяснил, что он сделал.

"Да приумножатся твои силы!" - сказал Маггид на иврите формулой благодарности.

"Нет, твое важнее", - с веселой сердечностью ответил Шалоттен Шаммос и продолжил читать письмо, пока они шли вместе, великан и согнутый вдвое волшебник.

"Но у меня нет жены и шестерых детей", - сказал Маггид , для которого одна или две фразы были вполне понятны. "Моя жена умерла, и я никогда не был благословлен кадишем" .

"Так звучит лучше", - авторитетно сказал Шалоттен Шаммос. "Ожидается, что у проповедников будут многодетные семьи, зависящие от них. Это прозвучало бы ложью, если бы я сказал правду ".

Этот аргумент пришелся Маггиду по душе, но он не совсем убедил его.

"Но они пошлют и наведут справки", - пробормотал он.

"Тогда твоя семья в Польше; ты отправляешь свои деньги туда".

"Это правда", - слабо сказал Маггид. "Но я все равно ему не нравлюсь".

"Предоставьте это мне", - внушительно сказал Шалоттен Шаммос. "Человек со стыдливым лицом не может учиться, а страстный человек не может учить. Так сказал Гиллель. Когда вы за кафедрой, я слушаю вас; когда я беру в руки перо, слушаете ли вы меня. Как гласит пословица, если бы я был раввином, город бы горел. Но если бы ты был писцом, письмо бы сгорело. Я не притворяюсь Маггидом, и ты не собирайся писать письма."

"Хорошо, но ты думаешь, это благородно?"

"Слушай, о Израиль!" - воскликнул Шалоттен Шаммос, нетерпеливо простирая ладони. "Разве я не писал писем двадцать лет?"

Маггид замолчал. Он продолжал идти в задумчивости. "И что это за место, Бернмад, куда я прошу разрешения сходить?" он поинтересовался.

"Борнмут", - поправил другой. "Это место на Южном побережье, куда отправляются все самые аристократичные чахоточные".

"Но это, должно быть, очень дорого", - испуганно сказал бедный Маггид.

"Дорого? Конечно, дорого", - напыщенно сказал Шалоттен Шаммос. "Но должны ли мы учитывать расходы, когда речь идет о вашем здоровье?"

Маггид почувствовал такую благодарность, что ему было почти стыдно спросить, можно ли там кошерно питаться, но Шалоттен Шаммос , у которого был вид толстой энциклопедии, успокоил его душу по всем пунктам.

ГЛАВА XIII. ВЕЧЕРИНКА В честь БАР-МИЦВЫ ШУГАРМЕНА.

День Бар-мицвы Эбенизера Шугармена наступил должным образом. Отныне все его грехи будут на его совести, и все радовались. К вечеру пятницы прибыло так много подарков - четыре заколки для груди, два кольца, шесть перочинных ножей, три комплекта Махзорим, или Праздничных молитвенников, и тому подобное, - что его отец очень тщательно запер дверь и посреди ночи, услышав, как по полу бегает мышь, проснулся в холодном поту, распахнул окно спальни и закричал: "Хо! Горнисты!" Но "Горнисты" не подавали никаких признаков испуга, все было тихо, и ничего украденного не было, поэтому Джонатан получил выговор от своей встревоженной жены и снова свернулся калачиком в постели.

Шугармен делал все со вкусом, и благодаря влиянию клиента церемония конфирмации прошла в "Школе Дьюка Плейзера". У Эбенезера, высокого, слабоглазого, с гладкими черными волосами, был прекрасный новый костюм из черной ткани, красивая шелковая молитвенная шаль в голубую полоску, блестящая цепочка для часов, золотое кольцо и красивый новый молитвенник с позолоченными краями, и все мальчики младше тринадцати лет решили повзрослеть и как можно скорее ответить за свои грехи. Эбенезер подошел к прочитанному регистрации с бесстрашным шаг и запел свою часть закону, не более Тремор чем было обусловлено музыкальные рулады, а потом пошел наверх, дерзкий, к матери, которая сидела наверху, в галерее, и кто дал ему громко чмокнув, который слышался в четырех углах синагоги, как если бы она была настоящей леди.

Затем был завтрак в честь Бар-мицвы, на котором Эбенезер произнес проповедь на английском и речь, написанные в открытую Шалоттеном Шаммосом , и все похвалили прекрасные чувства мальчика и прекрасный язык, на котором они были изложены. Миссис Шугармен забыла обо всех неприятностях, которые доставил ей Эбенезер, несмотря на его заверения в уважении и привязанности, и она обильно разрыдалась. Имея только один глаз, она не могла видеть того, что видел ее Джонатан, и что портило ему удовольствие от безудержной благодарности Эбенезера своим дорогим родителям за то, что они воспитали его в высоких принципах.

На завтрак были приглашены в основном закадычные друзья мужского пола, и стол был украшен печеньем, фруктами и сладостями, не относящимися к трапезе, но предназначенными для угощения менее привилегированных посетителей, таких как мистер и миссис Хайамс, которые должны были заглянуть в течение дня. Теперь почти каждый из гостей привел с собой маленького мальчика, каждый из которых стоял, как паж, за креслом своего отца.

Прежде чем приступить к трапезе с жареной рыбой, эти разносчики блюд брали из буфета лакомства, которыми были уставлены декоративные тарелки, и раздавали их своим отпрыскам. Это было единственно правильно, потому что "наш" - прерогатива детей в таких случаях. Но по ходу трапезы каждый отец время от времени, оживленно разговаривая со своим соседом, позволял своей руке машинально залезать в тарелки, а оттуда небрежно возвращаться в руку своего ребенка, который распихивал это сокровище по карманам. Шугармен беспокойно ерзал; ни один тайный приступ не ускользнул от него, и каждый укол колол его, как игла. Вскоре его душа стала прокалываться, как подушечка для булавок. Шалоттен Шаммос был одним из самых злостных нарушителей, и он прикрывал свои двусмысленные действия непрерывным потоком комплиментарных разговоров.

"Превосходная рыба, миссис Шугармен", - сказал он, ловко пряча немного миндаля за спинку стула.

"Что?" - спросила миссис Шугармен, которая плохо слышала.

"Первоклассная камбала!" - крикнул Шалоттен Шаммос, небрежно протягивая горсть изюма.

"Так и должно быть", - сказала миссис Шугармен со своим тонким звенящим акцентом. "они все были живыми на сковороде".

"А, они что, твитнули?" сказал мистер Белькович, навострив уши.

"Нет", - вмешалась Бесси. "Что вы имеете в виду?"

"Дома, в моем городе, - внушительно сказал мистер Белькович, - однажды в пятницу на сковороде зашумела рыба".

"Ну? а если предположить?" - спросил Шалоттен Шаммос, передавая инжир в конец зала, - "масло завьется".

"Ничего подобного, - сердито сказал Белькович, - Настоящий живой звук. Женщина выхватила его из кастрюли и побежала с ним к раввину. Но он не знал, что делать. К счастью, у него на Шаббат гостил странствующий Святой из далекого города Ридник, хасид, очень искусный в чумах и очищениях и способный очистить ползучую тварь по ста пятидесяти причинам. Он велел женщине завернуть рыбу в саван и как можно быстрее похоронить ее с почестями. Похороны состоялись в тот же день, и множество людей отправились торжественной процессией в сад за домом женщины и похоронили ее со всеми подобающими обрядами, а нож, которым она была порезана, был похоронен в той же могиле, поскольку был осквернен контактом с демоном. Один мужчина сказал, что ее следует сжечь, но это было абсурдно, потому что демон был бы только рад очутиться в своей родной стихии, но чтобы сатана больше не упрекал женщину, ему заткнули рот пеплом из печи. Не было времени получить землю Палестины, которая полностью сокрушила бы демона."

"Женщина, должно быть, совершила какую-то авиахиду ", - сказал Карлкаммер.

"Правдивая история!" - иронично сказал Шалоттен Шаммос. "Эта история ходит по Варшаве уже год".

"Это произошло, когда я был мальчиком", - с негодованием подтвердил Белькович. "Я помню это довольно хорошо. Некоторые люди объяснили это благоприятно. Другие придерживались мнения, что душа торговца рыбой переселилась в рыбу, и это мнение подтверждалось смертью торговца рыбой за несколько дней до этого. И раввин все еще жив, чтобы доказать это - да продолжает сиять его свет, - хотя они пишут, что он потерял память ".

Шалоттен Шаммос скептически передал грушу своему сыну. Старый Габриэль Гамбург, ученый, с сочувствием пришел на помощь рассказчику.

"Раввин Соломон Маймон, - сказал он, - оставил запись о том, что был свидетелем аналогичных похорон в Позене".

"Хорошо, что она это похоронила", - сказал Карлкаммер. "Это было искуплением для ребенка и спасло ему жизнь".

Шалоттен Шаммос откровенно рассмеялся.

"Ах, не смейтесь", - сказала миссис Белькович. "Или вы могли бы смеяться с кровью. Я родилась с неправильно подобранными ногами не за свои грехи".

"Я не могу не смеяться, когда слышу о божьих дураках, хоронящих рыбу где угодно, только не у себя в желудке", - сказал Шалоттен Шаммос, унося бразильский орех в тыл, где его быстро отнял Соломон Анселл, который прокрался без приглашения и вытеснил другого мальчика с его выгодной позиции.

Разговор становился все более жарким; Брекелофф сменил тему.

"Моя сестра вышла замуж за человека, который не умеет играть в карты", - мрачно сказал он.

"Как ей повезло", - ответили несколько голосов.

"Нет, это просто ей не повезло", - возразил он. "Потому что он будет играть".

Раздался взрыв смеха, а затем компания вспомнила, что Брекелофф был Бадчаном или шутом.

"Да ведь муж вашей сестры - великолепный игрок", - вспомнил Шугармен, и компания снова рассмеялась.

"Да", - сказал Брекелофф. "Но он не дает мне шанса проиграть ему сейчас, у него такой заносчивый Котзон. Он ходит в школу Дьюка Плейзера и приходит туда очень поздно, и когда вы спрашиваете его, где он родился, он забывает, что был Пуллэком, и говорит, что стал "из-за Берлина".

Эти штрихи истинной сатиры вызвали еще больше веселья и стоили печенья Соломону Анселлу , вайсу , сыну Шалоттена Шаммоса .

Среди безобидных гостей были старый Габриэль Гамбург, ученый, и молодой Джозеф Стрелицки, студент, которые сидели вместе. Слева от несколько потрепанного Стрелицкого за кофейником восседала хорошенькая Бесси в голубом шелковом платье. Никто не знал, откуда Бесси украла свою привлекательность: вероятно, какая-то отдаленная предка! Бесси была во всех отношениях самым приятным членом семьи, унаследовав часть мозгов своего отца, но мудро унаследовав все остальное от этой далекой предки.

Габриэль Гамбург и Джозеф Стрелицки оба какое-то время состояли в родстве с домом № 1 по Роял-стрит, но почти не обменялись ни словом, и их встреча за этим завтраком показала, что они такие большие незнакомцы, как будто никогда не видели друг друга. Стрелицки приехал, потому что жил с Шугарменами, а Гамбург приехал, потому что иногда консультировался с Джонатаном Шугарменом по поводу отрывка из Талмуда. Шугармен был знаком с устными традициями цепочки раввинов, подобно актеру, который знает все "дела", разработанные его предшественниками, и даже такой ученый, как Гамбург, нашел его иногда и случайно проливающие свет. Несмотря на это, рыжие волосы Карлкаммера были огненным столбом в непроходимой глуши еврейской литературы. Габриэль Гамбург был могущественным ученым, который терпел все ради любви к знаниям и ради шести человек в Европе, которые следили за его работой и извлекали выгоду из ее результатов. Поистине, подходящая аудитория, хотя и немногочисленная. Но такова судьба великих ученых, чьи читатели распространены по всем странам реже, чем монархи. Одна за другой Гамбург сталкивался с бесчисленными проблемами еврейской литературной истории, устанавливая даты и авторов, разрушая Книги Библии разбиты на составные части, то заполняющие многовековой промежуток между двумя половинами одной и той же главы, то проливающие свет новых теорий на развитие еврейского богословия. Он жил на Роял-стрит и у Британского музея, потому что большую часть времени проводил, роясь в фолиантах и рукописях, и ему ничего не требовалось, кроме маленькой задней спальни за Анселлами, набитой заплесневелыми книгами. Никто (кто был кем угодно) не слышал о нем в Англии, и он продолжал работать, не обремененный покровительством или полным желудком. Само Гетто мало что знало о нем, потому что было очень мало людей, общение с которыми приносило ему удовлетворение. Он не был "ортодоксальным" по вере, хотя в высшей степени ортодоксальным на практике - чего и требует гетто - не из лицемерия, а из древнего предрассудка. Ученость не уменьшила его человечности, потому что он обладал щедрым запасом юмора и мягкой сатирической игры и любил своих соседей за их глупость и ограниченность. В отличие от Спинозы, он также не делал ничего особенного, чтобы донести до них свои неортодоксальные взгляды, довольствуясь пониманием толпы, а не тем, чтобы быть неправильно понятым ею. Он знал, что большая душа включает в себя меньшее и что меньшее никогда не может ограничить большее. Те деньги, которые были необходимы для финансирования исследований, он зарабатывал, переписывая тексты и выискивая ссылки для многочисленных ученых и священнослужителей, которые наводняют Музей и не дают простора широкому читателю. Лично он был маленьким, сгорбленным и щуплым. Внешне более понятный Джозеф Стрелицки на самом деле был более глубокой загадкой, чем Габриэль Гамбург. Было известно, что он недавно прибыл на английскую землю, но бегло говорил по-английски. Днем он учился в Еврейском колледже и готовился к экзаменам в Лондонском университете. Никто из других студентов не знал, где он жил, и ничего о его прошлом. Существовало смутное представление о том, что он был единственным ребенком, чьи родители были доведены до нищеты и смерти преследованиями в России, но кто запустил это, никто не знал. Его глаза были печальными и серьезными, локон волос цвета воронова крыла падал на высокий лоб; его одежда была поношенной и местами заштопанной его собственной рукой. Помимо принятия дара образования из рук мертвецов, он не хотел принимать никакой помощи. В нескольких отчетливых случаях доброжелатели обращались к волшебному имени Ротшильд от его имени, и через аллею раздающих милостыню оно отвечало своей вечной, неиссякаемой, беспрекословной щедростью по отношению к студентам. Но Джозеф Стрелицки всегда спокойно возвращал эти подарки. Он зарабатывал достаточно, чтобы существовать, рекламируя по вечерам сигарную фирму. По улицам он ходил с плотно сжатыми губами, мечтая неизвестно о чем.

И все же были моменты, когда его плотно сжатые губы сами собой разжимались, и он глубоко вдыхал даже воздух Гетто с огромным удовлетворением человека, познавшего удушье. "Здесь можно дышать", - казалось, говорил он. Атмосфера, не запятнанная шпионами, продажными чиновниками и насмешливыми солдатами, казалась свежей и приятной. Здесь почва была стабильной, не заминированной со всех сторон; никакие произвольные указы - настоящий дамоклов меч - не нависали над головой и не затемняли солнечный свет. В такой стране, где вера была свободной, а действия ничем не стеснены, простая жизнь была экстазом, когда на человека приходили воспоминания , и поэтому Джозеф Стрелицки иногда запрокидывал голову и вдыхал свободу. Сладострастие ощущений не может быть познано прирожденными свободными людьми.

Когда отца Джозефа Стрелицкого отправили в Сибирь, он взял с собой своего девятилетнего мальчика в нарушение закона, запрещающего ссыльным брать с собой детей старше пяти лет. Полицейские власти, однако, не возражали и разрешили Джозефу посещать государственную школу в Канске Енисейской области, где проживала семья Стрелицких. Примерно через год власти Енисейска разрешили семье проживать в Енисейске, и Иосиф, продемонстрировав блестящие способности, был помещен в Енисейскую гимназию. Почти три года мальчик учился здесь, поражая гимназию своими экстраординарными способностями, как вдруг правительственные власти приказали мальчику немедленно вернуться "туда, где он родился". Напрасно директора гимназии, покоренные талантом бедного мальчика и его энтузиазмом к учебе, обращались с петицией к правительству. Властям Енисейска снова было приказано исключить его. Отсрочки предоставлено не было, и тринадцатилетнего мальчика отправили в Соколк при правительстве Гродно на другом конце Европейской России, где он был совершенно один в мире. Прежде чем ему исполнилось шестнадцать, он сбежал в Англию, его душа была заклеймена ужасными воспоминаниями, а одиночество придало ей суровую силу.

У Шугармена он говорил мало, да и то в основном с отцом на школьные темы. После еды он быстро удалялся по своим делам или в свою спальню, которая находилась через дорогу. Бесси любила Дэниела Хайамса, но она была женщиной, и нейтралитет Стрелицки задел ее. Даже сегодня возможно, что он не заговорил бы с Габриэлем Гамбургом, если бы другой его соседкой не была Бесси. Габриэль Гамбург был рад поговорить с юношей, в общих чертах знакомым с английской историей. Стрелицки, казалось, расцвел под лучами близкого по духу человека; он без колебаний отвечал на сочувственные расспросы Гамбурга о своей работе и даже сделал несколько замечаний по собственной инициативе.

И пока они говорили, в душе старого ученого зарождалось затаенное чувство задумчивости, и тон его голоса становился все нежнее и сильнее. Эхо пылкой речи Эбенезера звучало в его ушах, и искусственные нотки звучали странно искренне. Вокруг него сидели счастливые отцы счастливых детей, мужчины, которые грели руки у домашнего очага жизни, мужчины, которые жили, пока он думал. И все же у него тоже был свой шанс давным-давно, в те смутные и пыльные годы, свой шанс обрести любовь и вместе с ней деньги. Он упустил это из-за бедности и учености, и только шестерым мужчинам в Европе было небезразлично, жив он или умер. Осознание собственного одиночества поразило его внезапной щемящей тоской. Его взгляд увлажнился; лицо молодого студента было покрыто пеленой тумана и, казалось, сияло сиянием незапятнанной души. Если бы он был таким же, как другие мужчины, у него мог бы быть такой сын. В этот момент Габриэль Гамбург говорил о парагоге в грамматике иврита, но его голос дрогнул, и в воображении он возлагал руки с отеческим благословением на голову Джозефа Стрелицки. Поддавшись непреодолимому порыву, он наконец вырвался.

"Меня осенила идея!"

Стрелицки поднял глаза в безмолвном вопросе на взволнованное лицо старика.

"Вы живете сами по себе. Я живу сам по себе. Мы оба студенты. Почему бы нам тоже не жить вместе как студентам?"

Быстрая волна удивления пробежала по лицу Стрелицки, и его глаза смягчились. На мгновение одна одинокая душа явно потянулась к другой; он заколебался.

"Не думайте, что я слишком стар", - сказал великий ученый, дрожа всем телом. "Я знаю, что дружат молодые, но все же я студент. И вы увидите, каким живым и жизнерадостным я буду." Он выдавил из себя улыбку, в которой застыли слезы. "Мы будем двумя буйными молодыми студентами, каждую ночь поднимающими шум тысячи дьяволов. Gaudeamus igitur ." Он начал напевать своим надтреснутым хриплым голосом Burschen-lied из своих первых дней в Берлинской гимназии.

Но лицо Стрелицкого потемнело от постепенного румянца и становилось все мрачнее; его черные брови были нахмурены, губы сжаты, а глаза полны угрюмого гнева. Он заподозрил ловушку, чтобы помочь ему.

Он покачал головой. "Спасибо", - медленно произнес он. "Но я предпочитаю жить один".

И он повернулся и заговорил с изумленной Бесси, и так два странных одиноких корабля, которые приветствовали друг друга во тьме, навсегда разошлись в безбрежных водах.

Но внимание Джонатана Шугармена было приковано к более трагическим эпизодам. Постепенно тарелки опустели, поскольку гости открыто перешли к более существенным элементам трапезы за десертом, более разрушительным, чем даже маневры в тылу. Наконец на столе не осталось ничего, кроме ноющей фарфоровой заготовки. Мужчины оглядели стол в поисках чего-нибудь еще, чтобы "нашинковать", но повсюду царило то же удручающее запустение. Только в центре стола возвышался в ужасающем нетронутом величии великий Торт Бар-мицва, подобный некоему могучему каменному сфинксу, обозревающему руины империй, и наименее почтенные съеживались перед его суровым взглядом. Но наконец Шалоттен Шаммос стряхнул с себя благоговейный трепет и неторопливо протянул руку к торту, как и подобает церемониймейстеру. Но когда Шугармен Шадчан увидел, что его рука движется вперед подобно ползучему пламени, он прыгнул к нему, как прыгает тигрица, когда охотник угрожает ее детенышу. Не говоря ни слова, он выхватил большой пирог из-под руки грабителя, сунул его под мышку, туда, где нес Неемию, и выбежал с ним из комнаты. Затем на сцене воцарился ужас, пока Соломон Анселл, ползая на четвереньках в поисках неожиданной добычи, не обнаружил корзину с яблоками, хранившуюся под центром стола, и сын Шалоттен Шаммоса рассказал об этом своему отцу, прежде чем Соломон смог сделать что-то большее, чем раздобыть несколько штук для своих брата и сестер. И Шалоттен Шаммос радостно засмеялись "Яблокам" и нырнули под стол, а его длинная фигура потянулась к другой стороне и дальше, и седобородые мужчины повторили радостный крик и запрыгали по земле, как школьники.

"Леолом тиккач - всегда бери", - радостно процитировал Бадчан.

Когда Шугармен вернулся, сияющий, он обнаружил, что его отсутствие было фатальным.

"Дурак! Двуглазый комок плоти", - сказала миссис Шугармен громким шепотом. "Вылетаешь из комнаты, как будто у тебя лихорадка".

"Должен ли я сидеть тихо, как ты, пока наш дом разрушается вокруг нас?" Шугармен прошептал в ответ. "Неужели ты не мог посмотреть на яблоки? Гипсовая статуя! Свинцовый дурак! Смотрите, они тоже опустошили корзину".

"Ну что, ты ожидаешь удачи и благословения, чтобы заползти в это? Даже нэша стоимостью в пять шиллингов не может хватить навсегда. Пусть на тебя обрушатся десять вагонов черных проклятий!" - ответила миссис Шугармен, ее единственный глаз метал огонь.

Это было последней каплей оскорбления, добавленного к травме. Шугармен был вне себя от ярости. Он забыл, что у него более широкая аудитория, чем его жена; он потерял всякий контроль над собой и громко закричал в неистовстве ярости: "Как жаль, что у тебя не было четвертого дяди!"

Миссис Шугармен рухнула, потеряв дар речи.

"Жадный народ, мэм", - сообщил Шугармен миссис Хайамс в понедельник. "Я был очень рад, что вы и ваши люди не пришли; они кивнули налево, за исключением проспектов гамбургской лотереи, которые я оставил лежать повсюду, чтобы гости могли их забрать. Поскольку был шаббат, я не мог их раздать ".

"Нам было жаль, что мы не пришли, но ни мистер Хайамс, ни я не чувствовали себя хорошо", - сказала седовласая сломленная пожилая женщина с мучительно медленным произношением. Ее английские слова редко состояли из двух слогов.

"Ах!" - сказал Шугармен. "Но я пришел вернуть вам ваш штопор".

"Да ведь он сломан", - сказала миссис Хайамс, беря его.

"Так оно и есть, мэм", - с готовностью признал он. "Но если вы думаете, что я должен возместить ущерб, вы ошибаетесь. Если вы одолжите мне свою кошку, - тут он начал делать аргументирующее движение большим пальцем, как будто зачерпывая им воображаемый кошерный сыр, - если вы одолжите мне свою кошку, чтобы я убил мою крысу, - его тон приобрел странный талмудический напев, - а моя крыса вместо этого убьет вашу кошку, то это вина вашей кошки, а не вина моей крысы.

Бедная миссис Хайамс не смогла опровергнуть этот аргумент. Если бы Мендель был дома, он, возможно, нашел бы контраналогию. Как бы то ни было, Шугармен снова взял Неемию под мышку и ушел торжествующий, почти утешенный за налет на его провизию мыслью о сэкономленных деньгах. На улице он встретил Шалоттенов Шаммос .

"Благословен ты, кто пришел", - сказал гигант на иврите; затем, перейдя на идиш, он воскликнул: "Я так хотел тебя увидеть. Что вы имели в виду, говоря своей жене, что сожалеете о том, что у нее нет четвертого дяди?"

"Сорка поняла, что я имел в виду, - сказал Шугармен с победным хрипом. - Я уже рассказывал ей эту историю раньше. Когда Всемогущий Шадчан заключал браки на Небесах, еще до того, как мы родились, имя моей жены было соединено с моим собственным. Дух ее старшего дяди, услышав это, подлетел к Ангелу, который произнес это воззвание, и сказал: "Ангел! ты совершаешь ошибку. Человек, о котором ты упоминаешь, будет более низкого статуса, чем моя будущая племянница. - Сказал Ангел. - Тихо! Все в порядке. Она остановится на одной ноге." Тогда явился дух ее второго дяди и сказал: "Ангел, какой у тебя герб? Моя племянница выйдет замуж за человека из такой семьи?" Говорит Ангел: "Тихо! Все в порядке. Она будет слепа на один глаз. Явился дух ее третьего дяди и сказал: "Ангел, не ошибся ли ты? Неужели ты хочешь выдать мою будущую племянницу замуж за такую скромную семью?" - сказал Ангел: "Ш-ш! Все в порядке. Она будет глуха на одно ухо."Теперь ты понимаешь? Если бы у нее был только четвертый дядя, она бы вдобавок была немая; у нее только один рот, и моя жизнь была бы счастливой. До того, как я рассказал Сурке эту историю, она рассказывала мне о своем лучшем воспитании и прекрасной семье. Даже на людях она проливала мою кровь. Теперь она не делает этого даже наедине ".

Шугармен Шадчан подмигнул, поправил Неемию и пошел своей дорогой.

ГЛАВА XIV. НАДЕЖДА СЕМЬИ.

Был холодный, унылый воскресный день, и Анселлы проводили его как обычно. Маленькая Сара была с миссис Саймонс, Рейчел отправилась в парк Виктория с компанией школьных товарищей, бабушка спала на кровати, укрывшись одним из старых пальто своего сына (потому что в камине не горел огонь), со своим благочестивым ваде мекумом в руке; Эстер приготовила уроки и читала маленькую книжечку в коричневой обложке у Датч Дебби, не в силах забыть Лондонский журнал достаточно; Соломон не приготовил свой и играл в "лапту" на улице, Исааку разрешили "покормить" забастовщиков в обмен на возможное занятие его новой кровати; Мозес Анселл был в школе, слушал Геспед, или заупокойную речь в немецкой синагоге, которую реб Шемуэль произносил над одним из фонарей гетто, преждевременно погасшим - не кто иной, как чахоточный Маггид, который внезапно уехал в менее фешенебельное место, чем Лондон. Борнмут. "Он пал, - сказал рэб, - не отягощенный возрастом и не вздыхающий об освобождении, потому что кузнечик был обузой. Но тот, у кого ключи, сказал: "Ты выполнил свою долю работы; не тебе ее завершать. В твоем сердце было желание служить Мне, от Меня ты получишь свою награду".

И вся потная толпа в задрапированном черным зале дрожала от горя, и тысячи рабочих, рыдая, последовали за телом к могиле, проходя весь путь до большого кладбища в поклоне.

Стройный, черноволосый, красивый юноша лет двенадцати, одетый в аккуратный черный костюм с сияющим белым итонским воротничком, спотыкаясь, поднимался по темной лестнице дома № 1 по Ройял-стрит с видом непривычки и отвращения. У дверей Датча Дебби его задержала короткая перепалка с Бобби. Он распахнул дверь квартиры Анселлов без стука, хотя, войдя, непроизвольно снял шляпу и замер с разочарованным видом. Комната казалась пустой.

"Чего ты хочешь, Эстер?" - пробормотала бабушка, просыпаясь во сне.

Мальчик, вздрогнув, посмотрел в сторону кровати и не смог разобрать, что говорит бабушка. Прошло четыре года с тех пор, как он слышал разговор на идиш, и он почти забыл о существовании этого диалекта. Комната тоже казалась холодной и чужой.- такой невыразимо убогой.

"О, как ты, бабушка?" сказал он, подходя к ней и небрежно целуя. "Где все?"

"Ты Бенджамин?" спросила бабушка, и на ее суровом морщинистом лице отразились удивление и сомнение.

Бенджамин догадался, о чем она спрашивает, и кивнул.

"Но как богато они тебя одели! Увы, я полагаю, вместо этого они отняли у тебя иудаизм. Целых четыре года - не так ли? - ты был с англичанами. Горе! Горе! Если бы твой отец женился на благочестивой женщине, она была бы жива до сих пор, и ты смог бы счастливо жить среди нас, вместо того чтобы быть изгнанным среди чужаков, которые кормят твое тело и морят голодом твою душу. Если бы твой отец оставил меня в Польше, я бы умерла счастливой, и мои старые глаза никогда бы не увидели этой печали. Расстегни свой жилет, дай мне посмотреть, надел ли ты хотя бы "четыре угла"." Из этой речи, произносимой со скоростью, естественной для мыслей, постоянно идущих в одном русле, Бенджамин понимал лишь отдельные слова здесь и там. В течение четырех лет он читал, читал и перечитывал английские книги, погрузился в английскую композицию, не слышал, чтобы о нем говорили только по-английски. Более того, он даже намеренно выбросил этот жаргон из головы в самом начале, как нечто унизительное. Теперь он вызывал смутные нотки старых, переросших ассоциаций, но не вызывал никаких определенных образов.

"Где Эстер?" - спросил он.

"Эстер", - проворчала бабушка, услышав имя. "Эстер с датч Дебби. Она всегда с ней. Датч Дебби притворяется, что любит ее как мать - и почему? Потому что она хочет быть своей матерью. Она хочет выйти замуж за моего Мозеса. Но не за нас. На этот раз мы женимся на женщине, которую я выберу. Нет такого человека, который знал бы об иудаизме столько, сколько воскресная корова, или как миссис Саймонс, которая нянчится с нашей маленькой Сарой, потому что думает, что она достанется моему Мозесу. Ясно, как божий день, чего она хочет. Но вдова Финкельштейн - это женщина, на которой мы собираемся жениться. Она настоящая еврейка, закрывает свой магазин в тот момент, когда наступает шаббат, а не работает прямо в субботу, как многие, и ходит в школу даже в пятницу вечером. Посмотрите, как она воспитала своего Авромкели, который произнес нараспев всю Часть Закона и Пророков в школе еще до того, как ему исполнилось шесть лет. Кроме того, у нее есть деньги, и она положила на него глаз."

Мальчик, видя, что разговор безнадежен, пробормотал что-то нечленораздельное и побежал вниз по лестнице, чтобы найти какие-нибудь следы понятливых членов своей семьи. К счастью, Бобби, вспомнив их прежнюю ссору и решив оставить за собой последнее слово, преградил путь Бенджамину с такой настойчивостью, что Эстер вышла, чтобы успокоить его, и с громким радостным криком бросилась в объятия брата, уронив книгу, которую держала, прямо Бобби в нос.

"О Бенджи, Это действительно ты? О, я так рада. Я так рада. Я знала, что ты когда-нибудь придешь. О Бенджи! Бобби, ты плохой пес, это Бенджи, мой брат. Дебби, я иду наверх. Бенджамин вернулся. Бенджамин вернулся."

"Хорошо, дорогая", - позвала Дебби. "Дай мне поскорее взглянуть на него. Пришлите мне Бобби, если вы уезжаете". Слова закончились кашлем.

Эстер торопливо загнала Бобби, а затем наполовину повела, наполовину потащила Бенджамина наверх. Бабушка снова заснула и мирно похрапывала.

"Говори тише, Бенджи", - сказала Эстер. "Бабушка спит".

"Хорошо, Эстер. Я не хочу ее будить, я уверен. Я только что был здесь и не смог разобрать ни слова из того, что она бормотала".

"Я знаю. У нее выпадают все зубы, бедняжка".

"Нет, дело не в этом. Она говорит на этом отвратительном идише - я позаботился о том, чтобы к этому времени она выучила английский. Я надеюсь, что ты не говоришь на этом языке, Эстер."

"Я должна, Бенджи. Видишь ли, папа и бабушка никогда не говорят дома ни на чем другом и знают только несколько слов по-английски. Но я не разрешаю детям говорить на этом языке, кроме как с ними. Вы бы послушали, как маленькая Сара говорит по-английски. Это прекрасно. Только когда она плачет, она говорит "Горе мне" на идише. Мне пришлось дать ей за это пощечину, но это заставляет ее кричать "Горе мне" еще сильнее. О, как мило ты выглядишь, Бенджи, в своем белом воротничке, прямо как на фотографиях маленького лорда Лонсестона в "Четвертом Стандарт Ридере". Жаль, что я не могу показать тебя девочкам! О боже, что скажет Соломон, когда увидит вас! Он всегда носит свои вельветовые брюки с завязками на коленях."

"Но где же все? И почему нет огня?" Нетерпеливо спросил Бенджамин. "Здесь ужасно холодно".

"Папа надеется завтра получить талон на хлеб, уголь и мясо, дорогая".

"Что ж, это неплохой прием для парня!" - проворчал Бенджамин.

"Мне так жаль, Бенджи! Если бы я только знала, что ты придешь, я бы одолжила немного угля у миссис Белькович. Но просто немного потопай ногами, если они замерзнут. Нет, сделай это за дверью; бабушка спит. Почему ты не написал мне, что приедешь?"

"Я не знал. Старый Очкарик - это один из наших учителей - собирался сегодня днем в Лондон, и ему нужен был мальчик, чтобы отнести несколько посылок, и, поскольку я лучший мальчик в своем классе, он разрешил мне поехать. Он позволил мне забежать и повидаться со всеми вами, и я должен встретиться с ним на станции Лондон-Бридж в семь часов. Ты не сильно изменилась, Эстер."

"Разве я не такая?" - спросила она с трогательной улыбкой. "Разве я не крупнее?"

"Не на четыре года больше. На мгновение мне показалось, что я никогда никуда не уезжал. Как быстро пролетают годы! Скоро я стану Бармицвой".

"Да, и теперь, когда я снова с вами, мне так много нужно сказать, что я не знаю, с чего начать. В тот раз, когда отец навестил тебя, я мало что смогла вытянуть из него о тебе, а твоих собственных писем было так мало."

"Письмо стоит пенни, Эстер. Откуда мне взять пенни?"

"Я знаю, дорогая. Я знаю, ты хотела бы написать. Но сейчас ты должна рассказать мне все. Ты очень скучала по нам?"

"Нет, я так не думаю", - сказал Бенджамин.

"О, совсем нет?" - разочарованно спросила Эстер.

"Да, сначала я скучал по тебе, Эстер", - сказал он успокаивающе. "Но нужно так много сделать и подумать. Это новая жизнь".

"А ты был счастлив, Бенджи?"

"О да. Вполне. Только подумать! Регулярное питание, с апельсинами, сладостями и развлечениями время от времени, отдельная кровать, хороший камин, особняк с благородной лестницей и холлом, поле для игр с мячами и игрушками...

"Поле!" - эхом отозвалась Эстер. "Наверное, это все равно что каждый день ездить в Гринвич".

"О, это лучше, чем Гринвич, куда вас, девочек, возят на жалкие каникулы раз в год".

"Лучше, чем "Кристал Пэлас", куда они водят мальчиков?"

"Да ведь Кристал Пэлас совсем рядом. В сезон мы можем наблюдать за фейерверками каждый четверг вечером".

Глаза Эстер открылись шире. - А вы были внутри? - Спросила я.

"Много раз".

"Ты помнишь тот раз, когда ты не пошел?" Эстер тихо спросила.

"Парень таких вещей не забывает", - проворчал он. "Я так хотел пойти - я так много слышал об этом от мальчиков, которые там были. Когда наступил день экскурсии, мое субботнее пальто было в залоге, не так ли?"

"Да", - сказала Эстер, и ее глаза увлажнились. "Мне было так жаль тебя, дорогая. Ты не хотел ходить в своем вельветовом пальто и показывать мальчикам, что у тебя нет лучшего пальто. Это было совершенно правильно, Бенджи."

"Я помню, что мама вместо этого угостила меня", - сказал Бенджамин с комичной гримасой. "Она повела меня на площадь Захарии и позволила поиграть там, пока она мыла пол в комнате Малки. Кажется, Милли дала мне пенни, и я помню, что Лия позволила мне пару раз попробовать мороженое из стаканчика, который она ела на Развалинах. День был жаркий - я никогда не забуду это мороженое. Но представьте себе родителей, закладывающих единственное приличное пальто парня. Он самодовольно разгладил свой хорошо вычищенный пиджак.

"Да, но разве ты не помнишь, что мама вынесла его на следующее утро перед школой на деньги, которые она заработала у Малки".

"Но какой в этом был прок? Я, конечно, надел его, когда пошел в школу и сказал учителю, что заболел накануне, просто чтобы показать мальчикам, что говорю правду. Но было уже слишком поздно, чтобы отвезти меня во Дворец."

"Ах, но это оказалось кстати - разве ты не помнишь, Бенджи, как на следующей неделе скоропостижно скончалась одна из Знатных Леди!"

"О да! Йоики! Таллихо!" - воскликнул Бенджамин с внезапным волнением. "Мы поехали на наемных омнибусах на кладбище в самую глубь страны, по шесть лучших мальчиков в каждом классе, и я сидел на козлах рядом с кучером, и я думал о старых почтовых каретах и высматривал разбойников с большой дороги. Мы стояли на дорожке на кладбище, и светило солнце, и трава была такой зеленой, и на гробу были такие чудесные цветы, когда он проезжал мимо, а за ним плакали джентльмены, а потом мы пили лимонад и пирожные на обратном пути. О, это было просто прекрасно! После этого я побывала еще на двух похоронах, но эта понравилась мне больше всего. Да, это пальто все-таки пригодилось для одного дня в деревне ".

Бенджамин, очевидно, не думал о погребении своей матери как о похоронах. Эстер подумала и быстро сменила тему.

"Ну, расскажи мне еще о своем доме".

"Ну, это все равно что каждый день ходить на похороны. Вокруг сплошная сельская местность, с деревьями, цветами и птицами. Осенью я помогал заготавливать сено".

У Эстер вырвался восторженный вздох. "Это как книга", - сказала она.

"Книги!" - сказал он. "У нас сотни и сотни книг, целая библиотека - Диккенс, Мэйн Рид, Джордж Элиот, капитан Марриат, Теккерей - я прочитал их всех".

"О, Бенджи!" - воскликнула Эстер, всплеснув руками от восхищения, как библиотекой, так и своим братом. "Хотела бы я быть на твоем месте".

"Ну, вы могли бы достаточно легко стать мной".

"Как?" - нетерпеливо спросила Эстер.

"Ну, у нас тоже есть отделение для девочек. Ты такая же сирота, как и я. Ты заставляешь отца записать тебя в кандидаты".

"О, как я могла, Бенджи?" - сказала Эстер, и ее лицо вытянулось. "Что стало бы с Соломоном, Айки и маленькой Сарой?"

"У них ведь есть отец, не так ли? и бабушка?"

"Отец не может стирать и готовить, глупый мальчишка! А бабушка слишком стара".

"Ну, я называю это чудовищным позором. Почему отец не может зарабатывать на жизнь и раздавать белье? У него никогда нет ни пенни, чтобы осчастливить себя".

"Это не его вина, Бенджи. Он очень старается. Я уверен, что он часто горюет о том, что он такой бедный, что не может позволить себе проезд по железной дороге, чтобы навещать тебя в дни посещений. В тот раз, когда он все-таки ушел, он получил деньги, только продав в качестве приза шкатулку для работы, которая у меня была. Но он часто говорит о тебе."

"Ну, я не ропщу из-за того, что он не пришел", - сказал Бенджамин. "Я прощаю ему это, потому что ты знаешь, что он не очень презентабельный, не так ли, Эстер?"

Эстер промолчала. "О, ну, все знают, что он бедный. Они не ожидают, что отец будет джентльменом".

"Да, но он мог бы выглядеть прилично. Он все еще носит эти два отвратительных маленьких локона на затылке? О, я действительно ненавидела это, когда училась здесь в школе, и он часто приходил по какому-нибудь поводу к мастеру. У некоторых мальчиков были такие респектабельные отцы, что было очень приятно видеть, как они приходят и внушают благоговейный страх учителю. Раньше мама была такой же плохой, приходила с шалью на голове ".

"Да, Бенджи, но она обычно приносила нам хлеб с маслом, когда в доме ничего не было к завтраку. Разве ты не помнишь, Бенджи?"

"О, да, я помню. Мы пережили ужасно плохие времена, не так ли, Эстер? Все, что я хочу сказать, это то, что тебе бы не понравилось, если бы отец пришел раньше всех девочек из твоего класса, не так ли?"

Эстер покраснела. "Ему незачем приходить", - уклончиво ответила она.

"Ну, я знаю, что я буду делать!" - решительно сказал Бенджамин. "Я собираюсь стать очень богатым человеком ..."

"Это ты, Бенджи?" - спросила Эстер.

"Да, конечно. Я собираюсь писать книги - как Диккенс и те ребята. Диккенс заработал кучу денег, просто описывая простые повседневные вещи, происходящие вокруг ".

"Но вы не умеете писать!"

Бенджамин рассмеялся высокомерным смехом: "О, я не могу? А как насчет наших собственных, а?"

"Что это?" - спросил я.

"Это наш журнал. Я редактирую его. Разве я вам не рассказывал об этом? Да, я публикую в нем рассказ под названием "Невеста солдата", все о жизни в Афганистане ".

"О, где я могу взять номер телефона?"

"Вы не можете узнать номер. Он не напечатан, глупый. Все скопировано от руки, и у нас есть только несколько копий. Если бы вы спустились, вы могли бы это увидеть ".

"Да, но я не могу спуститься", - сказала Эстер со слезами на глазах.

"Ну, не бери в голову. Когда-нибудь ты это увидишь. Так, о чем я тебе говорил? Ах, да! О моих перспективах. Видите ли, через несколько месяцев я собираюсь получить стипендию, и все говорят, что я ее получу. Тогда, возможно, я мог бы поступить в высшую школу, возможно, в Оксфорд или Кембридж!"

"И участвуйте в лодочных гонках!" - сказала Эстер, покраснев от волнения.

"Нет, к черту лодочные гонки. Я собираюсь изучать латынь и греческий. Я уже начал учить французский. Так что я буду знать три иностранных языка".

"Четыре! - воскликнула Эстер. - ты забываешь иврит!"

"О, конечно, иврит. Я не считаю иврит. Все знают иврит. Иврит никому не нужен. Чего я хочу, так это чего-то, что поможет мне продвинуться в мире и позволит мне писать свои книги ".

"Но Диккенс - он знал латынь или греческий?" - спросила Эстер.

"Нет, он этого не делал", - гордо сказал Бенджамин. "Как раз в этом я смогу его использовать. Что ж, когда я разбогатею, я куплю отцу новый костюм и высокую шляпу - здесь так ужасно холодно, Эстер, только почувствуй мои руки, они как ледяные!- и я заставлю его жить с бабушкой в приличной комнате и дам ему пособие, чтобы он мог целыми днями штудировать ужасно большие книги - ему все еще требуется неделя, чтобы прочитать страницу? И Сарра, и Исаак, и Рахиль пойдут в настоящую школу-интернат, а Соломон - сколько ему тогда будет лет?"

Эстер выглядела озадаченной. "О, но предположим, тебе потребуется десять лет, чтобы стать знаменитой! Соломону будет почти двадцать".

"У меня не может уйти на это десять лет. Но не бери в голову! Мы посмотрим, что делать с Соломоном, когда придет время. Что касается тебя..."

"Ну, Бенджи", - сказала она, потому что его воображение было на пределе.

"Я дам тебе приданое, и ты выйдешь замуж. Смотри!" - торжествующе заключил он.

"О, а если я не захочу выходить замуж?"

"Ерунда - каждая девушка хочет выйти замуж. Я случайно услышала, как Старый Очкарик говорил, что все учительницы на женском отделении умирали от желания выйти за него замуж. У меня уже есть несколько возлюбленных, и, осмелюсь сказать, у тебя тоже. Он вопросительно посмотрел на нее.

"Нет, дорогой", - искренне ответила она. "Есть только Леви Джейкобс, сын реб Шемуэля, который иногда приходит поиграть с Соломоном и приносит мне миндальные лепешки. Но он мне безразличен - по крайней мере, не в этом смысле. Кроме того, он намного выше нас ".

"О, это он? Подожди, пока я напишу свои романы!"

"Я бы хотел, чтобы вы написали их сейчас. Потому что тогда мне было бы что почитать - О!"

"В чем дело?"

"Я потерял свою книгу. Что я сделал со своей маленькой коричневой книжечкой?"

"Разве ты не уронил его на ту мерзкую собаку?"

"О, неужели я? Люди наступят на это на лестнице. О боже! Я сбегаю и принесу это. Но не называй Бобби скотиной, пожалуйста ".

"Почему бы и нет? Собаки - звери, не так ли?"

Эстер ломала голову над ответом, пока летела вниз, но не могла найти ответа. Однако она нашла книгу, и это ее утешило.

"Что у тебя есть?" - спросил Бенджамин, когда она вернулась.

"О, ничего! Тебе это было бы неинтересно".

"Меня интересуют все книги", - с достоинством заявил Бенджамин.

Эстер неохотно отдала ему книгу. Он небрежно перелистал страницы, затем его лицо стало серьезным и удивленным.

"Эстер! - воскликнул он. - как к тебе это попало?"

"Одна из девочек дала мне его в обмен на грифельную доску. Она сказала, что получила это от миссионеров - она ради забавы ходила в их вечернюю школу, и они подарили ей это, а также пару ботинок."

"И вы это читали?"

"Да, Бенджи", - кротко ответила Эстер.

"Ты непослушная девчонка! Разве ты не знаешь, что Новый Завет - злая книга? Посмотри сюда! Почти на каждой странице есть слово "Христос", а на каждой другой - слово "Иисус". И вы даже не вычеркнули их! О, если бы кто-нибудь застал вас за чтением этой книги!"

"Я не читаю это в школе", - укоризненно сказала маленькая девочка.

"Но вы вообще не имеете права это читать!"

"Почему бы и нет?" она сказала упрямо. "Мне это нравится. Это кажется таким же интересным, как Ветхий Завет, и на этой странице больше чудес".

"Ты злая девчонка!" - сказал ее брат, пораженный ее дерзостью. "Ты, конечно, знаешь, что все эти чудеса были ложью?"

"Почему они были фальшивыми?" - настаивала Эстер.

"Потому что чудеса прекратились после Ветхого Завета! В наши дни чудес не бывает, не так ли?"

"Нет", - призналась Эстер.

"Что ж, тогда, - торжествующе сказал он, - если бы чудеса происходили во времена Нового Завета, мы с таким же успехом могли бы ожидать их и сейчас".

"Но почему бы нам не завести их сейчас?"

"Эстер, ты меня удивляешь. Я бы хотел наставить на тебя Старого Очкарика. Он скоро объяснит тебе почему. Все религии остались в прошлом. Бог не мог все время разговаривать со Своими созданиями."

"Хотела бы я жить в прошлом, когда существовала религия", - печально сказала Эстер. "Но почему все христиане почитают эту книгу?" Я уверен, что их гораздо больше миллионов, чем евреев!"

"Конечно, есть, Эстер. Хороших вещей мало. Нас так мало, потому что мы избранный Богом народ".

"Но почему я чувствую себя хорошо, когда читаю то, что сказал Иисус?"

"Потому что вы такие плохие", - ответил он потрясенным тоном. "Вот, дайте мне книгу, я ее сожгу".

"Нет, нет!" - сказала Эстер. "Кроме того, здесь нет пожара".

"Нет, черт возьми", - сказал он, потирая руки. "Ну, это никуда не годится, если вам придется прибегать к подобным вещам. Я скажу вам, что я сделаю. Я пришлю вам наши собственные ."

"О, правда, Бенджи? Это мило с твоей стороны", - радостно сказала она и уже целовала его, когда Соломон и Исаак ввалились в комнату и разбудили бабушку.

"Как дела, Соломон?" спросил Бенджамин. "Как дела, мой маленький человечек", - добавил он, погладив Исаака по кудрявой голове. Соломон на мгновение преисполнился благоговейного трепета. Затем он сказал: "Привет, Бенджи, у тебя есть запасные пуговицы?"

Но Айзек был в полном неведении, кем мог быть незнакомец, и держался в стороне, засунув палец в рот.

"Это твой брат Бенджамин, Айки", - сказал Соломон.

"Нам больше не нужны броверы", - сказал Айки.

"О, но я был здесь раньше вас", - сказал Бенджамин, смеясь.

"Значит, твой день рождения наступает раньше моего?"

"Да, если я помню".

Исаак насмешливо посмотрел на дверь. "Смотри!" - крикнул он отсутствующей Саре. Затем, милостиво повернувшись к Бенджамину, он сказал: "Я не хочу тебя целовать, но я не буду спать в своей новой постели".

"Но ты должна поцеловать его", - сказала Эстер и увидела, что он сделал это перед тем, как она вышла из комнаты, чтобы забрать маленькую Сару у миссис Саймонс.

Когда она вернулась, Соломон разрешил Бенджамину бесплатно посмотреть его пип-шоу в Плевне, и Мозес Анселл тоже вернулся. Его глаза покраснели от слез, но это было из-за Маггида . Его нос посинел от кладбищенского холода.

"Он был великим человеком". он говорил бабушке. "Он мог читать лекцию в течение четырех часов по любому тексту, и ему всегда удавалось вернуться к тексту до конца. Такая экзегетика, такая гомилетика! Он был более великим, чем император России. Горе! Горе!"

"Горе! Горе!" - эхом повторила бабушка. "Если бы женщинам разрешили ходить на похороны, я бы с радостью последовала за ним. Зачем он приехал в Англию? В Польше он был бы все еще жив. И зачем я приехал в Англию? Горе! Горе"

Ее голова откинулась на подушку, и ее вздохи мягко перешли в храп. Мозес снова обратился к своему старшему по рождению, чувствуя, что он второстепенен по значимости только для Маггида , и в глубине души гордясь своей благородной английской внешностью.

"Что ж, скоро у тебя будет Бар-мицва, Бенджамин". сказал он с неуклюжей добродушностью, смешанной с уважением, похлопывая своего мальчика по щекам обесцвеченными пальцами.

Бенджамин расслышал последние два слова и кивнул головой.

"И тогда вы вернетесь к нам. Я полагаю, они научат вас чему-нибудь".

"Что он говорит, Эстер?" - нетерпеливо спросил Бенджамин.

Эстер переводила.

"Научите меня чему-нибудь!" повторил он с отвращением. "Идеи отца так по-звериному скромны. Он хотел бы, чтобы все танцевали под него. Почему он был бы доволен видеть меня изготовителем сигар или прессом. Скажи ему, что я не вернусь домой, что собираюсь выиграть стипендию и поступить в университет ".

Глаза Мозеса расширились от гордости. "Ах, ты станешь равом", - сказал он, приподнял подбородок своего мальчика и с любовью посмотрел в красивое лицо.

"Что там насчет рава, Эстер?" - спросил Бенджамин. "Он хочет, чтобы я стал раввином - Тьфу! Скажи ему, что я собираюсь писать книги".

"Мой благословенный мальчик! Очень нужен хороший комментарий к "Песне песней". Возможно, ты начнешь с этого".

"О, с ним бесполезно разговаривать, Эстер. Оставь его в покое. Почему он не говорит по-английски?"

"Он может, но ты поймешь еще меньше", - сказала Эстер с грустной улыбкой.

"Ну, все, что я скажу, это чудовищный позор. Посмотрите, сколько лет он прожил в Англии - ровно столько же, сколько и мы ". Затем юмор этого замечания дошел до него, и он рассмеялся. "Я полагаю, он, как обычно, без работы", - добавил он.

Мозес навострил уши при слове "безработный", которое для него было единственным словом, имеющим зловещее значение.

"Да", - сказал он на идише. "Но если бы у меня было всего несколько фунтов для начала, я мог бы открыть отличный бизнес".

"Подождите! У него должно быть дело", - сказал Бенджамин, когда Эстер перевела.

"Не слушайте его", - сказала Эстер. "Попечительский совет снова и снова брал его на работу. Но ему нравится думать, что он деловой человек".

Тем временем Исаак был занят, объясняя Саре, что такое Бенджамин, и указывая на замечательное подтверждение его собственных взглядов на дни рождения. Этим объясняется следующее замечание Эстер: "Итак, дорогие, сегодня никаких драк. Мы должны отпраздновать возвращение Бенджи. Мы должны зарезать откормленного теленка - как человек из Библии ".

"О чем ты говоришь, Эстер?" - подозрительно спросил Бенджамин.

"Мне очень жаль, ничего, просто глупость", - сказала Эстер. "Мы действительно должны что-то сделать, чтобы превратить это событие в праздник. О, я знаю; мы выпьем чаю перед твоим уходом, вместо того чтобы ждать ужина. Возможно, Рейчел вернется из парка. Ты ее еще не видел."

"Нет, я не могу остаться", - сказал Бенджи. "Мне потребуется три четверти часа, чтобы добраться до станции. И у тебя нет огня, чтобы приготовить чай".

"Чепуха, Бенджи. Ты, кажется, обо всем забыл; у нас в буфете есть буханка хлеба и пенни чая. Соломон, принеси вдове Финкельштейн кипятку на фартинг."

При словах "вдова Финкельштейн" бабушка проснулась и села.

"Нет, я слишком устал", - сказал Соломон. "Исаак может идти".

"Нет", - сказал Айзек. "Отпусти Эсти".

Эстер взяла кувшин и направилась к двери.

"Меше", - сказала бабушка. "Иди к вдове Финкельштейн".

"Но Эстер может пойти", - сказал Мозес.

"Да, я ухожу", - сказала Эстер.

"Меше!" - неумолимо повторил Бубе. "Иди к вдове Финкельштейн".

Моисей ушел.

"Вы прочитали послеполуденную молитву, мальчики?" спросила пожилая женщина.

"Да", - сказал Соломон. "Пока ты спал".

"О-х-х!" - пробормотала Эстер себе под нос. И она укоризненно посмотрела на Соломона.

"Ну, разве ты не говорила, что мы должны устроить сегодня праздник?" он прошептал в ответ.

ГЛАВА XV. ЛИГА СВЯТОЙ ЗЕМЛИ.

"О, эти английские евреи!" - сказал Мельхицедек Пинхас по-немецки.

"Что они с вами сделали на этот раз?" - спросил на идише зеленщик Гедалья.

Эти два языка родственны, и они часто разговаривают, проходя мимо.

"Я подарил свою книгу каждому из них, но они заплатили мне недостаточно, чтобы купить яд для них всех", - нахмурившись, сказал маленький поэт. Скулы резко выделялись под напряженной бронзовой кожей. Черные волосы были спутаны и неухожены, борода не подстрижена, глаза метали яд. "Один из них - Гидеон, член парламента, биржевой маклер, нанял меня учить его сына для его Бар-мицвы, Но мальчик такой глупый! Такой глупый! Совсем как его отец. Я не сомневаюсь, что он вырастет и станет раввином. Я преподаю ему его Часть - я пою ему слова самым красивым голосом, но у него столько же слуха, сколько души. Затем я пишу ему речь - замечательную речь, с которой он обратится к своим родителям и компании за завтраком, и в ней, после того как он поблагодарит их за доброту, я заставляю его сказать, как, с благословения Всевышнего, он вырастет хорошим евреем и щедро поддержит еврейскую литературу и ученых людей, таких как его уважаемый учитель, Мельхицедек Пинхас. И он показывает это своему отцу, и его отец говорит, что это написано не на хорошем английском и что другой ученый уже написал для него речь. Хороший английский! У Гидеона столько же знаний и стиля, сколько у преподобного Элкана Бенджамина из decency. Ах, я пристрелю их обоих. Я знаю, что не говорю по-английски как родной, но на каком языке под солнцем я не умею писать? Французский, немецкий, испанский, арабский - они льются из-под моего пера, как мед из розетки. Что касается иврита, ты знаешь, Гедалья, я и ты - единственные двое мужчин в Англии, которые могут писать на Священном языке грамматически. И все же эти жалкие биржевые маклеры, Люди Земли, они смеют говорить, что я не умею писать по-английски, и они уволили меня. Я, который учил мальчика истинному иудаизму и ценности литературы на иврите."

"Что! Они не позволили тебе закончить учить мальчика его Части, потому что ты не умел писать по-английски?"

"Нет; у них был другой предлог - одна из служанок сказала, что я хотел поцеловать ее - ложь и обман. Я целовал свой палец после поцелуя Мезузы , и глупая мерзость подумала , что я целую ей руку. Само собой разумеется, что они не часто целуют мезузы в этом доме - нечестивая банда. И что теперь будет? Глупый мальчишка пойдет домой завтракать на базар дорогих подарков и произнесет дурацкую речь, написанную дураком англичанином, а дамы будут плакать. Но где во всем этом будет иудаизм? Кто сделает ему прививку от свободомыслия, как сделал бы я? Кто вселит в него истинный патриотический пыл, любовь к своей расе, любовь к Сиону, земле его отцов?"

"Ах, вы поистине человек по сердцу мне!" - сказал Гедалья, зеленщик, охваченный волной восхищения. "Почему бы вам не пойти со мной в мой Бет-Хамидраш сегодня вечером, на собрание по случаю основания Лиги Святой Земли? Эта цветная капуста будет стоить четыре пенса, мама."

"А, это что такое?" - спросил Пинхас.

"У меня есть идея; десятки из нас собираются сегодня вечером, чтобы обсудить ее".

"Ах, да! У тебя всегда есть идеи. Ты мудрец и святая, Гедалья. Бет-Хамидраш, который вы основали, является единственным центром настоящей ортодоксии и еврейской литературы в Лондоне. Идеи, которые вы излагаете в еврейских газетах об улучшении участи наших бедных братьев, в высшей степени присущи государственному деятелю. Но эти английские богачи с ослиными головами - какой помощи вы можете от них ожидать? Они даже не понимают ваших планов. У них есть только сочувствие к потребностям желудка".

"Ты прав! Ты прав, Пинхас!" - горячо поддержал Гедалья, зеленщик. Это был высокий мужчина худощавого телосложения, с бледным лицом, способным сиять энтузиазмом. Он был бедно одет и в перерывах между продажей капусты проецировал возрождение Иудеи.

"Это как раз то, что начинает доходить до меня, Пинхас", - продолжал он. "Наши богатые люди много жертвуют на благотворительность; у них добрые сердца, но не еврейские. Как говорится в стихе, Пучок ревеня, два фунта брюссельской капусты и три с половиной пенса мелочью. Спасибо. Премного благодарен.- Теперь я задумался, почему бы нам самим не позаботиться о нашем собственном спасении? Это бедные, угнетенные, гонимые, чьи души тоскуют по Земле Израиля, как олени по ручьям. Давайте поможем себе сами. Давайте засунем руки в наши собственные карманы. С нашими Грошен давайте восстановим Иерусалим и наш Святой Храм. Мы будем собирать средства медленно, но верно - со всех концов Ист-Энда и провинций, которые пожертвуют благочестивые. С первыми плодами мы отправим небольшую группу преследуемых евреев в Палестину; затем еще одну; и еще. Движение будет расти подобно скользящему снежному шару, который превращается в лавину ".

"Да, тогда богатые придут к вам", - сказал Пинхас, сильно взволнованный. "Ах! это отличная идея, как и все ваши. Да, я приду, я произнесу могучую речь, ибо моих уст, как уст Исайи, коснулся горящий уголь. Я вдохновлю все сердца немедленно начать движение. Я напишу "Марсельезу" этой же ночью, оросив свое ложе слезами поэта. Мы больше не будем немыми - мы будем рычать, как ливанские львы. Я буду трубой, созывающей рассеянных со всех четырех концов земли - да, я буду самим Мессией", - сказал Пинхас, поднимаясь на крыльях собственного красноречия и забывая попыхивать сигарой.

"Я рад видеть вас такими пылкими; но не упоминайте слово "Мессия", ибо я боюсь, что некоторые из наших друзей встревожатся и скажут, что сейчас не мессианские времена, что ни Илия, ни Гог, царь Магога, ни какие-либо другие знамения еще не появились. Почки или регенты, дитя мое?"

"Глупые люди! Гиллель сказал более мудро: "Если я не помогу себе, кто поможет мне?" Они ожидают, что Мессия упадет с небес? Кто знает, но я Мессия? Разве я не родился девятого Ав?"

"Тише, тише!" - сказал Гедалья, зеленщик. "Давайте будем практичными. Мы еще не готовы к марсельезам или мессиям. Первый шаг - собрать средства, достаточные для отправки одной семьи в Палестину."

"Да, да", - сказал Пинхас, энергично затягиваясь сигарой, чтобы разжечь ее. "Но мы должны смотреть вперед. Я уже все это вижу. Палестина в руках евреев - восстановленный Святой Храм, еврейское государство, президент, одинаково искусно владеющий мечом и пером, - вся кампания простирается передо мной. Я смотрю на вещи как Наполеон, генерал и диктатор одинаково ".

"Мы искренне желаем этого", - осторожно сказал зеленщик. "Но сегодня речь идет всего лишь о том, чтобы дюжина мужчин основала общество сбора пожертвований".

"Конечно, конечно, это я понимаю. Вы правы - люди здесь говорят, что зеленщик Гедалья всегда прав. Я приду к вам заранее поужинать, чтобы обсудить это, и вы увидите, что я напишу для Mizpeh и Arbeiter-freund . Вы знаете, что все эти газеты набрасываются на меня - их читатели - это тот класс, к которому вы обращаетесь, - в них я напишу свои жгучие стихи и лидеров, отстаивающих это дело. Я буду вашим Тиртеусом, вашим Мадзини, вашим Наполеоном. Какое счастье, что я приехал в Англию именно сейчас. Я жил на Святой Земле - гений этой земли смешан с моим. Я могу описать его красоту, как никто другой. Я тот самый мужчина в тот самый час. И все же я не буду действовать опрометчиво - медленно и уверенно - мой план состоит в том, чтобы собирать небольшие суммы у бедных, чтобы начать с отправки по одной семье за раз в Палестину. Вот как мы должны это делать. Как тебе это нравится, Гедалья. Ты согласен?"

"Да, да. Это тоже мое мнение".

"Вы видите, я Наполеон не только в великих идеях. Я разбираюсь в деталях, хотя как поэт я их ненавижу. Ах, еврей - король мира. Он один вынашивает великие идеи и претворяет их в жизнь мелкими средствами. Язычники так глупы, так глупы! Да, за ужином вы увидите, как практически я составлю план. А потом я покажу вам также, что я написал о Гидеоне, члене парламента, собаке биржевого маклера - я написал о нем сатирическое стихотворение на иврите - акростих с его именем на посмешище потомков. Акции я перевел на иврит с новыми словами, которые сразу же будут приняты гебраистами мира и добавлены в словарь современного иврита. О! Я ужасен в сатире. Я жалящий, как шершень; остроумный, как Эммануил, но язвительный, как его друг Данте. Это появится в Мицпе завтра. Я покажу этой англо-еврейской общине, что я человек, с которым нужно считаться. Я сокрушу это, а не оно меня".

"Но они не видят Мицпу, а если бы и видели, то не смогли бы ее прочитать".

"Неважно. Я отправляю это за границу - у меня повсюду есть друзья, великие раввины, великие ученые, которые присылают мне свои ученые рукописи, свои комментарии, свои идеи для доработки и улучшения. Пусть англо-еврейская община купается в своем дурацком процветании - но я сделаю ее посмешищем для Европы и Азии. Тогда однажды оно поймет свою ошибку; у него не будет таких служителей, как преподобный Элькан Бенджамин, у которого четыре любовницы, оно свергнет этот комок плоти, который правит им, и оно схватит меня за подол пальто и будет умолять стать его раввином ".

"Конечно, у нас должен быть более ортодоксальный главный раввин", - признал Гедалья.

"Православные? Тогда и только тогда у нас в Лондоне будет настоящий иудаизм и всплеск литературного великолепия, намного превосходящий расхваленную испанскую школу, ни у кого из которых не было того истинного лирического дара, который подобен песне птицы в сезон спаривания. О, почему у меня нет привилегий птицы, а также ее дара пения? Почему я не могу спариваться по желанию? О, глупые раввины, которые запретили полигамию. Истинно, как сказано в этом стихе: Закон Моисея совершенен, просвещая взоры - брак, развод, все регулируется с высоты мудрости. Почему мы должны перенимать глупые обычаи язычников? В настоящее время у меня нет ни одной пары, но я люблю - ах, Гедалья! Я люблю! Женщины такие красивые. Ты любишь женщин, эй?"

"Я люблю свою Ривку", - сказал Гедалья. "По пенни за каждую бутылку имбирного пива".

"Да, но почему у меня нет жены? А? - яростно спросил маленький поэт, его черные глаза сверкали. "Я прекрасный высокий, хорошо сложенный, симпатичный мужчина. В Палестине и на Континенте все девочки ходили бы вокруг, вздыхая и бросая на меня овечьи взгляды, потому что там евреи любят поэзию и литературу. Но здесь! Я могу войти в комнату, в которой находится девушка, и она не замечает моего присутствия. Там находится дочь реб Шемуэля - прекрасная девственница. Я целую ее руку - и она ледяная на моих губах. Ах, если бы у меня только были деньги! И деньги у меня были бы, если бы эти английские евреи не были такими глупыми и если бы они избрали меня главным раввином. Тогда я женился бы на одной, двух, трех девушках".

"Не говори таких глупостей", - сказал Гедалья, смеясь, так как подумал, что поэт шутит. Пинхас понимал, что его энтузиазм завел его слишком далеко, но его язык был самым безрассудным из органов и часто соскальзывал с правды. Он был настоящим поэтом с экстраординарными языковыми способностями и даром безошибочного ритма. Он писал по средневековому образцу - с обилием акростихов и двойных рифм, - а не с голыми копиями примитивной еврейской поэзии. Интеллектуально он угадывал вещи как женщина - с поразительной быстротой, проницательностью и неточностью. Он заглядывал в души людей через темную преломляющуюся подозрительность. Тот же склад ума, та же индивидуальность искаженного понимания заставляли его переполняться остроумными объяснениями Библии и Талмуда, новыми взглядами и новым светом на историю, филологию, медицину - на что угодно, абсолютно на все. И он верил в свои идеи, потому что они были его, и в себя из-за своих идей. Ему самому иногда казалось, что его рост увеличивается до тех пор, пока его голова не касалась солнца - но это было в основном после вина, - и его мозг сохранял постоянное свечение от контакта.

"Что ж, мир вам!" - сказал Пинхас. "Я оставляю вас вашим клиентам, которые осаждают вас так же, как меня осаждали девы. Но то, что вы мне только что рассказали, обрадовало мое сердце. Я всегда испытывал к вам привязанность, но теперь я люблю вас как женщину. Мы основаем Лигу Святой Земли, вы и я. Ты будешь президентом - я отказываюсь от всех претензий в твою пользу - и я буду казначеем. Эй?"

"Посмотрим, посмотрим", - сказал зеленщик Гедалья.

"Нет, мы не можем оставить это на усмотрение толпы, мы должны решить это заранее. Будем ли мы говорить "сделано"?"

Он умоляюще приложил палец к своему носу.

"Посмотрим", - нетерпеливо повторил зеленщик Гедалья.

"Нет, скажи! Я люблю тебя как брата. Окажи мне эту услугу, и я никогда ничего не попрошу у тебя, пока жив".

"Ну, если остальные..." - слабо начал Гедалья.

"Ах! Ты принц в Израиле", - восторженно воскликнул Пинхас. "Если бы я только мог показать тебе свое сердце, как оно любит тебя".

Он умчался бодрой рысцой, его голова была окружена огромными клубами дыма. Зеленщик Гедалья склонился над корзиной с картошкой. Внезапно подняв глаза, он был поражен, увидев голову, застывшую в открытой витрине магазина. Это было узкое темное бородатое лицо, искаженное вкрадчивой улыбкой. Указательный палец с грязным ногтем был приложен справа от носа.

"Ты не забудешь", - умоляюще сказала голова.

"Конечно, я не забуду", - ворчливо воскликнул зеленщик.

Собрание состоялось в десять вечера в "Бет Хамидраш", основанном Гедальей, большом неубранном помещении, грубо оборудованном под синагогу, к которому ведут вонючие лестницы, столь же неприятные, как и окрестности. На одной из черных скамеек потрепанный юноша с очень длинными волосами и тонкими, лишенными плоти конечностями яростно раскачивался взад-вперед, выкрикивая предложения Мишны традиционным для спора напевом. Возле центральной приподнятой платформы стояла группа энтузиастов, среди которых Фрум Карлкаммер, с его худощавым аскетичным телом и массой рыжих волос, венчавших его голову, как свет фароса, был заметной фигурой.

"Мир тебе, Карлкамер!" - сказал ему Пинхас на иврите.

"Да пребудет с тобой мир, Пинхас!" - ответил Карлкаммер.

"Ах!" - продолжал Пинхас. "Для меня это слаще меда, да, лучше отличного меда, говорить с человеком на Святом языке. Горе, в наши последние дни мало говорящих. Я и ты, Карлкаммер, единственные два человека, которые могут грамотно изъясняться на Священном языке на этом морском острове. О, это великое дело, ради которого мы собрались этой ночью - я вижу Сион, смеющийся на своих горах, и его фиговые деревья, прыгающие от радости. Я буду казначеем фонда, Карлкамер - голосуй за меня, чтобы наше общество процветало, как зеленый лавр".

Карлкаммер неопределенно хмыкнул, у него не хватило юмора вспомнить обычные ассоциации, связанные с этим сравнением, и Пинхас перешел к приветствию Гамбургу. Для Габриэля Гамбурга Пинхас был поводом для полупочтительного веселья. Он не мог не преклоняться перед гением поэта, даже когда смеялся над его претензиями на всеведение и над смелыми и ненаучными догадками, которые поэт излагал простой прозой. Ибо, когда в их спорах Пинхас зашел на еврейскую почву, он находился в присутствии человека, который знал здесь каждый дюйм.

"Благословен ты, кто прибыл", - сказал он, увидев Пинхаса. Затем, перейдя на немецкий, он продолжил: "Я не знал, что ты присоединишься к восстановлению Сиона".

"Почему бы и нет?" - спросил Пинхас.

"Потому что вы написали так много стихотворений по этому поводу".

"Не будьте такими глупыми", - раздраженно сказал Пинхас. "Разве царь Давид не сражался с филистимлянами так же хорошо, как писал Псалмы?"

"Он написал Псалмы?" тихо спросил Гамбург с улыбкой.

"Нет, не так громко! Конечно, он этого не делал! Псалмы были написаны Иудой Маккавеем, как я доказал в последнем номере Stuttgard Zeitschrift . Но это только делает мою аналогию более убедительной. Вы увидите, как я опоясаюсь мечом и доспехами, и я еще увижу даже вас в первых рядах битвы. Я буду казначеем, ты должен голосовать за меня, Гамбург, потому что я и ты - единственные два человека, которые знают Святой язык грамматически, и мы должны работать плечом к плечу и следить за тем, чтобы балансовые отчеты составлялись на языке наших отцов ".

Подобным образом Мелхицедек Пинхас подошел к Хайраму Лайонсу и Саймону Градкоски, первому - нищему пиетисту, который день за днем пополнял длинну потрепанных рукописей, содержащих бесполезный комментарий к первой главе книги Бытия; второй - дородному торговцу галантереей, на складе которого работал Дэниел Хайамс. Градкоски соперничал с реб Шемуэлем в его знании точных мест высказываний из талмуда - страница эта, строка та - и втайне был толерантным сторонником широты, слишком хорошо пользовался репутацией оплота ортодоксии, чтобы отказаться от нее. Градкоски легко перешел от составления счета к написанию ученой статьи по еврейской астрономии. Пинхас проигнорировал Джозефа Стрелицки, чьи черные как смоль локоны дико развевались над его лбом, как пиратский флаг, хотя Гамбург, который был весьма удивлен, увидев неразговорчивого молодого человека на встрече, попытался вовлечь его в разговор. Человек, к которому Пинхас в конечном счете привязался, был мужчиной только в том смысле, что достиг своего религиозного совершеннолетия. Он был трудным мальчиком по имени Рафаэль Леон, отпрыском богатой семьи. Мальчик проявил странный преждевременный интерес к еврейской литературе и часто встречал имя Габриэля Гамбурга в заученных заметках и, узнав, что он в Англии, только что написал ему. Гамбург ответил; в тот день они встретились впервые, и по собственной просьбе мальчика старый ученый пригласил его на эту странную встречу. Мальчик вырос и стал единственным связующим звеном Гамбурга с богатой Англией, и хотя он редко видел Леона снова, парень незаметно занял место, которое он на мгновение предназначил для Джозефа Стрелицки. Сегодня вечером Пинхас взял на себя отеческие манеры, но он смешал их с утонченным подобострастием, отчего застенчивому простому парню стало не по себе, хотя, когда он пришел прочитать возвышенные чувства поэта, которые пришли (с посвящением в виде акростиха) с первой почтой на следующее утро, он проникся восторженным восхищением забытым гением.

Остальные "остатки", которых встретили для спасения Израиля, выглядели более заурядно - скорняк, тапочник, слесарь, бывший стекольщик (Мендель Хайамс), кондитер, Меламед, или учитель иврита, плотник, прессовщик, производитель сигар, пара мелких лавочников и, наконец, Мозес Анселл. Они родились во многих странах - Австрии, Голландии, Польше, России, Германии, Италии, Испании, - но не чувствовали себя ни одной страной и единым целым. Окруженные великолепием современного Вавилона, их сердца обратились к Востоку, подобно цветам страсти, стремящимся к солнцу. Палестина, Иерусалим, Иордания, Святая Земля были для них волшебными словами, вид монеты, отчеканенной в одной из колоний барона Эдмунда, наполнял их глаза слезами; умирая, они не желали ничего большего, чем горсть палестинской земли, посыпанной на их могилы.

Но зеленщик Гедалья был не из тех, кто поощряет пустые надежды. Он объяснил свой план доходчиво - без высокопарности. Они должны были восстанавливать иудаизм, как коралловое насекомое строит свои рифы, а не так, как говорилось в молитве: "быстро и в наши дни".

Они приучили себя ожидать большего и были разочарованы. Некоторые протестовали против использования мелких мер - подобно Пинхасу, они были за высокие, героические поступки. Джозеф Стрелицки, студент и комиссионер по продаже сигар, вскочил на ноги и страстно закричал по-немецки: "Везде Израиль стонет и страдает - неужели мы действительно должны ждать до тех пор, пока наши сердца не заболеют и мы так и не нанесем решающего удара? Прошло почти две тысячи лет с тех пор, как по пеплу нашего Святого Храма нас гнали в Изгнание, звеня цепями языческих завоевателей. Почти две тысячи лет мы жили на чужой земле, став посмешищем и притчей во языцех для народов, изгнанные со всех достойных должностей и преследуемые за обращение к недостойным, оплеванные и растоптанные ногами, заливая свиток истории своей кровью и освещая его зловещим сиянием костров, на которые с радостью взошли наши мученики ради Освящения нашего Имени. Мы, которые двадцать веков назад были могущественной нацией, с законом, конституцией и религией, которые были ключевыми нотами мировой цивилизации, мы, которые вершили суд у ворот большие города, одетые в пурпур и тонкое полотно, являются развлечением народов, которые тогда дико бродили по лесам и болотам, одетые в шкуры волка и медведя. Теперь на Востоке снова сияет звезда надежды - почему бы нам не последовать за ней? Никогда еще шанс на Восстановление не горел так ярко, как сегодня. Наши капиталисты правят рынками Европы, наши генералы возглавляют армии, наши великие люди заседают в Советах каждого государства. Мы повсюду - тысячи тысяч блуждающих ручейков силы, которые могли бы превратиться в могучий океан. Палестина едина, если мы пожелаем - всему дому Израиля остается только говорить могучим единодушным голосом. Поэты будут петь для нас, журналисты писать для нас, дипломаты торговаться за нас, миллионеры расплачиваться за нас. Султан вернул бы нам нашу землю уже завтра, если бы мы только попытались ее заполучить. Препятствий нет - кроме нас самих. Не язычники не пускают нас на нашу землю - это евреи, богатые и процветающие евреи-иешуруны, растолстевшие и сонные, мечтающие об ассимиляции с людьми приятных мест, в которых были отлиты их роли. Верните нам нашу страну; только это решит еврейский вопрос. Наши бедняки станут земледельцами, и, подобно Антею, гений Израиля обретет новую силу благодаря контакту с матерью-землей. А для Англии это поможет решить индийский вопрос - Между Европейской Россией и Индией будет посажен народ, свирепый, ужасный, ненавидящий Россию за ее звериные поступки. В Изгнание, которое мы взяли с собой, из всей нашей славы только искра огня, которым был наш Храм, обитель нашего великого охваченные, и эта маленькая искра поддерживала нас в живых, в то время как башни наших врагов рассыпались в прах, и эта искра вспыхнула небесным пламенем и пролила свет на лица героев нашей расы и вдохновила их вынести ужасы Танца Смерти и пытки аутодафе . Давайте снова раздуем искру, пока она не взметнется ввысь и не превратится в столб пламени, идущий перед нами и указывающий нам путь в Иерусалим, Город наших предков. И если золото не выкупит нашу землю, мы должны попробовать сталь. Как благородно спел Национальный поэт Израиля Нафтали Герц Имбер (здесь он перешел на иврит Wacht Am Rhein , английская версия которого звучала бы так):

"СТРАЖА На ИОРДАНЕ.

Я.

"Подобно раскату грома

Которое раскалывается на части

Пламя облака,

На наши уши постоянно падают,

Слышен зовущий голос

Из Сиона вслух:

"Позволь своему духу" исполнять желания

За землю ваших предков

Вечно гореть.

От врага нужно избавить

Наша собственная священная река,

Возвращаются в Иорданию.'

Где тихо течет ручей

Тихий, как во сне, шепот,

Там установили мы свои часы.

Наш девиз: "Меч

Нашей земли и нашего Господа'-

Затем, у Иордана, мы установили нашу вахту.

II.

"Покойся с миром, любимая земля,

Ибо мы не отдыхаем, а стоим,

Стряхнули с себя нашу лень.

Когда гремит война

Не уклоняться от битвы,

Мы приносим тебе нашу клятву.

Как мы надеемся на Рай,

Твои цепи будут разорваны,

Твой прапорщик развернут.

И в гордости за нашу расу

Мы будем бесстрашно смотреть в лицо

Могущество мира.

Когда протрубит наша труба,

И наш штандарт поднят,

Затем мы устанавливаем нашу вахту.

Наш девиз: "Меч

Нашей земли и нашего Господа'-

Клянусь Джорданом, тогда мы установим наши часы.

III.

"Да, до тех пор, пока он там.

Птицы в воздухе, рыбы в море,

И кровь в наших жилах;

И львы в могуществе.

Прыжки вниз с высоты,

Трясут, ревя, своими гривами;

И ночная роса умывается

Забытые старые могилы

Где спят предки Иуды,-

Мы клянемся, что живем,

Отдыхать не в стремлении,

Сделать паузу, чтобы не заплакать.

Да протрубит труба,

Пусть поднимут знамя,

Теперь мы устанавливаем нашу вахту.

Наш девиз: "Меч

Нашей земли и нашего Господа'-

Теперь в Иордании мы устанавливаем нашу вахту ".

Он опустился на грубую деревянную скамью, измученный, его глаза блестели, волосы цвета воронова крыла растрепались из-за необузданных жестов. Он сказал. Остаток вечера он не двигался и не произносил ни слова. Спокойный, добродушный тон Саймона Градкоски последовал за ним, как холодный душ.

"Мы должны быть благоразумны", - сказал он, поскольку пользовался репутацией проницательного примиренца в мире, а также столпа ортодоксии. "Великие люди придут к нам, но не в том случае, если мы будем оскорблять их. Мы должны льстить им и говорить, что они потомки Маккавеев. Возглавляя такое движение, можно добиться большой политической славы - они тоже это увидят. Рим был построен не за один день, и Храм не будет восстановлен за год. Кроме того, мы теперь не солдаты. Мы должны отвоевать нашу землю умом, а не мечом. Медленно и уверенно, и благословение Божье на всех ".

В честь такого мудрого Саймона Градкоски. Но Гроновиц, учитель иврита, криптоатеист и открытый революционер, который читал "Пиквикские газеты" на иврите в синагоге в День Искупления, был со Стрелицки, а фанатик, религия которого сделала несчастными его жену и детей, был с осторожным Саймоном Градкоски. Фрум Карлкаммер последовал за ними, но его направление было неопределенным. Он, очевидно, надеялся на чудесное вмешательство. Тем не менее, он одобрял движение с одной точки зрения. Чем больше евреев жило в Иерусалиме, тем больше было возможности умереть там - что и было целью жизни хорошего еврея. жизнь. Что касается Мессии, то он обязательно придет - в благовременное для Бога время. Таким образом, Карлкаммер очень длинный, с частыми интервалами невразумительности, огромными кусками неуместных цитат и обилием каббалистических концепций. Пинхас, который кипел на протяжении всей этой речи, поскольку для него Карлкаммер олицетворял архетип всех ослов, нетерпеливо вскочил, когда Карлкаммер сделал паузу, чтобы перевести дух, и осудил как вмешательство возмущенное продолжение речи этого джентльмена. Смысл встречи был в том, чтобы встретиться с поэтом, и Карлкаммер замолчал. Пинхас был дифирамбическим, возвышенным, с дерзости, на которые может отважиться только гений. Он едко посмеялся над претензиями Имбера на звание Национального поэта Израиля, заявив, что его просодия, словарный запас и даже грамматика недостойны презрения. Он, Пинхас, написал бы для Иудеи настоящую Патриотическую поэму, которую следовало бы петь от трущоб Уайтчепела до Велдтов Южной Африки, и от Меллах Марокко до Юденгассен Германией, и она должна была радовать сердца и срываться с уст бедных иммигрантов, приветствующих Статую Свободы в Нью-Йоркской гавани. Когда он, Пинхас, гулял воскресным днем в парке Виктория и слушал игру оркестра, звук корнета всегда казался ему, по его словам, звуком трубы Бар Кохбы, призывающей воинов на битву. И когда все закончилось и оркестр заиграл "Боже, храни королеву", это прозвучало как гимн победы, когда он, победитель, направился к воротам Иерусалима. Поэтому он, Пинхас, должен был стать их лидером. Разве Провидение, которое скрывало так много откровений в буквах Торы, не дало ему имя Мельхицедек Пинхас, одна буква которого обозначала Мессию, а другая - Палестину. Да, он был бы их Мессией. Но деньги в наши дни были основой войны, и первым шагом к мессианству было сохранение средств. Искупителем в первую очередь должен быть казначей. На этом антиклимаксе Пинхас завелся, его ребячество и наивность взяли верх над его хитростью.

За ними последовали другие ораторы, но в конце концов зеленщик Гедалья одержал верх. Они назначили его президентом, а Саймона Градкоски - казначеем, взяв двадцать пять шиллингов на месте, десять - у парня Рафаэля Леона. Напрасно Пинхас напоминал президенту, что им понадобятся Коллекторы для обзвона домов; для разделения гетто на три части были выбраны три других члена. Все почувствовали нелепость подвешивания мешочков с деньгами к луке седла Пегаса. После чего Пинхас снова зажег свою сигару и, пробормотав, что все они дураки, бесцеремонно вышел наружу.

Габриэль Гамбург наблюдал за происходящим с чем-то вроде улыбки на сморщенном лице. Однажды, когда Джозеф Стрелицки выступал, он сильно высморкался. Возможно, он взял слишком большую щепотку табаку. Но великий ученый не произнес ни слова. Он отдал бы свой последний вздох, чтобы способствовать Возвращению (при условии, что рукописи на иврите не остались в чужих музеях); но юмор энтузиастов был частью великой комедии в единственном театре, который был ему дорог. Мендель Хайамс был еще одним молчаливым участником. Но он открыто плакал под разглагольствования Стрелицки.

Когда собрание закрылось, тощее, нездорово покачивающееся существо в углу, которое из вежливости бормотало трактат "Баба Кама", теперь снова разразилось своим причудливым аргументированным речитативом.

"К чему же тогда это относится? К его камню, или ножу, или ноше, которую он оставил на шоссе и которая ранила прохожего. Как это? Если он отказался от своей собственности, будь то по словам Рава или по словам Шемуэля, это яма, и если он сохранил свою собственность, если по словам Шемуэля, который считает, что все происходит от "его ямы", тогда это "яма", и если по словам Рава, который считает, что все происходит от "его вола", тогда это "бык", следовательно, производные от "быка" такие же, как и само "бык".

Он занимался этим весь день и продолжал далеко за полночь, безостановочно раскачиваясь взад и вперед.

ГЛАВА XVI. УХАЖИВАНИЯ ШОСШИ ШМЕНДРИК.

Меккиш был хасидом, что в просторечии означает святой, но на самом деле был членом секты хасидов, центром которой является Галисия. В восемнадцатом веке Исраэль Баал Шем, "Хозяин Имени", удалился в горы, чтобы поразмышлять над философскими истинами. Он пришел к убеждению в жизнерадостном и даже стоическом принятии Космоса во всех его аспектах и убежденности в том, что благовония, которыми курят трубку, приносят благодарность Создателю. Но неизбежное несчастье религиозных основателей - творить апокрифические чудеса и воспитывать армию учеников, которые втискивают учение своего учителя в свои собственные ментальные формы и готовы умереть за результирующее искажение. Только будучи неправильно понятым, великий человек может оказывать какое-либо влияние на себе подобных. Баал Шему наследовала армия чудотворцев, а чудотворные раввины Садагоры, которые поддерживают связь со всеми духами воздуха, пользуются доходами принцев и почитанием пап. Урвать кусочек такого раввинского субботнего Куггола , или пудинга, - значит обрести Рай, а драка - это сцена, свидетелями которой стоит стать. Хасидизм является крайним выражением еврейского оптимизма. Хасиды - это корибанты или спасатели иудаизма. В Англии их особенности ограничиваются шумными ликующими богослужениями в их Шевре, когда верующие танцуют, наклоняются, стоят, корчатся или бьются головой о стену, как им заблагорассудится, и резвятся, как счастливые дети в присутствии своего Отца.

Меккиш также танцевал дома и пел "Тидди, ридди, рой, той, той, той, та", варьируясь "Ром, пом, пом" и "Бим, бом" на причудливую мелодию, чтобы выразить свое личное удовлетворение существованием. Он был маленьким изможденным вдовцом с темно-желтым цветом лица, выступающими скулами, крючковатым носом и жиденькой всклокоченной бородкой. Годы профессиональной практики нищенствующего оставили на его лице печать страдальческой, умоляющей, примирительной улыбки, которую он теперь не мог стереть даже в нерабочее время. Возможно, это поддалось бы воздействию мыла и воды, но эксперимент не проводился. На голове у него всегда была меховая шапка с отворотами для ушей. На плечах висела корзинка для лимонов, наполненная грязными кусочками бисквита, которые никто никогда не покупал. Товар Мекиша был совсем другим. Он торговал сенсационными зрелищами. Когда он ковылял с большим трудом, опираясь на палку, его нижние конечности, скрещенные в странных изгибах, казались наполовину парализованными, и, когда его странная внешность привлекала внимание, у него подкашивались ноги, и он оказывался спиной на тротуаре, где ждал, когда его подхватят сочувствующие зрители, осыпающие его серебром и медью. После неопределенного количества выступлений Меккиш в темноте спешил домой, чтобы потанцевать и спеть "Тидди, ридди, рой, той, бим, бом".

Таким образом, Меккиш жил в мире с Богом и людьми, пока однажды ему в голову не пришла роковая мысль, что он хочет вторую жену. Раздобыть его было несложно - с помощью своего друга Шугармена вскоре маленький человечек обнаружил, что его домашнее имущество увеличилось за счет обладания толстой русской великаншей. Меккиш не обратился к властям с просьбой жениться на нем. У него была "тихая свадьба", которая ничего не стоила. В углу у камина был установлен искусственный навес, сделанный из простыни и четырех метел, и девять друзей мужского пола освятили церемонию своим присутствием. Меккиш и русская великанша постились в утро своей свадьбы, и все было в строгом порядке.

Но счастье и экономия Мекиша были недолгими. Русская великанша оказалась татаркой. Она запустила свои коготки в его сбережения и украсила себя платками с узором пейсли и золотыми ожерельями. И не только! Она настаивала на том, что Меккиш должен давать ей "Общество" и держать дом открытым. Соответственно, спальня-гостиная, которую они снимали, была превращена в салон для приема гостей, и однажды в пятницу вечером сюда пришли Пелег Шмендрик со своей женой и мистер и миссис Шугармен. За субботним ужином поток разговоров разделился на мужские и женские темы. Дамы обсуждали шляпки, а джентльмены талмуд. Все трое мужчин довольно мелко торговали акциями, но ничто в мире не соблазнило бы их вести какие-либо переговоры или обсуждать достоинства проспекта ценных бумаг в субботу, хотя все они были очарованы соблазнами Sapphire Mines, Limited, о чем говорилось на целой странице рекламы в "Еврейской хронике", органе, который, естественно, просматривал религиозные новости по вечерам в пятницу. Список участников будет закрыт в понедельник в полдень.

"Но когда Моисей, наш учитель, ударил по скале, - сказал Пелег Шмендрик в ходе дискуссии, - он был прав в первый раз, но не прав во второй, потому что, как указывает Талмуд, ребенка можно наказывать, когда он маленький, но когда он вырастает, с ним следует рассуждать".

"Да", - быстро сказал Шугармен Шадчан, - "но если бы его жезл не был сделан из сапфира, он расколол бы его вместо камня".

"Он был сделан из сапфира?" - спросил Меккиш, который был довольно приземленным человеком.

"Конечно, это было так - и к тому же очень хорошая вещь", - ответил Шугармен.

"Вы так думаете?" - нетерпеливо спросил Пелег Шмендрик.

"Сапфир - волшебный камень", - ответил Шугармен. "Он улучшает зрение и заключает мир между врагами. Иссахар, прилежный сын Иакова, был изображен на нагрудном знаке сапфиром. Разве вы не знаете, что похожий на туман центр сапфира символизирует облако, окутавшее Синай во время дарования Закона?"

"Я этого не знал, - ответил Пелег Шмендрик, - но я знаю, что Жезл Моисея был создан в сумерках первой субботы, и Бог делал все после этого с помощью этого скипетра".

"Ах, но не все мы достаточно сильны, чтобы владеть Жезлом Моисея; он весил сорок морских саженей", - сказал Шугармен.

"Как вы думаете, сколько морских пехотинцев можно безопасно перевезти?" спросил Меккиш.

"Пять или шесть морей, не больше", - сказал Шугармен. "Видите ли, кто-то может уронить их, если попытается еще раз, и даже сапфир может разбиться - первые Скрижали Закона были сделаны из сапфира, и все же с большой высоты они ужасно упали и разбились вдребезги".

"Можно сказать, что Гидеон, член парламента, желает получить Жезл Моисея, потому что его секретарь сказал мне, что он возьмет сорок", - сказал Шмендрик.

"Тише! что ты говоришь!" - сказал Шугармен. "Гидеон - богатый человек, и потом, он режиссер".

"Кажется, здесь много хороших режиссеров", - сказал Меккиш.

"Приятно смотреть. Но кто может сказать?" сказал Шугармен, качая головой. "Царица Савская, вероятно, приносила Соломону сапфиры, но она не была добродетельной женщиной".

"Ах, Соломон!" - вздохнула миссис Шмендрик, навострив уши и прерывая этот разговор об акциях и камнях: "Если бы у него была тысяча дочерей вместо тысячи жен, даже его казны не хватило бы. У меня было всего две девочки, хвала Господу, и все же покупка им мужей чуть не погубила меня. Подходит грязный Зеленщик, на нем нет ни рубашки, ни чего-либо еще, но в руке у него, должно быть, двести фунтов. А потом тебе придется пристроиться к нему сзади, чтобы проследить, чтобы он не взял в руки бриджи и не отправился в Америку. В Польше он был бы рад заполучить девушку и сказал бы вам спасибо".

"Хорошо, но как же ваш собственный сын?" - спросил Шугармен. "Почему вы не попросили меня найти Шосши жену? Это грех против дев Израиля. Он, должно быть, давно вышел из талмудического возраста ".

"Ему двадцать четыре", - ответил Пелег Шмендрик.

"Ту, ту, ту, ту, ту!" - воскликнул Шугармен, в ужасе цокая языком. - "Возможно, вы возражаете против его женитьбы?"

"Спасите нас и даруйте нам мир!" - сказал отец с умоляющим ужасом. "Только Шосши такой застенчивый. Вы также знаете, что он некрасив. Одному Небу известно, в кого он похож."

"Пелег, я краснею за тебя", - сказала миссис Шмендрик. "Что случилось с мальчиком? Он глухой, немой, слепой, у него нет ног?" Если Шосши отстает в общении с женщинами, то это потому, что он так усердно "учится", когда не на работе. Он неплохо зарабатывает на жизнь изготовлением столярных изделий, и ему давно пора обзавестись еврейской семьей. Сколько вы хотите за то, чтобы найти ему Калло?"

"Тише!" - строго сказал Шугармен. - "Вы забыли, что сегодня суббота? Будьте уверены, я не возьму больше, чем в прошлый раз, если только у невесты не будет более хорошего приданого".

В субботу вечером, сразу после Хавдалы , Шугармен пошел к мистеру Бельковичу, который как раз собирался возобновить работу, и сообщил ему, что у него есть тот самый Чосан для Бекки. "Я знаю, - сказал он, - что за Бекки охотится много молодых людей, но кто они, как не шайка голышей? Сколько ты дашь за солидного мужчину?"

После долгих торгов Белькович согласился отдать двадцать фунтов непосредственно перед церемонией бракосочетания и еще двадцать в конце двенадцати месяцев.

"Но не притворяйся, что у тебя ничего не получается, когда мы в школе, не проси нас подождать, пока мы не вернемся домой, - сказал Шугармен, - иначе я заберу своего мужчину даже из-под самой Хупы. Когда мне привести его к вам для осмотра?"

"О, завтра днем, в воскресенье, когда Бекки будет гулять в парке со своими молодыми людьми. Будет лучше, если я увижу его первой!"

Шугармен теперь считал Шосши женатым человеком! Он потер руки и пошел к нему. Он нашел его в маленьком сарайчике на заднем дворе, где тот выполнял дополнительную работу по дому. Шосши был занят изготовлением маленьких деревянных поделок - табуреток, деревянных ложек и копилок для продажи на Петтикоут-лейн на следующий день. Таким образом он дополнил свое жалованье.

"Добрый вечер, Шосши", - сказал Шугармен.

"Добрый вечер", - пробормотал Шосши, удаляясь.

Шосши был неуклюжим молодым человеком с покрытым пятнами лицом песочного цвета, всегда готовым покраснеть еще сильнее от подозрения, что разговоры, происходящие на расстоянии, касались только его. Его глаза были бегающими и кошачьими; одно плечо перевешивало другое, и при ходьбе он слегка покачивался взад-вперед. Шугармен редко проявлял небрежность в делах благочестия, и при виде чудовищ он едва не пробормотал молитву. "Благословен Ты, разнообразящий творения". Но, поборов искушение, он сказал вслух: "Я должен тебе кое-что сказать".

Шосши подозрительно поднял голову.

"Не беспокойтесь: я занят", - сказал он и приложил свой рубанок к ножке табурета.

"Но это важнее, чем табуретки. Как бы ты смотрела на то, чтобы выйти замуж?"

Лицо Шосши стало похоже на пион.

"Не смешите", - сказал он.

"Но я серьезно. Тебе двадцать четыре года, и к этому времени у тебя должны быть жена и четверо детей".

"Но я не хочу жену и четверых детей", - сказал Шосши.

"Нет, конечно, нет. Я не имею в виду вдову. У меня перед глазами девушка".

"Ерунда, какая девушка захочет заполучить меня?" - сказал Шосши, и нотка нетерпения смешалась с неуверенностью в словах.

"Какая девушка? Gott in Himmel ! Сотня. Такой прекрасный, сильный, здоровый молодой человек, как ты, который может хорошо зарабатывать на жизнь!"

Шосши посадил свой самолет и выпрямился. На мгновение воцарилась тишина. Затем его тело снова превратилось в безвольную массу. Его голова склонилась на левое плечо. "Все это глупости, которые вы говорите, девицы насмехаются".

"Не будь куском глины! Я знаю девушку, которая к тебе очень привязана!"

Румянец, который уже поблек, залился краской. Шосши стоял, затаив дыхание, наполовину подозрительно, наполовину доверчиво глядя на своего строго почтенного Мефистофеля.

Было около семи часов, и луна казалась желтым полумесяцем в морозных небесах. Небо было усеяно четкими созвездиями. Задний двор выглядел поэтично благодаря сочетанию тени и лунного света.

"Прекрасная девушка, - восторженно сказал Шугармен, - с розовыми щеками, черными глазами и приданым в сорок фунтов".

Луна, улыбаясь, плыла по небу. Вода стекала в цистерну с успокаивающим, умиротворяющим звуком. Шосши согласился пойти навестить мистера Бельковича.

Мистер Белькович не устраивал парада. Все было как обычно. На деревянном столе лежали две половинки выжатых лимонов, кусок мела, две треснутые чашки и немного раздавленного мыла. Шосши его не ошеломил, но он признал, что тот был солидным человеком. Его отец был известен как набожный человек, а обе его сестры вышли замуж за уважаемых людей. Прежде всего, он не был голландцем. Шосши вышел из дома № 1 по Роял-стрит, признанный зять Бельковича. Эстер встретила его на лестнице и отметила сияние на его прыщавом лице. Он шел, почти подняв голову. Шосши действительно был очень влюблен и чувствовал, что все, что ему нужно для счастья, - это увидеть свою будущую жену.

Но у него не было времени навестить ее, кроме как по воскресеньям днем, и тогда ее всегда не было дома. Миссис Белькович, однако, загладила свою вину, уделяя ему значительное внимание. Болезненного вида маленькая женщина часами болтала с ним о своих недугах и приглашала попробовать ее лекарство, что было комплиментом, который миссис Белькович делала только своим самым уважаемым посетителям. Мало-помалу она даже надевала свой ночной колпак в его присутствии в знак того, что он стал членом семьи. Благодаря такому поощрению Шосши стал доверчивым и поделился со своей будущей тещей подробностями инвалидности своей матери. Но он не мог упомянуть ничего такого, чего миссис Белькович не смогла бы дополнить, потому что она была женщиной, крайне католичкой в своих болезнях. Она обладала богатым воображением, и однажды, когда Фанни выбирала для нее шляпку в витрине модистки, девочке с большим трудом удалось убедить ее, что она ничем не уступает тому, что оказалось ее собственным отражением в боковом зеркале.

"У меня такие слабые ноги", - хвасталась она Шосши. "Я родилась с неправильно подобранными ногами. Один толстый, а другой худой, и так один ходит повсюду".

Шосши выразил свое сочувственное восхищение, и ухаживание продолжалось быстрыми темпами. Иногда Фанни и Песах Вайнготт работали дома и были с ним очень приветливы. Он начал терять часть своей застенчивости и шатающейся походки и с нетерпением ждал своего еженедельного визита к Бельковичам. Это была история о Кимоне и Ифигении заново. Любовь улучшила даже его умение вести беседу, потому что, когда Белькович пространно излагал, Шосши несколько раз вставлял "И что?", и иногда в нужном месте. Белькович любил свой собственный голос и слушал его, как арестованный сжимает в руке пресс. Иногда в середине одной из его речей ему приходило в голову, что кто-то болтает и тратит время впустую, и тогда он говорил на весь зал: "Шах! Поставьте точку, поставьте точку", - и иссякли. Но с Шосши он был особенно вежлив, редко прерывая себя, когда избранный зять прислушивался к его словам. В этих кафе был какой - то интимный , нежный тон .

"Я бы хотел внезапно упасть замертво", - говорил он с видом философа, который все продумал. "Я бы не хотел валяться в постели и возиться с лекарствами и докторами. Долго умирать - это так дорого ".

"И что?" - спросил Шосши.

"Не волнуйся, Медведь! Осмелюсь предположить, что дьявол схватит тебя внезапно", - сухо вмешалась миссис Белькович.

"Это будет не дьявол", - уверенно и доверительно сказал мистер Белькович. "Если бы я умер молодым человеком, Шосши, все могло быть по-другому".

Шосши навострил уши, слушая рассказ о детстве Медвежонка в дикой природе.

"Однажды утром, - сказал Белькович, - в Польше я встал в четыре часа, чтобы пойти молиться о прощении. Воздух был сырой, и не было никаких признаков рассвета! Внезапно я заметил черную свинью, трусившую за мной. Я ускорил шаг, и черная свинья последовала моему примеру. Я перешел на бег и услышал, как лапы свиньи яростно стучат по твердой мерзлой земле. Меня прошиб холодный пот. Я оглянулся через плечо и увидел, что глаза свиньи горят в темноте, как раскаленные угли. Тогда я понял, что за мной охотится Нехороший Человек. "Услышь, о Израиль!" - воскликнул я. Я поднял глаза к небесам, но звезды были затянуты холодным туманом. Я летел все быстрее и быстрее, а демоническая свинья летела все быстрее и быстрее. Наконец показалась школа. Я сделал последнее дикое усилие и в изнеможении упал на священный порог, а свинья исчезла".

"И что?" - спросил Шосши с глубоким вздохом.

"Сразу после школы я поговорил с раввином, и он спросил: "Мишка, твой Тефиллин в порядке?" Поэтому я сказал: "Да, равви, они очень большие, и я купил их у благочестивого писца Неффалима, и я еженедельно проверяю узлы ". Но он сказал: "Я осмотрю их". Поэтому я принесла их ему, и он открыл филактерию, и вот! вместо священного пергамента он нашел хлебные крошки ".

"Хой, хой", - в ужасе сказал Шосши, его красные руки дрожали.

"Да, - печально сказал Медведь, - я носил их десять лет, и, более того, закваска лишила меня всех Пасхальных блюд".

Белькович также развлекал возлюбленного подробностями внутренней политики "Сынов Завета".

Привязанность Шосши к Бекки еженедельно возрастала под воздействием этих интимных бесед с ее семьей. Наконец его страсть была вознаграждена, и Бекки, по жестокому настоянию отца, согласилась разочаровать одного из своих молодых людей и остаться дома, чтобы познакомиться со своим будущим мужем. Однако она отложила свое согласие до окончания ужина, и сразу после того, как она дала его, начался дождь.

В тот момент, когда Шосши вошел в комнату, он догадался, что в духе сна произошла перемена. Краем глаза он заметил ужасающую красавицу, стоявшую за швейной машинкой. Его лицо загорелось, ноги задрожали, он хотел, чтобы земля разверзлась и поглотила его, как это случилось с Кореем.

"Бекки, - представил мистер Белькович, - это мистер Шосши Шмендрик".

Шосши натянул на лицо болезненную ухмылку и утвердительно кивнул головой, как бы подтверждая свое утверждение, и круглая фетровая шляпа, которую он носил, съехала на затылок так, что широкая оправа легла ему на уши. Сквозь какой-то туман вырисовывалась ужасно красивая девушка.

Бекки надменно посмотрела на него и поджала губы. Затем она хихикнула.

Шосши безвольно протянул свою огромную красную руку. Бекки не обратила на это внимания.

"Ну , Бекки!" - выдохнул Белькович шепотом, который можно было услышать через дорогу.

"Как дела? Все в порядке?" - спросила Бекки очень громко, как будто считала глухоту одним из недостатков Шосши.

Шосши ободряюще улыбнулся.

Снова наступило молчание.

Шосши задумался, позволят ли ему условности сейчас уйти. Он совсем не чувствовал себя комфортно. Все шло так чудесно, ему было очень приятно приходить в этот дом. Но теперь все изменилось. Путь настоящей любви никогда не проходит гладко, и появление этого нового персонажа в процессе ухаживания было явно неловким.

Отец пришел на помощь.

"Немного рома?" - спросил он.

"Да", - сказал Шосши.

"Чайя! nu . Принесите бутылку!"

Миссис Белькович подошла к комоду в углу комнаты и достала из него большой графин. Затем она достала два бокала без ножек и наполнила их домашним ромом, протянув один Шосши, а другой своему мужу. Шосши пробормотал над этим благословение, затем бессмысленно покосился на компанию и воскликнул: "За жизнь!"

"За мир!" - ответил мужчина постарше, глотая спиртное. Шосши делал то же самое, когда его взгляд встретился с Бекки. Он задыхался в течение пяти минут, миссис Белькович по-матерински хлопала его по спине. Когда он сравнительно пришел в себя, чувство позора нахлынуло на него с новой силой. Бекки все еще хихикала за швейной машинкой. Шосши снова почувствовал, что бремя этого разговора лежит на нем. Он посмотрел на свои ботинки и, ничего там не увидев, снова поднял глаза и ободряюще улыбнулся компании, как бы отказываясь от своих прав. Но, обнаружив, что компания не отвечает, он с энтузиазмом высморкался, чтобы завязать разговор.

Мистер Белькович заметил его смущение и, сделав знак Чайе, выскользнул из комнаты в сопровождении своей жены. Шосши остался наедине с ужасно красивой горничной.

Бекки стояла неподвижно, напевая себе под нос и глядя в потолок, как будто забыла о существовании Шосши. С ее глазами в таком положении Шосши было легче смотреть на нее. Он искоса бросал на нее взгляды, которые, становясь все смелее и наконец, слились в непрерывный пристальный взгляд. Какой изящной и красивой она была! Его глаза заблестели, на лице появилась одобрительная улыбка. Внезапно она опустила глаза, и их взгляды встретились. Улыбка Шосши быстро погасла и сменилась болезненно-застенчивым выражением лица, а его ноги подкосились . Ужасно красивая горничная как бы фыркнула и продолжила разглядывать потолок. Постепенно Шосши поймал себя на том, что снова разглядывает ее. Поистине, Шугармен верно говорил о ее прелестях. Но - ошеломляющая мысль - разве Шугармен не говорила также, что любит его? Шосши ничего не знал о поведении девочек, кроме того, что он узнал из Талмуда. Вполне возможно, Бекки была сейчас занята выражением пылкой привязанности. Он подошел к ней, его сердце бешено колотилось. Он был достаточно близко, чтобы коснуться ее. Воздух, который она напевала, пульсировал у него в ушах. Он открыл рот, чтобы заговорить - Бекки, внезапно осознав его близость, уставилась на него взглядом василиска - слова застыли у него на губах. Несколько секунд его рот оставался открытым, затем нелепость того, что он снова закрыл его, не сказав ни слова, побудила его издать какой-нибудь звук, каким бы бессмысленным он ни был. Он сделал над собой усилие, и с его губ сорвалось что-то на иврите.:

"Счастливы те, кто живет в твоем доме, они всегда будут восхвалять тебя, Села!" Это не было комплиментом Бекки. Лицо Шосши озарилось радостным облегчением. По какому-то наитию он начал послеполуденную молитву. Он чувствовал, что Бекки поймет эту благочестивую необходимость. С горячей благодарностью Всевышнему он продолжил Псалом: "Счастливы люди, чей удел таков и т.д." Затем он повернулся спиной к Бекки, лицом к восточной стене, сделал три шага вперед и начал безмолвное произнесение Амиды . Обычно он тараторил "Восемнадцать благословений" за пять минут. Сегодня они затянулись до тех пор, пока он не услышал шаги возвращающихся родителей. Затем он молниеносно пробежался по реликвиям службы. Когда мистер и миссис Белькович вернулись в комнату, они увидели по его счастливому лицу, что все было хорошо, и не стали возражать против его немедленного ухода.

Он пришел снова в следующее воскресенье и обрадовался, обнаружив, что Бекки нет дома, хотя надеялся застать ее дома. В тот день ухаживания достигли больших успехов, мистер и миссис Белькович были более любезны, чем когда-либо, чтобы компенсировать личный отказ Бекки выслушивать обращения такого Придурка . В течение недели в семье происходили острые дискуссии, и Бекки только фыркнула в ответ на похвалы своих родителей Шосши как "очень достойного юноши". Она заявила, что это было "отпущение грехов при одном взгляде на него".

В следующую субботу мистер и миссис Белькович нанесли официальный визит родителям Шосши, чтобы познакомиться с ними, и угостились чаем с тортом. Бекки с ними не было; более того, она вызывающе заявила, что никогда не будет дома в воскресенье, пока Шосши не выйдет замуж. Они обошли ее, разбудив его в будний день. Образ Бекки теперь так часто посещал его мысли, что к тому времени, когда он увидел ее во второй раз, он уже вполне привык к ее внешности. Он даже представил, что обнимает ее за талию, но на практике обнаружил, что пока не может зайти дальше обычного разговора.

Бекки сидела и пришивала петлицы, когда приехал Шосши. Там были все: мистер Белькович, выглаживающий пальто горячим утюгом; Фанни, сотрясающая комнату своей тяжелой машинкой; Песах Вайнготт, отрезающий кусок ткани, отмеченный мелом; миссис Белькович, осторожно разливающая лекарство столовыми ложками. Были даже какие-то посторонние "руки", работы было необычайно много, поскольку, судя по манифестам Саймона Вулфа, лидера лейбористов, производители помоев ожидали забастовки.

Поддержанный их присутствием, Шосши почувствовал себя смелым и галантным ухажером. Он решил, что на этот раз не уйдет, не сказав хотя бы одно замечание объекту своей привязанности. Дружелюбно улыбнувшись всей компании в качестве приветствия, он направился прямиком в уголок Бекки. Ужасно красивая дама фыркнула при виде него, догадавшись, что ее перехитрили. Белькович наблюдал за ситуацией краем глаза, ни на минуту не прерываясь в своем занятии.

"Ну, как дела, Бекки?" Пробормотал Шосши.

Бекки сказала: "Все в порядке, как у тебя дела?"

"Слава Богу, мне не на что жаловаться", - сказал Шосши, ободренный теплотой оказанного ему приема. "Мои глаза все еще довольно слабые, хотя и намного лучше, чем в прошлом году".

Бекки ничего не ответила, поэтому Шосши продолжил: "Но моя мать всегда больной человек. Ей приходится глотать ведра рыбьего жира. Она недолго протянет в этом мире".

"Чепуха, чепуха", - вмешалась миссис Белькович, внезапно появляясь позади влюбленных. "Дети моих детей никогда не будут хуже; у нее все это фантазии, она слишком много балует себя".

"О нет, она говорит, что ей намного хуже, чем тебе", - выпалил Шосши, поворачиваясь лицом к своей будущей теще.

"О, в самом деле!" - сердито сказала Чайя. "Мои враги унаследуют мои болезни! Если бы у твоей матери было мое здоровье, она бы лежала с ним в постели. Но я хожу в болезненном состоянии. Я едва могу ползать. Посмотри на мои ноги - у твоей матери были такие ноги? Одна толстая, а другая тонкая."

Шосши покраснел; он почувствовал, что допустил грубую ошибку. Это была первая настоящая тень на его ухаживании - возможно, небольшая трещина внутри лютни. Он повернулся к Бекки за сочувствием. Бекки не было. Она воспользовалась разговором, чтобы ускользнуть. Однако через мгновение он снова нашел ее в другом конце комнаты. Она сидела перед аппаратом. Он смело пересек комнату и склонился над ней.

"Вам не холодно работать?"

Бр-р-р-р-р-р-р-х !

Это вращалась машинка. Бекки бешено крутила педаль и продевала кусок ткани под иглу. Когда она замолчала, Шосши сказал:

"Вы слышали проповедь реб Шемуэля? Прошлой ночью он рассказал очень забавную аллегорию..."

Бр-р-р-р-р-р-р-р-х !

Неустрашимая Шосши подробно рассказала забавную аллегорию, и поскольку шум ее машинки не позволял Бекки расслышать ни слова, она сочла его беседу терпимой. После еще нескольких монологов под аккомпанемент Бекки Шосши отбыл в приподнятом настроении, пообещав показать образцы своей работы в назидание ей.

В свой следующий визит он прибыл с охапками отборных столярных изделий. Он выложил их на стол, чтобы она восхитилась.

Это были странные ручки и качалки для польских колыбелей! Румянец на щеках Бекки разлился по всему лицу, как пятно красных чернил на листе пористой бумаги. На лице Шосши румянец заиграл еще более яркими красками. Бекки выбежала из комнаты, и Шосши услышал, как она безумно хихикает на лестнице. До него дошло, что он проявил дурной вкус при выборе.

"Что вы сделали с моим ребенком?" - спросила миссис Белькович.

"Ничего, - заикаясь, пробормотал он, - я только принес ей посмотреть кое-что из своих работ".

"И это то, что показывают маленькой девочке?" возмущенно спросила мать.

"Это всего лишь части колыбелей", - укоризненно сказал Шосши. "Я подумал, что ей понравится посмотреть, какие замечательные поделки у меня получились. Посмотрите, как гладко вырезаны эти качалки! Есть толстый, а есть тонкий!"

"Ах! Бесстыдный остряк! ты еще и над моими ногами смеешься?" - сказала миссис Белькович. "Вон, наглая морда, вон отсюда!"

Шосши подхватил свои экземпляры на руки и выбежал за дверь. Бекки все еще была в веселом припадке снаружи. Ее вид еще больше усугубил замешательство. Ручки и качалки с грохотом покатились вниз по лестнице; Шосши, спотыкаясь, плелся за ними, подхватывая их на ходу и желая себе смерти.

Все напряженные усилия Шугармена уладить дело провалились. Шосши несколько дней ходил с разбитым сердцем. Быть так близким к цели - и, в конце концов, не прибыть! Что делало неудачу еще более горькой, так это то, что он хвастался своим завоеванием своим знакомым, особенно тем двоим, которые держали по воскресеньям киоски справа и слева от него на Петтикоут-лейн. Они и так выставили его на посмешище; он чувствовал, что теперь не сможет стоять между ними целое утро и посыпать свои раны солью. Он сменил позицию, договорившись платить по шесть пенсов за привилегию находиться у магазина вдовы Финкельштейн, который находился на углу улицы и, как можно было предположить, перекрывал два потока пешеходов. Лавка вдовы Финкельштейн была мелочной, и она занималась крупным бизнесом по продаже кипятка на фартинг. Таким образом, не было никакого соперничества между ее посудой и посудой Шосши, которая состояла из деревянных подсвечников, маленьких кресел-качалок, табуреток, пепельниц и т.д., Искусно сложенных на тачке.

Но удача отвернулась от Шосши со сменой местоположения . Его клиентура отправилась на старое место, но не нашла его. Он даже не сделал гензеля. В два часа дня он привязал свои поделки к тележке сложным переплетением веревок. Вдова Финкельштейн вразвалку вышла и потребовала свои шесть пенсов. Шосши ответил, что он не брал шестипенсовик, что монета не принадлежала компании vantage. Вдова Финкельштейн отстаивала свои права и даже держалась за тачку ради них. Последовал короткий, резкий спор, одновременное бормотание, как у пары обезьян. Прыщавое лицо Шосши Шмендрик выражало возбужденный протест, по подушкообразному лицу вдовы Финкельштейн прокатывались волны праведного негодования. Внезапно Шосши метнулся между оглоблями и помчался с тележкой по боковой улице. Но вдова Финкельштейн прижала ее к земле со всей силы, остановив движение, как тормоз. Взбешенный смехом зрителей, Шосши приложил всю свою силу к оглоблям, сбил вдову с ног и распилил ее небесные обереги, свернувшиеся шарообразно, как воздушный шар, но так же мрачно, как и всегда, цепляющиеся за тачку. Затем Шосши пустился бегом, столярные изделия гремели, а мертвый вес его живой ноши вызывал боль в мышцах.

Он тащил ее до самого конца улицы, преследуемый улюлюкающей толпой. Затем он остановился, измученный.

"Ты дашь мне эти шесть пенсов, ганеф!"

"Нет, у меня его нет. Тебе лучше вернуться в свой магазин, иначе ты пострадаешь от воров похуже".

Это было правдой. Вдова Финкельштейн в ужасе хлопнула себя по парику и поспешила обратно за патокой.

Но в ту ночь, когда она закрыла ставни, она поспешила по адресу Шосши, который узнала за это время. Его младший брат открыл дверь и сказал, что Шосши в сарае.

Он как раз прибивал самое толстое из этих качалок к корпусу колыбели. Его душа была полна горько-сладких воспоминаний. В лунном свете внезапно появилась вдова Финкельштейн. На мгновение сердце Шосши бешено забилось. Он подумал, что пышногрудая фигура принадлежит Бекки.

"Я пришел за своими шестипенсовиками".

Ах! Эти слова пробудили его ото сна. Это была всего лишь вдова Финкельштейн.

И все же! Поистине, вдова тоже была пухленькой и приятной; если бы только ее поручение было приятным, Шосши чувствовал, что она могла бы украсить его задний двор. В последнее время он был тронут до глубины души, и в его глазах засияли новая нежность и смелость по отношению к женщинам.

Он встал, склонил голову набок, дружелюбно улыбнулся и сказал: "Не будь таким глупым. Я не брал медяка. Я бедный молодой человек. У тебя в чулке полно денег."

"Откуда вы это знаете?" - спросила вдова, задумчиво вытягивая вперед правую ногу и разглядывая полоску чулка.

"Неважно!" - сказал Шосши, глубокомысленно качая головой.

"Что ж, это правда", - признала она. "У меня есть двести семнадцать золотых соверенов помимо моего магазина. Но при всем этом почему вы должны оставить себе мои шесть пенсов?" Она спросила об этом с той же добродушной улыбкой.

Логика этой улыбки была неопровержима. Шосши открыл рот, но из него не вырвалось ни звука. Он даже не произнес Вечернюю молитву. Луна медленно плыла по небу. Вода лилась в бачок с тихим успокаивающим звуком.

Внезапно Шосши пришло в голову, что талия вдовы не очень отличается от той, которую он воображал. Он подумал, что просто попробует, похоже ли это ощущение на то, что он себе представлял. Его рука робко коснулась ее расшитой черным бисером мантии. Ощущение его дерзости было восхитительным. Он раздумывал, должен ли он произнести Она-хечьони - молитву о новом удовольствии. Но вдова Финкельштейн поцелуем заткнула ему рот. После этого Шосши забыл о своих благочестивых инстинктах.

Кроме старой миссис Анселл, Шугармен был единственным шокированным человеком. Неуемный романтический дух Шосши лишил его должности. Но Меккиш танцевал с Шосши Шмендрик на свадьбе, в то время как Калло танцевал с русской великаншей. Мужчины танцевали в одной половине зала, женщины - в другой.

ГЛАВА XVII. МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ ХАЙАМСОВ.

"Бина, ты слышала что-нибудь о нашем Дэниеле?" В голосе старого Хайамса послышалась нотка беспокойства.

"Ничего, Мендель".

"Ты не слышал разговоров о нем и дочери Шугармена?"

"Нет, между ними что-то есть?" Вялая пожилая женщина заговорила немного нетерпеливо.

"Только то, что один мужчина сказал мне, что его сын видел, как наш Дэниел ухаживал за девушкой".

"Где?"

"На балу в честь Пурима".

"Мужчина - это инструмент; юноша должен танцевать с той или иной девушкой".

Пришла Мириам, уставшая от преподавания. Старый Хайамс перешел с идиш на английский.

"Вы правы, он должен".

Бина ответила на своем медленном, мучительном английском.

"Разве он не сказал бы нам?"

Мендель повторил: "Разве он не сказал бы нам?"

Каждый избегал смотреть другому в глаза. Бина металась по комнате, накрывая чай Мириам.

"Мама, я бы хотел, чтобы ты так не скребла ногами по полу. Это действует мне на нервы, и я так измучен. Разве он не сказал тебе, что? А кто он такой?"

Бина посмотрела на своего мужа.

"Я слышал, Дэниел был помолвлен", - отрывисто сказал старик Хайамс.

Мириам вздрогнула и покраснела.

"Кому?" - взволнованно воскликнула она.

"Бесси Шугармен".

"Дочь Шугармена?" Голос Мириам был высоким.

"Да".

Голос Мириам зазвучал еще громче.

"Дочь Шугармена Шадчана"?

"Да".

Мириам разразилась приступом недоверчивого смеха.

"Как будто Дэниел женился на такой несчастной семье!"

"Это так же хорошо, как у нас", - сказал Мендель побелевшими губами.

Его дочь удивленно посмотрела на него. "Я думала, ваши дети научили вас большему самоуважению, - тихо сказала она. - Мистер Шугармен - хороший человек, с которым приятно иметь дело!"

"Дома, миссис Семью Шугармена очень уважали", - дрожащим голосом произнес старик Хайамс.

"Мы сейчас не дома", - иссушающе сказала Мириам. "Мы в Англии. Старая карга со скверным характером!"

"Вот кем она меня считает", - подумала миссис Хайамс. Но она ничего не сказала.

"Разве вы не видели Дэниела с ней на балу?" - спросил мистер Хайамс, все еще заметно встревоженный.

"Я уверена, что не заметила", - раздраженно ответила Мириам. "Я думаю, ты, должно быть, забыла сахар, мама, или чай отвратительнее обычного. Почему бы тебе не позволить Джейн нарезать хлеб с маслом вместо того, чтобы бездельничать на кухне?"

"Джейн весь день стирала в судомойне", - извиняющимся тоном сказала миссис Хайамс.

"Хм!" - огрызнулась Мириам, ее хорошенькое личико выглядело раздраженным и измученным заботами. "Джейн должна была бы управлять шестьюдесятью тремя девочками, чьи невежественные родители позволяют им разгуливать дома и не имеют ни малейшего представления о дисциплине. Что касается этой девчонки-Сахарницы, разве вы не знаете, что евреи всегда привлекают каждого парня и девушку, которые смотрят друг на друга через улицу, высмеивают их и обсуждают их совместные перспективы еще до того, как их представят друг другу."

Она допила чай, переоделась и отправилась в театр с подругой. Действительно изматывающий характер ее работы требовал такого отдыха. Дэниел пришел вскоре после того, как она ушла, и съел свой ужин, который он приберег для себя и разогрел в духовке. Мендель сидел у камина и, склонившись над громоздким фолиантом, изучал его. Когда Дэниел покончил с ужином и стоял, зевая и потягиваясь, Мендель внезапно сказал, словно пытаясь обмануть его:

"Почему бы тебе не попросить своего отца пожелать тебе Маццолтова?"

"Маццолтов? Зачем?" - озадаченно спросил Дэниел.

"О твоей помолвке".

"Моя помолвка!" - повторил Дэниел, и его сердце бешено заколотилось о ребра.

"Да - Бесси Шугармен".

Взгляд Менделя, пристально следивший за лицом своего мальчика, видел, как оно менялось от белого к красному, а от красного к белому. Дэниел ухватился за каминную доску, словно для того, чтобы не упасть.

"Но это ложь!" - горячо воскликнул он. "Кто тебе это сказал?"

"Никто; один мужчина намекнул на это".

"Но я даже не был в ее обществе".

"Да - на балу в честь Пурима".

Дэниел прикусил губу.

"Проклятые сплетники!" он закричал. "Я никогда больше не буду разговаривать с этой девушкой".

На несколько секунд воцарилось напряженное молчание, затем старый Хайамс сказал:

"Почему бы и нет? Ты любишь ее".

Дэниел уставился на него, его сердце болезненно забилось. Кровь в ушах пульсировала безумной сладкой музыкой.

"Ты любишь ее", - тихо повторил Мендель. "Почему ты не предлагаешь ей выйти за тебя замуж? Ты боишься, что она откажет?"

Дэниел разразился полуистерическим смехом. Затем, увидев наполовину укоризненный, наполовину озадаченный взгляд отца, он смущенно сказал:

"Прости меня, отец, я действительно ничего не мог с собой поделать. Мысль о том, что ты говоришь о любви! Странность этого ошеломила меня".

"Почему я не должен говорить о любви?"

"Не будь таким комично серьезным, отец", - сказал Дэниел, снова улыбаясь. "Что на тебя нашло? Какое отношение ты имеешь к любви? Можно подумать, что на сцене ты романтичная юная дурочка. Вся эта чушь о любви. Я никого не люблю, и меньше всего Бесси Шугармен, так что не забивай свою старую голову моими делами. Ты возвращайся к своей заплесневелой книге. Интересно, не наткнулись ли вы вдруг в этой книге на что-нибудь о любви, и не забудьте надеть очки для чтения, а не обычные очки, иначе это будет пустой тратой денег. Кстати, мама, не забудь сходить в субботу в глазную больницу на обследование. Я уверен, что тебе тоже пора надеть очки."

"Разве я и так не выгляжу достаточно взрослой?" - подумала миссис Хайамс. Но она сказала: "Очень хорошо, Дэниел", - и начала убирать с тарелки его ужин.

"Это лучшее, что есть в моде", - весело сказал Дэниел. "Здесь нет конца товарам, которые вы можете приобрести по обычным ценам".

Он полчаса сидел, листая вечернюю газету, потом пошел спать. Мистер и миссис Хайамс невольно переглянулись, но ничего не сказали. Миссис Хайамс поджарила кусочек колбасы на ужин Мириам и поставила ее в духовку, чтобы она не остыла, затем села напротив Менделя, чтобы пришить полоску меха, которая отвалилась на одной из курток Мириам. Огонь горел быстро, маленькие язычки пламени с потрескиванием взметались вверх, часы тихо тикали.

Бина продела нитку в иголку с первой попытки.

"Я все еще вижу без очков", - с горечью подумала она. Но ничего не сказала.

Мендель несколько раз украдкой поднимал на нее глаза от своей книги. Тощесть ее пергаментной плоти, утолщающаяся сетка морщин, белоснежные волосы поразили его почти с новой силой. Но он ничего не сказал. Бина терпеливо проводила иглой сквозь мех, то и дело поглядывая на поношенное лицо Менделя в очках, на глаза, глубоко сидящие в глазницах, на лоб, склоненный над фолиантом, болезненно наморщенный под черным Коппелем, на болезненный цвет лица. Казалось, к ее горлу подступил комок. Она решительно склонилась над своим шитьем, затем внезапно снова подняла глаза. На этот раз их взгляды встретились. Они не опустили глаз; странная едва уловимая вспышка, казалось, передалась от души к душе. Они смотрели друг на друга, дрожа на грани слез.

"Бина". Голос был хриплым от сдерживаемых рыданий.

"Да, Мендель".

"Ты слышал?"

"Да, Мендель".

"Он говорит, что не любит ее".

"Так он говорит".

"Это ложь, Бина".

"Но зачем ему лгать?"

"Ты просишь устами, а не сердцем. Ты знаешь, что он хочет, чтобы мы не думали, что он остается холостым ради нас. Все его деньги идут на содержание этого дома, в котором мы живем. Это закон Моисея. Разве ты не видел его лица, когда я говорил о дочери Шугармена?"

Бина раскачивалась взад и вперед, плача: "Мой бедный Дэниел, мой бедный ягненочек! Подожди немного. Я скоро умру. Всевышний милостив. Подожди немного".

Мендель поймал куртку Мириам, которая соскользнула на пол, и отложил ее в сторону.

"Не плакать помогает", - мягко сказал он, страстно желая поплакать вместе с ней. "Этого не может быть. Он должен жениться на девушке, которую желает его сердце. Разве ему недостаточно того, что мы искалечили его жизнь ради нашего Шабаша? Он никогда не говорит об этом, но это тлеет в его венах ".

"Подождите немного!" - простонала Бина, все еще раскачиваясь взад-вперед.

"Нет, успокойся". Он встал и нежно провел мозолистой рукой по ее седым волосам. "Мы не должны ждать. Подумай, как долго Дэниел ждал".

"Да, мой бедный ягненочек, мой бедный ягненочек!" - всхлипывала пожилая женщина.

"Если Дэниел женится, - сказал старик, стараясь говорить твердо, - у нас не останется ни пенни на жизнь. Наша Мириам требует все свое жалованье. Она уже дает нам больше, чем может себе позволить. Она леди, занимающая высокое положение. Она должна хорошо одеваться. Кто знает, кроме того, что мы мешаем джентльмену жениться на ней? Мы не годимся для общения с высокопоставленными людьми. Но прежде всего Дэниел должен жениться, а я должна зарабатывать вам и себе на жизнь, как зарабатывала, когда дети были маленькими ".

"Но что ты будешь делать?" - спросила Бина, перестав плакать и подняв испуганное лицо. "Ты не можешь пойти работать стекольщиком. Подумай о Мириам. Что ты умеешь делать, что ты умеешь делать? Ты не разбираешься в ремесле!"

"Нет, я не разбираюсь в ремесле", - с горечью сказал он. "Дома, как ты знаешь, я был каменщиком, но здесь я не мог получить работу, не нарушив субботу, и моя рука забыла свою хитрость. Возможно, я получу свою руку обратно". Тем временем он взял ее стакан. Он был вялым и холодным, хотя так близко к огню. "Наберись мужества", - сказал он. "Я ничего не могу сделать здесь, чтобы не опозорить Мириам. Мы не можем даже пойти в богадельню, не пролив ее крови. Но Святой, да будет Он благословен, добр. Я уйду".

"Уходите!" Влажная рука Бины крепче сжала его руку. "Ты будешь путешествовать с Уэром по стране?"

"Нет. Если написано, что я должен порвать со своими детьми, пусть разрыв будет слишком велик для жалоб. Мириам это понравится больше. Я поеду в Америку ".

"В Америку!" Сердце Бины бешено забилось. "И оставишь меня?" Странное чувство опустошения охватило ее.

"Да, во всяком случае, ненадолго. Ты не должен столкнуться с первыми трудностями. Я найду, чем заняться. Возможно, в Америке найдется больше евреев-каменщиков, у которых можно найти работу. Бог не оставит нас. Там я могу продавать посуду на улицах - делай, что я хочу. В худшем случае я всегда могу прибегнуть к изготовлению стекла. Имей веру, моя голубка."

Новое слово любви взволновало Бину до глубины души.

"Я пришлю тебе немного денег; потом, как только я смогу ориентироваться, дорогая, я пошлю за тобой, и ты выйдешь ко мне, и мы будем жить счастливо вместе, и наши дети будут жить счастливо здесь".

Но Бина снова разразилась слезами.

"Горе! Горе!" - рыдала она. "Как ты, старик, сможешь в полном одиночестве встретить море и незнакомые лица? Посмотри, как сильно тебя мучает ревматизм. Как ты можешь ходить за стеклом? Ты часто лежишь и стонешь всю ночь. Как ты понесешь тяжелый ящик на плечах?"

"Бог даст мне силы поступать правильно". Теперь в его голосе были достаточно явные слезы, и их нельзя было отрицать. Его слова вырывались хриплым хрипом.

Бина обвила руками его шею. "Нет! Нет!" - истерически закричала она. "Ты не уйдешь! Ты не бросишь меня!"

"Я должен идти", - произнесли его пересохшие губы. Он не мог видеть, что снег ее волос попал ей в глаза и был едва ли белее ее щек. Его очки были запотевшими.

"Нет, нет", - бессвязно простонала она. "Я скоро умру. Бог милостив. Подожди немного, подожди немного. Скоро он убьет нас обоих. Мой бедный ягненок, мой бедный Даниэль! Ты не оставишь меня".

Старик снял ее руки со своей шеи.

"Я должен. Я услышал слово Божье в тишине".

"Тогда я пойду с тобой. Куда бы ты ни пошел, я пойду".

"Нет, нет; ты не столкнешься с первыми трудностями, я справлюсь с ними один; Я сильный, я мужчина".

"И у тебя хватит духу покинуть меня?" Она жалобно посмотрела ему в лицо, но ее лицо все еще было скрыто от него туманом. Но в темноте снова промелькнула вспышка. Его рука нащупала ее талию, он снова привлек ее к себе, обвил руками, которые он развязал, свою шею и прижался мокрой щекой к ее щеке. Прошлое было пустотой, сорок лет совместного ведения домашнего хозяйства, с того самого утра, когда каждый увидел на подушке незнакомое лицо, превратившееся в точку. Пятнадцать лет они дрейфовали навстречу друг другу, дрейфуя все ближе и ближе в двойственном одиночестве; сведенные вместе общими страданиями и растущим отчуждением от детей, которых они вместе зачали; дрейфуя все ближе и ближе в тишине, почти в бессознательном состоянии. И вот они встретились. Настал решающий момент в их жизнях. Сорокалетнее молчание было нарушено. Его иссохшие губы нашли ее губы, и любовь, наконец, затопила их души.

Когда первые восхитительные мгновения прошли, Мендель придвинул стул к столу, написал письмо на иврите и отправил его, а Бина взяла куртку Мириам. Потрескивающее пламя сменилось ровным свечением, часы тихо тикали, как и прежде, но что-то новое, сладостное и священное вошло в ее жизнь, и Бина больше не хотела умирать.

Когда Мириам пришла домой, она принесла в комнату немного холодного воздуха. Бина встала, закрыла дверь и поставила ужин Мириам; теперь она не медлила с приготовлением.

"Это была хорошая пьеса, Мириам?" - тихо спросила Бина.

"Обычная чепуха!" - раздраженно сказала Мириам. "Любовь и все такое прочее, как будто мир никогда не становился старше".

На следующее утро за завтраком старик Хайамс получил письмо с первой почтой. Он осторожно снял очки и надел очки для чтения, чтобы прочесть его, небрежно бросив конверт в огонь. Пробежав глазами несколько строк, он издал возглас удивления и выронил письмо.

"В чем дело, отец?" - спросил Дэниел, в то время как Мириам с любопытством вздернула свой вздернутый носик.

"Хвала Господу!" - вот и все, что смог сказать старик.

"Ну, в чем дело? Говори!" - спросила Бина с необычным оживлением, в то время как румянец возбуждения озарил лицо Мириам и сделал его прекрасным.

"Мой брат в Америке выиграл тысячу фунтов в лотерею, и он приглашает меня и Бину приехать и жить с ним".

"Твой брат в Америке!" - повторили его дети, вытаращив глаза.

"Ну, я и не знала, что у тебя есть брат в Америке", - добавила Мириам.

"Нет, пока он был беден, я о нем не упоминал", - ответил Мендель с непреднамеренным сарказмом. "Но я слышал о нем несколько раз. Мы оба приехали из Польши вместе, но Опекунский совет отправил его и многих других в Нью-Йорк."

"Но ты не пойдешь, отец!" - сказал Дэниел.

"Почему бы и нет? Я хотел бы увидеть своего брата перед смертью. Мы были очень дружны в детстве".

"Но тысяча фунтов - это не так уж много", - не смогла удержаться Мириам.

Старик Хайамс считал это безграничным богатством и теперь сожалел, что не оказал своему брату лучшей услуги.

"Этого будет достаточно для всех нас, чтобы жить, ему, Бине и мне. Видите ли, его жена умерла, а у него нет детей".

"Вы на самом деле не собираетесь ехать?" - задыхаясь, спросил Дэниел, не в силах осознать внезапно возникшую ситуацию. "Откуда у вас деньги на дорогу?"

"Прочтите здесь!" - сказал Мендель, спокойно передавая ему письмо. "Он предлагает отправить его".

"Но это написано на иврите!" - воскликнул Дэниел, безнадежно переворачивая книгу вверх ногами.

"Ты наверняка умеешь читать еврейские письмена", - сказал его отец.

"Я мог, много-много лет назад. Я помню, ты учил меня буквам. Но моя корреспонденция на иврите была такой скудной... - Он со смехом прервался и протянул письмо Мириам, которая просмотрела его с притворным пониманием. В ее глазах было выражение облегчения, когда она возвращала его отцу.

"Возможно, он отправил что-нибудь своему племяннику и племяннице", - сказала она полушутя.

"Возможно, он так и сделает, когда я приеду в Америку и расскажу ему, какая ты красивая", - пророчески сказал Мендель. Он выглядел довольно радостным и даже отважился шаловливо ущипнуть раскрасневшуюся Мириам за щеку, и она безропотно смирилась с этим унижением.

"Почему ты тоже выглядишь довольной, как Панч, мама", - сказал Дэниел с наполовину печальным изумлением. "Ты, кажется, в восторге от мысли покинуть нас".

"Я всегда хотела увидеть Америку", - с улыбкой призналась пожилая женщина. "Я также возобновлю старую дружбу в Нью-Йорке". Она многозначительно посмотрела на своего мужа, и в его глазах зажегся ответный огонек любви.

"Ну, это круто!" Дэниел взорвался. "Но она же не всерьез, правда, отец?"

"Я серьезно", - ответил Хайамс.

"Но это не может быть правдой", - настаивал Дэниел во все возрастающем замешательстве. "Я считаю, что все это розыгрыш".

Мендель поспешно осушил свою чашку кофе.

"Мистификация!" - пробормотал он из-за чашки.

"Да, я верю, что кто-то развлекается с вами".

"Чепуха!" - яростно воскликнул Мендель, ставя чашку с кофе и беря письмо со стола. "Разве я не знаю почерк моего собственного брата Янкова? Кроме того, кто еще мог знать все те мелочи, о которых он пишет?"

Дэниела заставили замолчать, но он задержался после того, как Мириам удалилась выполнять свои утомительные обязанности.

"Я немедленно напишу, принимая предложение Янкова", - сказал его отец. "К счастью, мы сняли дом на неделю, так что ты всегда можешь съехать, если он окажется слишком большим для тебя и Мириам. Я могу доверить тебе присмотр за Мириам, я знаю, Дэниел. Дэниел продолжал возражать, но Мендель ответил:

"Он так одинок. Он не может приехать сюда один, потому что наполовину парализован. В конце концов, что мне делать в Англии? И мать, естественно, не хочет оставлять меня. Возможно, я уговорю своего брата поехать со мной в землю Израиля, и тогда мы все закончим наши дни в Иерусалиме, что, как вы знаете, всегда было желанием моего сердца ".

Ни один из них не упомянул Бесси Шугармен.

"Почему ты доставляешь столько хлопот?" Вечером Мириам сказала Дэниелу. "Это лучшее, что могло случиться. Кто бы мог мечтать в этот час о том, чтобы вступить во владение родственником, у которого, возможно, действительно есть что нам оставить. К тому же, это будет хорошая история для рассказа ".

На следующее утро после школы Мендель поговорил с президентом.

"Не могли бы вы одолжить мне шесть фунтов?" он попросил.

Белькович пошатнулся.

"Шесть фунтов!" - ошеломленно повторил он.

"Да. Я хочу поехать в Америку со своей женой. И я хочу, чтобы ты, кроме того, протянул руку помощи как соотечественник, что ты не произнесешь ни слова об этом, что бы ты ни услышал. Мы с Биной продали несколько маленьких безделушек, которые подарили нам наши дети, и подсчитали, что с добавлением шести фунтов сможем пользоваться пассажирами третьего класса и просто существовать, пока я не найду работу ".

"Но шесть фунтов - это очень большая сумма без поручителей", - сказал Белькович, в волнении потирая свой поношенный рабочий хай-хэм.

"Я знаю, что это так!" - ответил Мендель, - "но Бог мне свидетель, что я намерен заплатить вам. И если я умру до того, как смогу это сделать, я клянусь передать весточку моему сыну Дэниелу, который выплатит вам остаток. Вы знаете моего сына Дэниела. Его слово - это клятва. "

"Но где мне взять шесть фунтов?" - беспомощно спросил Медведь. "Я всего лишь бедный портной, а моя дочь скоро выходит замуж. Это большая сумма. Честное слово, это так. Я никогда в жизни не давал столько взаймы и даже не был гарантом на такую сумму ".

Мендель опустил голову. На мгновение воцарилось тревожное молчание. Медведь глубоко задумался.

"Я скажу тебе, что я сделаю", - сказал наконец Медведь. "Я одолжу тебе пять долларов, если ты сможешь их выложить".

Мендель испустил глубокий вздох облегчения. "Бог благословит вас", - сказал он. Он страстно сжал руку свитера. "Осмелюсь сказать, мы найдем еще один соверен на продажу". Мендель завершил сделку, предложив кредитору стакан рома, и Медведь почувствовал себя защищенным от более серьезных потрясений судьбы. Если сейчас случится самое худшее, у него все еще было что-то за свои деньги.

Итак, Мендель и Бина уплыли за Атлантику. Дэниел сопровождал их в Ливерпуль, но Мириам сказала, что не сможет взять ни дня отпуска - возможно, она помнила упрек, который навлекла на себя Эстер Анселл, и постеснялась спросить.

На пристани холодным рассветом Мендель Хайамс поцеловал своего сына Дэниела в лоб и сказал прерывающимся голосом:

"До свидания. Да благословит вас Бог". Он не осмелился добавить "и да благословит Бог вашу Бесси, будущую мою невестку"; но благословение было в его сердце.

Дэниел с тяжелым сердцем отвернулся, но старик тронул его за плечо и сказал тихим дрожащим голосом:

"Неужели ты не простишь меня за то, что я втянул тебя в торговлю модными товарами?"

"Отец! Что ты имеешь в виду?" - задыхаясь, спросил Дэниел. "Ты, конечно, думаешь не о тех диких словах, которые я произнес много-много лет назад. Я давно забыл их".

"Значит, ты останешься хорошим евреем, - спросил Мендель, дрожа всем телом, - даже когда мы будем далеко?"

"С Божьей помощью", - сказал Дэниел. И тогда Мендель повернулся к Бине и поцеловал ее, плача, и лица пожилой пары сияли сквозь слезы.

Дэниел стоял на шумной суетливой пристани, наблюдая, как корабль медленно отчаливает от причала в сторону открытой реки, и ни он, ни кто-либо в мире, кроме счастливой пары, не знали, что Мендель и Бина отправились в свадебное путешествие.

* * * * *

Миссис Хайамс умерла через два года после своего медового месяца, и старый Хайамс запечатлел поцелуй влюбленного на ее сомкнутых веках. Затем, оставшись абсолютно один в мире, он распродал свою скудную мебель, отправил остаток долга Беару Бельковичу в виде суверена с нетребовательными процентами и препоясал свои чресла для путешествия в Иерусалим, которое было мечтой его жизни.

Но мечте всей его жизни лучше было бы остаться мечтой, Мендель увидел холмы Палестины, святой Иордан и гору Мориа, место, где стоял Храм, и гробницы Авессалома и Мелхицедека, и Сионские ворота, и акведук, построенный Соломоном, и все то, что он мечтал увидеть с детства. Но почему-то это был не его Иерусалим - пересаженный немногим больше, чем его лондонское гетто, только ставший грязнее, теснее и более оборванным, с калеками вместо нищих и прокаженных вместо разносчиков. Волшебства города его мечты здесь не было. Это было что-то прозаическое, почти омерзительное. У него сжалось сердце, когда он подумал о священном великолепии Сиона, которое он представил в своей страдающей душе. Радуги, созданные из его горьких слез, не освещали небосвод этого мрачного восточного города, расположенного среди бесплодных холмов. Где были розы и лилии, кедры и фонтаны? Гора Мориа действительно была здесь, но на ней стояла Мечеть Омара, а от Храма Иеговы осталась лишь одна разрушенная стена. Шехина, Божественная Слава, померкла в холодном солнечном свете. "Кто взойдет на гору Иеговы". Вот, мусульманин, поклоняющийся богу, и христианский турист. Казармы и монастыри стояли на Сионском холме. Его братья, правители по божественному праву земли, по которой они ступали, затерялись в хаосе населения - сирийцев, армян, турок, коптов, абиссинцев, европейцев, - как их синагоги затерялись среди куполов и минаретов язычников. Город был полон почитаемых реликвий Христа, которые его народ жил - и умер - отрицая, и над всеми развевался мусульманский флаг в виде полумесяца.

И вот каждую пятницу, не обращая внимания на насмешки зевак, Мендель Хайамс целовал камни Места Плача, орошая их бесплодие слезами; и каждый год на Пасху, пока его не собирали к своим отцам, он продолжал молиться: "В следующем году - в Иерусалиме!"

ГЛАВА XVIII. ВЕЧЕР ПЯТНИЦЫ НА иврите.

"Ах, люди Земли!" - сказал Пинхас ребе Шемуэлю. "Невежественные фанатики, как движение может процветать в их руках? У них нет поэтического видения, их идеи как у крота; они хотят сделать мессий из полпенса. Что вдохновляющего для души в лицезрении коллекционеров табака , от которых веет Шноррерами ? с рыжими волосами Карлкаммера вместо флага и звуком дующего носа Градкоски вместо трубного раската. Но я написал акростих против зеленщика Гедальи, ядовитый, как змеиная желчь. Воистину, он Искупитель со своей гнилой картошкой и жидким имбирным пивом! Великие пророки и учителя Израиля представляли себе Возвращение не так. Пусть в Израиле будет зажжен большой сигнальный огонь, и о чудо! маяки будут гореть на каждой горе, и языки пламени будут звать к себе. Да, я, даже я, Мельхицедек Пинхас, немедленно зажгу огонь ".

"Нет, не сегодня, - сказал реб Шемуэль со своей юмористической улыбкой. - сегодня суббота".

Раввин возвращался из синагоги, и Пинхас составлял ему компанию на коротком обратном пути домой. По пятам за ними тащился Леви, а по другую сторону от реб Шемуэля шел Элифаз Чоучоски, поляк жалкого вида, которого реб Шемуэль вел домой ужинать. В те дни реб Шемуэль был не одинок, приводя к своему очагу "субботнего гостя" - какого-нибудь несчастного голодранца или кого-то другого, - чтобы тот сел за стол в подобном почете вместе с хозяином. Это был наглядный урок равенства и братства для детей многих зажиточных семей, и в домах бедняков он не прошел бесследно. "Весь Израиль - братья", и как лучше почтить субботу, чем воплотить этот лепет в реальность?

"Вы поговорите со своей дочерью?" спросил Пинхас, резко меняя тему разговора. "Ты скажешь ей, что то, что я написал ей, не составляет и миллионной доли того, что я чувствую - что она мое солнце днем, моя луна и звезды ночью, что я должен жениться на ней немедленно или умереть, что я не думаю ни о чем в мире, кроме нее, что я не могу ничего делать, писать, планировать без нее, что как только она улыбнется мне, я напишу ей великие стихи о любви, более великие, чем у Байрона, более великие, чем у Гейне, - настоящую Песнь песней, которая принадлежит Пинхасу, - что я сделаю ее бессмертной, как только она улыбнется мне". Данте создал Беатриче, как Петрарка создал Лауру, по которой я хожу несчастные, орошающие тротуары моими слезами, из-за того, что я не сплю ночью и не ем днем - ты скажешь ей это? Он умоляюще приложил палец к носу.

"Я скажу ей", - сказал реб Шемуэль. "Ты такой зять, что можешь порадовать сердце любого мужчины. Но я боюсь, что девушка холодно смотрит на ухажеров. К тому же ты на четырнадцать лет старше ее."

"Тогда я люблю ее вдвое сильнее, чем Иаков любил Рахиль, потому что написано: "Семь лет были всего лишь днем в его любви к ней". Для меня четырнадцать лет были всего лишь днем в моей любви к Ханне ".

Раввин рассмеялся над этой колкостью и сказал:

"Вы похожи на мужчину, который, когда его обвинили в том, что он на двадцать лет старше девушки, которую он желал, ответил: "Но когда я посмотрю на нее, я стану на десять лет моложе, а когда она посмотрит на меня, она станет на десять лет старше, и, таким образом, мы будем квиты".

Пинхас, в свою очередь, восторженно рассмеялся, но ответил:

"Конечно, вы вступитесь за меня, вы, чей девиз - еврейская поговорка: "муж помогает домохозяйке, Бог помогает холостяку".

"Но есть ли у вас средства, чтобы поддержать ее?"

"Неужели моих трудов недостаточно? Если в Англии не найдется никого, кто защитил бы литературу, мы поедем за границу - на твою родину, реб Шемуэль, в колыбель великих ученых".

Поэт говорил еще, но в конце концов его взволнованный резкий акцент обрушился на уши реб Шемуэля, как ураган снаружи на уши читателя в тапочках у камина. Он погрузился в восхитительные грезы - заранее отведал субботнего покоя. Рабочая неделя закончилась. Правоверный еврей мог войти в свой покой - узкие грязные улочки померкли перед более ярким образом в его мозгу. "Приди, мои возлюбленные, познакомиться с Невестой, поприветствуем лик Субботы. "

Сегодня вечером его возлюбленная наденет свое субботнее личико, сбросив маску мегеры, которая не скрывала от него ангельский лик. Сегодня вечером он действительно мог называть свою жену (как раввин в Талмуде) "не женой, а домом". Сегодня вечером она действительно будет Симхой - радоваться. Веселое тепло озарило его сердце, любовь ко всему чудесному Творению растворила его в нежности. Когда он подошел к двери, веселые огоньки озарили его, как небесная улыбка. Он пригласил Пинхаса войти, но поэт, ввиду своей страсти, счел благоразумным позволить другим вступиться за него и ушел, прижав палец к носу в качестве последнего напоминания. Ребе поцеловал мезузу с внешней стороны двери, а свою дочь, которая встретила его, - с внутренней. Все было так, как он себе представлял: две высокие восковые свечи в причудливых тяжелых серебряных подсвечниках, безупречно чистая скатерть, блюдо с жареной рыбой, живописно украшенное веточками петрушки, субботние буханки в форме детских чаек, с причудливыми косичками корочки от края до края, густо посыпанные маком и накрытые бархатной салфеткой, на которой вышиты еврейские слова; фляга с вином и серебряный кубок. Зрелище было знакомым, но оно всегда по-новому поражало простого старого рэба, вызывая чувство особого благословения.

"Хорошего шаббата, Симха", - сказал реб Шемуэль.

"Хорошего шаббата, Шемуэль". - сказала Симха. Свет любви горел в ее глазах, а в волосах красовалась ее новая расческа. Ее резкие черты лица светились спокойствием и доброжелательностью, а также сознанием того, что она должным образом зажгла субботние свечи и бросила кусочек теста в огонь. Шемуэль поцеловал ее, затем положил руки на голову Ханны и прошептал:

"Пусть Бог сотворит тебя Саррой, Ревеккой, Рахилью и Лией", и, обращаясь к Левию, шепчет: "Пусть Бог сотворит тебя Ефремом и Манассией".

Даже черствый Леви почувствовал дыхание святости в воздухе и испытал смутное успокаивающее ощущение того, что его Субботний Ангел витает поблизости и заставляет его отбрасывать две тени на стену, в то время как его Злой Ангел бессильно дрожит на пороге.

Затем реб Шемуэль трижды повторил серию предложений, начинающихся словами: "Мир вам, ангелы-хранители", и вслед за этим представил чудесный образ идеальной женщины из Притчей, с нежностью глядя при этом на Симху. "Достойная женщина, кто бы ее ни нашел, ее цена намного выше рубинов. Сердце ее мужа доверяет ей; она будет делать ему добро, а не зло, все дни своей жизни; она встает, когда еще не наступила ночь, дает еду своим домочадцам и задание своим служанкам. Она сама берется за веретено; она протягивает руку бедным - сила и честь - ее одежда, и она с улыбкой смотрит в завтрашний день; она мудро открывает рот, и закон доброты у нее на языке - она внимательно следит за порядком в своем доме и не ест хлеба безделья. Благосклонность обманчива, красота тщеславна, но женщина, которая боится Господа, она будет прославлена".

Затем, омыв руки с должным благословением, он наполнил кубок вином, и, пока все благоговейно стояли, он "произнес кидиш" традиционным радостным речитативом "... благословен ты, Господи, Бог наш! Царь Вселенной, Создатель плодов виноградной лозы, который освящает нас Своими заповедями и радуется нам.... Ты избрал и освятил нас превыше всех народов и с любовью и благоволением сделал нас наследниками Твоей святой Субботы..."

И все домочадцы, и голодный поляк ответили "Аминь", каждый отпил из чашки в должной последовательности, затем съел особый кусочек хлеба, нарезанный отцом и обмакнутый в соль; после чего добрая жена подала рыбу, и чашки с блюдцами зазвенели, а ножи и вилки зазвенели. И после нескольких глотков поляк осознал себя принцем Израиля и почувствовал, что должен немедленно выбрать девушку, которая украсит его стол royal Sabbath. После рыбы последовал суп; его подавали не прямо из кастрюли, а переливали через большую миску. супница; поскольку любое ползучее существо, которое могло попасть в суп, сделало бы тарелку, в которой оно находилось, непригодной для употребления в пищу, в то время как если бы оно было обнаружено в большой супнице, его загрязняющая способность была бы рассеяна из-за распространения по такой большой массе жидкости. По аналогичным религиозным причинам еще одна особенность этикета современного модного застолья была предвосхищена многими веками - после еды едоки моют руки в маленькой миске с водой. Таким образом, главная религиозная сила поддерживала Поллака в контакте с жидкостью, к которой у него не было внешней симпатии.

Когда ужин закончился, была пропета молитва, а затем Земирот - песни, в легком и звенящем ритме подытоживающие саму суть святой радости - ни буйной, ни аскетичной, - ноту одухотворенного здравого смысла, которая была ключевой нотой исторического иудаизма. Ибо ощущать "радость субботы" - это долг, а принимать в этот день трехразовое питание - религиозное обязательство - освящение чувственного вероучением, для которого все свято. Суббота - центр еврейской вселенной; соблюдать ее - добродетель, любить ее - гуманитарное образование. Это отменяет всякий траур - даже по Иерусалиму. Свечи могут гаснуть по собственной сальной воле - непотушенные, без присмотра - разве Шаббат не является самодостаточным источником света?

Это освященный день отдыха;

Счастлив человек, который это наблюдает,

Думает об этом за кубком вина,

Не чувствуя боли в своих сердечных струнах

Из-за этого его кошельки пусты,

Радостный, и если ему придется одолжить

Бог отплатит доброму кредитору,

Мясо, вино и рыба в изобилии-

Видите, никакое наслаждение не является недостатком.

Пусть только стол будет хорошо накрыт,

Ангелы Божьи отвечают: "Аминь!"

Итак, когда душа пребывает в скорби,

Наступает сладкая, спокойная суббота,

Пение и радость по их следам,

Быстро течет Самбатион,

До этого символом Божьей любви был,

Суббота, святое, мирное время,

Успокаивает его бурные воды.

* * * * *

Благословите Его, о постоянные спутники,

Рок, из запасов которого мы ели,

Нас съели и мы тоже ушли,

Все так, как повелел Господь

Отец, Пастух и Кормилица.

Его хлеб, который мы ели,

Его вино, которое мы выпили,

А потому давайте устами восхвалим Его,

Владыка земли наших отцов,

С благодарностью, безостановочно подбадривая

"Никто, подобный Иегове, не является святым".

* * * * *

Свет и ликование Израилю,

Шаббат, утешитель печалей,

Комфорт угнетенного Израиля,

Исцеление разбитых сердец!

Изгоните отчаяние! Вот и пришла надежда,

Что? Душа раздавлена! Вот незнакомец

Приближается бальзамический шаббат.

Стройте, о, перестраивайте вы, Свой Храм,

Наполни снова Сион, город Твой,

С восторгом пойдем ли мы туда,

Другие и новые песни, которые можно спеть там,

Всемилостивый и Всесвятый,

Восхваляемые во веки веков.

Во время трапезы Поллак заговорил со своим хозяином о преследованиях в стране, откуда он приехал, ярким пятном в его картине была верность его братьев под судом, лишь меньшинство дезертировало и те, кто уже запятнан эпикурейством - студенты, мечтающие об университетских отличиях и тому подобное. Ортодоксальные евреи весьма удивлены, когда люди со (светским) образованием остаются в их пастве.

Ханна воспользовалась паузой в их разговоре, чтобы сказать по-немецки:

"Я так рад, отец, что ты не привел этого человека домой".

"Какой человек?" - спросил реб Шемуэль.

"Маленький грязный человечек с обезьяньим лицом, который так много болтает".

Ребе задумался.

"Я не знаю ничего подобного".

"Она имеет в виду Пинхаса", - сказала ее мать. "Поэт!"

Реб Шемуэль серьезно посмотрел на нее. Это звучало не слишком многообещающе.

"Почему ты так резко отзываешься о своих ближних?" сказал он. "Этот человек - ученый и поэт, каких у нас в Израиле слишком мало".

"У нас и так в Израиле слишком много шнорреров", - возразила Ханна.

"Ш-ш-ш!" - прошептал реб Шемуэль, покраснев и легким движением глаза указывая на своего гостя.

Ханна прикусила губу от самоуничижения и поспешила положить на тарелку счастливчика поляка еще один кусочек рыбы.

"Он написал мне письмо", - продолжала она.

"Он мне так сказал", - ответил он. "Он любит тебя великой любовью".

"Что за чушь, Шемуэль!" - вмешалась Симха, ставя свою чашку с кофе с привычной для рабочего дня яростью. "Мысль о мужчине, у которого нет ни пенни, чтобы благословить себя женитьбой на нашей Ханне! Через месяц они были бы в Попечительском совете ".

"Деньги - это еще не все. Мудрость и знания перевешивают многое. И как сказано в Мидраше: "Как алая лента становится вороным конем, так бедность становится дочерью Иакова". Мир стоит на Торе, а не на золоте; как написано: "Лучше Закон из Твоих уст для меня, чем тысячи золотых или серебряных монет". Он более велик, чем я, ибо он изучает закон бесплатно, как отцы Мишны, в то время как мне платят жалованье ".

"Мне кажется, ты немного неполноценен, - сказал Симха, - потому что ты сохранил достаточно мало этого. Пусть Пинхас ничего не получит для себя, это его дело, но, если он хочет мою Ханну, он должен что-то получить для нее. Были ли отцы Мишны также отцами семейств?"

"Конечно; разве это не заповедь - "Плодитесь и размножайтесь"?"

"А как жили их семьи?"

"Многие из наших мудрецов были ремесленниками".

"Ага!" - торжествующе фыркнул Симха.

"А разве в Талмуде не сказано, - вставил Шест, как будто он был на семейном совете, - "лучше освежевать тушу на улице, чем быть обязанным"?" Это при полном неосознании какого-либо личного применения. "Да, и разве Раббан Гамлиэль, сын рабби Иуды Принца, не сказал: "Похвально сочетать изучение Закона с мирскими занятиями"? Разве Моисей, наш учитель, не держал овец?

"Правда", - ответил ведущий. "Я согласен с Маймонидом в том, что мужчина должен сначала обеспечить себе пропитание, затем подготовить жилище и только после этого искать жену; и что они глупцы, которые переворачивают порядок. Но Пинхас работает и пером. Он пишет статьи в газеты. Но самое замечательное, Ханна, то, что он любит Закон."

"Хм!" - сказала Ханна. "Тогда пусть он женится на Законе".

"Он торопится", - сказал реб Шемуэль со вспышкой непочтительной шутливости. "И он не может стать Женихом Закона до Симхат Торы" .

Все рассмеялись. "Жених Закона" - это временный титул еврея, который отличается тем, что его "призывают" на публичное чтение последнего фрагмента Пятикнижия, которое проводится раз в год.

Под всеобщий смех раввин добавил:

"Но он будет знать о своей Невесте гораздо больше, чем большинство Законных Женихов".

Ханна воспользовалась удовольствием своего отца от эффекта его шуток, чтобы показать ему послание Пинхаса, которое он старательно расшифровал. Это начиналось:

Иврит Hebe

Прекрасная горничная,

Рядом с раем

Каждую ночь укладываются спать

Ах, я люблю вас

Наполовину напуганы.

Поляк, выглядевший совсем не так, как тот негодяй, который пришел ни с чем, удалился, призывая к Миру в доме; Симха пошел на кухню, чтобы проследить за выносом посуды туда; Леви выскользнул, чтобы засвидетельствовать свое почтение Эстер Анселл, поскольку вечер еще только начинался, и отец и дочь остались одни.

Реб Шемуэль уже корпел над Пятикнижием во время своего вечернего дежурства в пятницу, прочитав эту Часть дважды на иврите и один раз на халдейском.

Ханна сидела напротив него, изучая доброе изборожденное морщинами лицо, массивную голову на округлых плечах, косматые брови, длинную седеющую бороду, шевелящуюся в такт бормотанию благочестивых губ, карие пристальные глаза, прикованные к священному фолианту, высокий лоб, увенчанный черной тюбетейкой.

Она почувствовала, как под веками у нее собирается влага, когда посмотрела на него.

"Отец", - сказала она наконец нежным голосом.

"Ты звонила мне, Ханна?" - спросил он, поднимая глаза.

"Да, дорогая. Об этом человеке, Пинхасе".

"Да, Ханна".

"Мне жаль, что я резко отзывался о нем".

"Ах, это верно, дочь моя. Если он беден и плохо одет, мы должны только еще больше почитать его. Мудрость и ученость должны уважаться, если они появляются в лохмотьях. Авраам принимал Божьих посланников, хотя они приходили усталыми путниками."

"Я знаю, отец, он мне не нравится не из-за его внешности. Если он действительно ученый и поэт, я постараюсь восхищаться им так же, как восхищаешься ты".

"Теперь ты говоришь как истинная дочь Израиля".

"Но насчет того, что я выйду за него замуж - ты ведь это несерьезно?"

"Он такой", - уклончиво ответил реб Шемуэль.

"Ах, я знала, что это не так", - сказала она, уловив затаенный огонек в его глазах. "Ты знаешь, я никогда не смогла бы выйти замуж за такого человека".

"Твоя мать могла бы", - сказал рэб.

"Милый старый гусь", - сказала она, наклоняясь, чтобы потянуть его за бороду. "Ты ни капельки не похож на этого - ты знаешь в тысячу раз больше, ты знаешь, что это так".

Старый раввин поднял руки в комическом осуждении.

"Да, это так", - настаивала она. "Только ты позволяешь ему так много говорить; ты позволяешь всем говорить и дурачить тебя".

Реб Шемуэль взял руку, которая поглаживала его бороду, в свою, озадаченно ощупывая свежую теплую кожу.

"Руки - это руки Ханны, - сказал он, - но голос - это голос Симхи".

Ханна весело рассмеялась.

"Хорошо, дорогая, я больше не буду тебя ругать. Я так рада, что в твою большую глупую, умную старую голову на самом деле не пришло в голову, что я, вероятно, неравнодушна к Пинхасу".

"Моя дорогая дочь, Пинхас хотел взять тебя в жены, и я был доволен. Это союз с сыном Торы, у которого также есть перо готового писателя. Он попросил меня рассказать тебе, и я рассказала".

"Но вы же не хотели бы, чтобы я вышла замуж за человека, который мне не нравится".

"Боже упаси! Моя маленькая Ханна выйдет замуж за того, за кого пожелает".

По лицу девочки пробежала волна эмоций.

"Ты же не это имеешь в виду, отец", - сказала она, качая головой.

"Истинно, как Тора! Почему бы и нет?"

"Предположим, - медленно произнесла она, - я захочу выйти замуж за христианина?"

Ее сердце болезненно забилось, когда она задала этот вопрос.

Реб Шемуэль от души рассмеялся.

"Из моей Ханны вышла бы хорошая талмудистка. Конечно, я имею в виду не это".

"Да, но если бы я вышла замуж за очень знатного еврея, вы бы сочли это почти таким же плохим".

"Нет, нет!" - сказал рэб, качая головой. "Это совсем другое дело; еврей есть еврей, а христианин есть христианин".

"Но вы не всегда можете отличить их друг от друга", - возразила Ханна. "Есть евреи, которые ведут себя так, как если бы они были христианами, за исключением, конечно, того, что они не верят в Распятого".

Старый рэб по-прежнему качал головой.

"Худший из евреев не может отказаться от своего иудаизма. Его нерожденная душа приняла на себя иго Торы на Синае".

"Тогда ты действительно не будешь возражать, если я выйду замуж за еврея линк!"

Он испуганно посмотрел на нее, в его глазах зародилось подозрение.

"Я бы возражал", - медленно произнес он. "Но если бы ты любила его, он стал бы хорошим евреем".

Простая убежденность его слов тронула ее до слез, но она сдержалась.

"А если бы он этого не сделал?"

"Я должен молиться. Пока есть жизнь, есть надежда для грешника в Израиле".

Она вернулась к своему старому вопросу.

"И вы действительно не возражали бы, за кого я вышла замуж?"

"Следуй своему сердцу, моя малышка", - сказал реб Шемуэль. "Это доброе сердце, и оно не поведет тебя по ложному пути".

Ханна отвернулась, чтобы скрыть слезы, которые больше нельзя было сдерживать. Ее отец возобновил чтение Закона.

Но не успел он дочитать и нескольких стихов, как почувствовал мягкую теплую руку на своей шее и влажную щеку, прижавшуюся к его щеке.

"Отец, прости меня", - прошептали губы. "Мне так жаль. Я думал, что... что я... что ты... О, отец, отец! У меня такое чувство, будто я никогда не знал вас до сегодняшнего вечера".

"В чем дело, дочь моя?" спросил реб Шемуэль, от волнения запинаясь и переходя на идиш. "Что ты наделала?"

"Я обручилась сама с собой", - ответила она, невольно перенимая его диалект. "Я обручилась сама, не сказав ни тебе, ни матери".

"Кому?" - с тревогой спросил он.

"Еврею, - поспешила она заверить его, - Но он не знаток Талмуда и не набожный. Он недавно вернулся с Кейпа".

"Ах, они - связующее звено", - озабоченно пробормотал рэб. "Где ты впервые встретил его?"

"В клубе", - ответила она. "На балу в честь Пурима - вечером перед тем, как Сэм Левин приехал сюда, чтобы развестись со мной".

Он наморщил свой огромный лоб. "Твоя мать хотела, чтобы ты уехал", - сказал он. "Ты не заслужил, чтобы я добивался для тебя развода. Как его зовут?"

"Дэвид Брэндон. Он не похож на других еврейских молодых людей; я думал, что он такой, и поступил с ним неправильно, и насмехался над ним, когда он впервые заговорил со мной, так что впоследствии я почувствовал к нему нежность. Его разговор приятен, потому что он думает сам за себя, и, полагая, что ты и слышать не захочешь о таком матче и что не было никакой опасности, я встречался с ним в Клубе несколько раз вечером, а остальное ты знаешь".

Она отвернула свое лицо, покрасневшее, раскаивающееся, счастливое, встревоженное.

Ее история любви была такой же простой, как и то, что она сама о ней рассказывала. Дэвид Брэндон не был призрачным принцем из ее девичьих грез, и страсть была не совсем такой, какой она ее представляла; она была одновременно сильнее и страннее, а ощущение тайны и надвигающегося противостояния придавало ее любви пронзительную сладость.

Рэб молча погладил ее по волосам.

"Я бы не сказала "Да" так быстро, отец, - продолжала она, - но Дэвиду пришлось поехать в Германию, чтобы передать послание престарелым родителям его приятеля из Кейптауна, который погиб на золотых приисках. Дэвид пообещал умирающему поехать лично, как только тот вернется в Англию - я думаю, это была просьба о прощении и благословении, - но после встречи со мной он отложил поездку, и когда я узнала об этом, я упрекнула его, но он сказал, что не может оторваться и не уедет, пока я не признаюсь, что люблю его. Наконец я сказала, что если бы он отправился домой в тот же момент, как я это скажу, и не беспокоился о том, чтобы купить мне кольцо или что-то еще, а первым делом уехал в Германию на следующее утро, я бы призналась, что немного люблю его. Так это произошло. Он ушел в прошлую среду. О, разве это не жестоко - думать, отец, что он должен идти с любовью и радостью в сердце к родителям своего погибшего друга!"

Голова ее отца была опущена. Она приподняла ее за подбородок и умоляюще заглянула в большие карие глаза.

"Ты не сердишься на меня, отец?"

"Нет, Ханна. Но ты должна была сказать мне с самого начала".

"Я всегда хотел это сделать, отец. Но я боялся огорчить тебя".

"Почему? Этот человек еврей. И ты любишь его, не так ли?"

"Как моя жизнь, отец".

Он поцеловал ее в губы.

"Этого достаточно, моя Ханна. Если ты будешь любить его, он станет благочестивым. Когда у мужчины есть хорошая еврейская жена, такая, как моя любимая дочь, которая будет вести хороший еврейский дом, он не может долго оставаться среди грешников. Свет настоящего еврейского дома приведет его по стопам обратно к Богу".

Ханна молча прижалась лицом к его лицу. Она не могла говорить. У нее не было сил разубеждать его дальше, сказать ему, что ее не интересуют банальные формы. Кроме того, в порыве благодарности и удивления от терпимости своего отца она почувствовала прилив ответной терпимости к его религии. Сейчас было не время анализировать свои чувства или излагать свое отношение к религии. Она просто позволила себе погрузиться в сладостное чувство восстановленной уверенности и любви, положив голову ему на плечо.

Вскоре реб Шемуэль положил руки ей на голову и снова прошептал: "Пусть Бог сделает тебя Саррой, Ревеккой, Рахилью и Лией".

Затем он добавил: "А теперь иди, дочь моя, и порадуй сердце своей матери".

Ханна заподозрила оттенок сатиры в этих словах, но не была уверена.

* * * * *

В гетто царил покой бурлящей жизни; над тысячами убогих домов сиял свет Синая. Субботние Ангелы нашептали слова надежды и утешения разносчику и ноющему машинисту, освежили их иссушенные души небесным обезболивающим и сделали их королями времени, предоставив им досуг помечтать о золотых креслах, которые ожидали их в Раю.

Гетто приветствовало Невесту гордой песней и скромным застольем и ускорило ее прощание оптимистической символикой огня и вина, специй, света и тени. Все соседи искали развлечения в пылающих трактирах, и их пьяный рев разносился по улицам и смешивался с еврейскими гимнами. То тут, то там в эфире раздавался голос избитой женщины. Но ни одного Сына Завета не было среди гуляк или избивающих жен; евреи оставались избранной расой, особенным народом, достаточно порочным, но избавленным, по крайней мере, от более грубых пороков, маленьким человеческим островком, отвоеванным из вод анимализма гением древних инженеров. Ибо, в то время как гений грека или римлянина, египтянина или финикийца выживает лишь в слове и камне, только еврейское слово обрело плоть.

ГЛАВА XIX. С ЗАБАСТОВЩИКАМИ.

"Невежественные ослиные головы!" - воскликнул Пинхас утром в следующую пятницу. "Его назначают раввином и дают ему право отвечать на вопросы, а он знает об иудаизме не больше, - поэт-патриот сделал паузу, чтобы откусить от своего бутерброда с ветчиной, - чем воскресная корова. Я люблю его дочь и говорю ему об этом, а он говорит мне, что она любит другого. Но я выставил его на кончик пера к презрению потомков. Я написал о нем акростих; это ужасно. Я застрелю ее".

"Ах, они нехороший народ, эти раввины", - сказал Саймон Вулф, потягивая херес. Разговор происходил на английском, и двое мужчин сидели в маленькой отдельной комнате в трактире, ожидая появления Забастовочного комитета.

"Они такие же, как и все остальные члены Общества. Я поднимаю за них руки", - сказал поэт, размахивая сигарой в виде огненного полумесяца.

"Я уже давно умыл руки", - сказал Саймон Вулф, хотя факт не был очевиден. "Мы не можем доверять ни нашим раввинам, ни нашим филантропам. У раввинов, поглощенных лицемерным стремлением придать трупу иудаизма жизненную силу, которой хватит по крайней мере на всю их жизнь, нет ни времени, ни мыслей о великом трудовом вопросе. Наши филантропы лишь царапают поверхность. Правой рукой они отдают рабочему то, что украли у него левой".

Саймон Вольф был великим еврейским профсоюзным лидером. Большинство его соратников были ярыми атеистами, испытывавшими отвращение к меркантильности верующих. Это были умные молодые ремесленники из России и Польши с небольшим образованием, лихорадочной восприимчивостью ко всем иконоборческим идеям, витавшим в лондонском воздухе, ненавистью к капитализму и сильными социальными симпатиями. Они сочинили энергичный жаргон для Друга труда и перешли крайние границы нечестия, вошедшие в поговорку, "съев свинину в День Искупления." Это было сделано отчасти для того, чтобы подтвердить их религиозные взгляды, правильность которых была продемонстрирована отсутствием молний, отчасти для того, чтобы показать, что от Провидения или его профессоров ничего нельзя ожидать ни в ту, ни в другую сторону.

"Единственный способ для наших бедных братьев спастись от рабства, - продолжал Саймон Вулф, - это объединиться против свитеров и позволить евреям Вест-Энда пойти и повеситься".

"Ах, это моя полиция, - сказал Пинхас, - это была моя полиция, когда я основал Лигу Святой Земли. Угощайтесь, и Пинхас поможет вам. Вы должны объединиться, и тогда я буду Моисеем, который выведет вас из страны рабства. Нет , я буду больше дэном Мозесом, потому что у него не было дара красноречия".

"И он был самым кротким человеком, который когда-либо жил", - добавил Вольф.

"Да, он был глупцом", - невозмутимо сказал Пинхас. "Я согласен с Гете-nur Lumpen sind bescheiden, только болваны являются модалистами. Я не модист. Является ли Всемогущий модистом? Я знаю, я чувствую, кто я такой, что я могу сделать ".

"Послушай, Пинхас, я знаю, ты очень умный парень, и я очень рад, что ты с нами - но помни, я годами организовывал это движение, планировал его, сидя в машинном отделении Бельковича, писал о нем до судорог, говорил о нем до хрипоты, давал показания перед бесчисленными комиссиями. Это я взбудоражил евреев Ист-Энда и направил эхо их крика в парламент, и я не позволю вмешиваться. Вы слышите?"

"Да, я слышу. Почему вы меня не слушаете? Вы не понимаете, что я имею в виду!"

"О, я вас достаточно хорошо понимаю. Вы хотите сместить меня с моего поста".

"Я? Я?" - повторил поэт оскорбленным и изумленным тоном. "Если бы ты не двигался, то рассыпался бы на воздухе, как мумия; не будь таким глупцом. Всем я сказал - ах, этот Саймон Вулф, он великий человек, очень великий человек; он единственный человек среди английских евреев, который может спасти Ист-Энд; именно он должен быть членом Витчепел, а не этот дурак Гидеон. Не будь таким дураком! Приготовь шерри "анодер глэз" и еще несколько сэндвичей с ветчиной". Поэт испытывал простую детскую радость от того, что иногда брал на себя роль хозяина.

"Очень хорошо, пока вы меня заверяете", - сказал успокоенный лидер лейбористов, бормоча окончание фразы в свой бокал с вином. "Но вы же знаете, как это бывает! После того, как я проработал над этим много лет, я не хочу видеть, как приходит беспилотник и присваивает себе все заслуги ".

"Да, sic vos non vobis, как говорит Талмуд. Ты знаешь, что я доказал, что Вергилий украл все свои идеи из Талмуда?"

"Сначала был Блэк, а потом был Коэн - теперь Гидеон, член парламента, видит, что может получить от этого какую-то рекламу в прессе, он хочет председательствовать на собраниях. Члены парламента - плохая компания!"

"Да, но они не должны присваивать себе ваши заслуги. Я напишу и разоблачу их - мир узнает, какие они обманщики, как весь богатый Вест-Энд стоял сложа руки, засунув руки в карманы рабочих, пока вы создавали великую организацию. Вы знаете весь наш жаргон - газеты шарахаются от того, что я пишу, они подписывают мое имя очень крупным шрифтом - Мельхицедек Пинхас - под каждым словом, и я так доволен их почтением, что не прошу платы, потому что они очень бедны. К этому времени я стал известен повсюду, мое имя появлялось в вечерних газетах, и когда я писал о вас в de Раз, вы станете такими же знаменитыми, как я. А когда ты напишешь обо мне - мы выставим свою кандидатуру от "Витчепел" на выборах, мы оба станем членами парламента, я и ты, а?"

"Боюсь, шансов на это не так уж много", - вздохнул Саймон Вулф.

"Почему бы и нет? Здесь всего два места. Почему бы вам не выбрать другое?"

"Пинхас, ты не забыл о расходах на выборы?"

"Nein!" - выразительно повторил поэт. "Я забыл кивнуть. Мы создадим фонд".

"Мы не можем создать фонды для себя".

"Не будь дураком; конечно, нет. Ты за меня, я за тебя".

"Вы многого не добьетесь", - сказал Саймон, печально рассмеявшись при этой мысли.

"Динь-динь? Прапс-нет. Но ты будешь за меня. Когда я буду в парламенте, нам обоим будет легче. Кроме того, я скоро поеду на Континент, чтобы раздать остальные экземпляры своей книги. Я рассчитываю заработать на этом тысячи фунтов стерлингов - ведь они знают, как чествовать ученых и поэтов за границей. Дере деи - это не тупоголовые биржевые маклеры вроде Гидеона, члена парламента, священники вроде преподобного Элькана Бенджамина, которые держат четырех любовниц, и раввины вроде реб Шемуэля с длинными белыми бородами снаружи и пустоты видин, которые продают своих дочерей."

"Я не хочу заглядывать так далеко вперед", - сказал Саймон Вулф. "В настоящее время все, что мы должны сделать, - это довести эту забастовку до конца. Как только мы получим наши требования от хозяев, будет нанесен мощный удар по освобождению десяти тысяч рабочих. У них будет больше денег и досуга, чуть меньше ада и чуть больше рая. Грядущая Пасха действительно была бы подходящим праздником даже для самых неортодоксальных из них, если бы мы могли тем временем часто снимать с них оковы. Но кажется невозможным добиться единства среди них - большая часть, похоже, не доверяет мне, хотя, клянусь тебе, Пинхас, мной движет только бескорыстное желание их блага. Пусть я подавлюсь этим кусочком бутерброда, если мной когда-либо двигало что-либо, кроме сочувствия к их несправедливости. И все же вы видели ту злобную брошюру, которая была распространена против меня на идише - глупые, безграмотные каракули".

"О, нет!" - сказал Пинхас. "Это было очень красиво; остро, как жало шершня. Но чего вы можете ожидать? Христос страдал. Страдают все великие благодетели. Я счастлив? Но это только ваша собственная глупость, что вы должны отступать, если в лагере есть разногласия. De Gomorah says ve muz be vize, chocham , ve muz haf tact. Посмотрите, что вы натворили. Вы напугали всех ортодоксальных глупцов. Они угнетены, они потеют - но они думают, что Бог заставил их потеть. Почему вы говорите им, нет? Без мата? Освободите их от голода и, в первую очередь, от дурацких суеверий, которые придут сами собой. Джешурун жирный и брыкающийся? Эй? Ты что-то напутал, вай."

"Вы хотите сказать, что я должен притвориться фрумом", - сказал Саймон Вулф.

"А преп? Какие маттейры? Ты дурак, чувак. Чтобы добраться до цели, нужно пройти кривой путь. Ах, у тебя нет навыков игры на стадионе. Вы пугаете их. В шаббат вы возглавляете процессии с оркестрами и транспарантами в школы. Многие, кто был бы рад твоему освобождению, трепещут перед небесной молнией. Они идут не в процессии. Многие уходят, когда у них горит голова - после этого они пугаются и бьют себя в грудь. Что произойдет? Ортодоксы составляют большинство; со временем придет лидер, который будет ортодоксальным или притворится им в такой же степени, как и социалистом. Что с тобой стало? Вы остались вдвоем, любителями деревьев - этого недостаточно, чтобы сделать Миньян. No, ve muz be chocham , ve muz take de men as ve find dem. Бог создал два класса людей - тискателей и глупцов. Есть! один тискатель на миллион глупцов - и он сидит у них на голове, а они поддерживают его. Если эти глупцы хотят ходить в школу и поститься в Йом Кипур , почему бы вам не устроить праздник из свинины и не шокировать их, чтобы они не верили в ваш социализм? Если ты захочешь съесть свинью, ты сделаешь это здесь, как мы делаем сейчас, наедине. На людях ты выплевываешь, когда видишь свинью. Ах, ты дурак. Я стадсмен, политик. Я буду Макиавелли движения ".

"Ах, Пинхас, ты дьявольский парень", - сказал Вольф, смеясь. "И все же ты говоришь, что ты поэт патриотизма и Палестины".

"Почему нет? Почему мы должны жить здесь в неволе? Возможно, у нас не будет собственного государства - и нашего собственного президента, человека, сочетающего в себе глубокую политику, знание еврейской литературы и талант поэта. Нет, давайте сражаться, чтобы вернуть нашу страну - мы не повесим наши арфы на деревнях Вавилона и вип-мы возьмем наши мечи против Эзры и Иуды Маккавея, и...

"По порядку, Пинхас", - сказал Саймон Вулф. "В настоящее время мы должны подумать о том, как распределить эти талоны на питание. Члены комитета опаздывают; интересно, были ли какие-нибудь драки в центрах, где они выступали на собраниях."

"А, это другая точка", - сказал Пинхас. "Вы не позволите мне выступать на собраниях - не перед малолетками на улице, а перед великими в зале Клуба?" Там мои ворды будут носиться, как местные жители, выслеживая коррупцию. Но ты позволяешь всем этим дуракам болтать. Знаешь, Саймон, я и ты - единственные два человека в Ист-Энде, которые правильно говорят по-английски."

"Я знаю. Но эти речи должны быть на идише".

"Gewiss . Но кто говорит на ней так, как мы с тобой? Ты можешь подарить мне речь сегодня вечером ".

"Я не могу, правда, нет", - сказал Саймон. "Программа подготовлена. Ты знаешь, они все мне уже завидуют. Я не смею пропустить ни одного".

"Ах, нет, не говори так!" - сказал Пинхас, умоляюще приложив палец к носу.

"Я должен".

"Ты разрываешь мое сердце надвое. Я отношусь к тебе как к брату - почти как к женщине. Просто фон!" В его глазах была умоляющая улыбка.

"Я не могу. У меня в ушах будет осиное гнездо".

"Von leedle von, Simon Wolf!" Он снова приложил палец к носу.

"Это невозможно".

"Вы даже не представляете, как мой идиш воспламенит каждое сердце, исторгнет слезы из каждого глаза, как это сделал Моисей со скалы".

"У меня есть. Я знаю. Но что мне делать?"

"Просто сделайте одолжение, и я буду благодарен вам всю свою жизнь".

"Ты же знаешь, я бы сделал это, если бы мог".

Палец Пинхаса все настойчивее прижимался к его носу.

"Просто скажи мне это. Дай мне это, и я больше никогда ни о чем не попрошу тебя за всю свою жизнь".

"Нет, нет. Не беспокойся, Пинхас. Уходи сейчас же", - сказал Вольф, начиная раздражаться. "У меня много дел".

"Я больше никогда не буду делиться с вами своими идеями!" - сказал поэт, вспыхнув, и вышел, хлопнув дверью.

Лидер лейбористов со вздохом облегчения уткнулся в свои бумаги.

Облегчение было кратковременным. Мгновение спустя дверь слегка приоткрылась, и в проеме показалась голова Пинхаса. На лице поэта была его самая располагающая улыбка, палец был умоляюще приложен к носу.

"Просто речь фон Лидле, Саймон. Подумай, как я тебя уважаю".

"О, хорошо, уходите. Я посмотрю", - ответил Вольф, смеясь, несмотря на все свое раздражение.

Поэт ворвался в комнату и поцеловал подол шубы Вольфа.

"О, ты великий человек!" - сказал он. Затем он вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Мгновение спустя видение темноволосой головы с плутоватой улыбкой и пальцем на носу появилось снова.

"Вы не должны забывать о своем обещании", - сказал глава.

"Нет, нет. Идите к дьяволу. Я не забуду".

Пинхас шел домой по улицам, заполненным возбужденными забастовщиками, обсуждая ситуацию с восточным размахом жестов со всеми, кто был готов слушать. Требования этих бедных разнорабочих (которые могли рассчитывать только на шесть часов из двадцати четырех для себя и которые с помощью своих жен и малышей могли зарабатывать фунт в неделю) были достаточно умеренными - часы работы с восьми до восьми, час на обед и полчаса на чай, два шиллинга от государственных подрядчиков за изготовление полицейской формы. шинель вместо полутораста девятипенсовиков, и так далее, и тому подобное. Их намерения были сугубо мирными. На каждом лице были следы интеллекта и нездоровья - оттенок грязной бледности смягчался блеском глаз и зубов. Их плечи были сутулыми, грудь узкой, руки дряблыми. По ночам они сотнями приходили в зал. Он был квадратной формы, со сценой и галереями, потому что жаргонная компания иногда будоражила гетто трагедией и щекотала его фарсом. Сегодня вечером оба вида играли, да еще и на жаргоне в придачу. В реальной жизни вы всегда смешиваете свою драму, и комедийная оболочка портит облик трагедии. Это был эпизод жалкой борьбы голода и жадности, но юмор в нем был достаточно гротескным.

Несмотря на то, что зал был полон, народу в нем было немного, поскольку был вечер пятницы и большая группа бастующих отказалась осквернять субботу посещением собрания. Но это были зелоты - Мозес Анселл среди них, потому что он тоже бастовал. Поскольку он уже был без работы, ему нечего было терять, увеличивая численное значение агитации. Умеренно набожные утверждали, что не нужно вести никаких финансовых дел, и посещение вряд ли можно отнести к разряду работы. Это было скорее похоже на посещение лекции - им просто нужно было слушать речи. Кроме того, это был бы всего лишь черный шабаш дома с пустой кладовой, а они уже были в синагоге. Таким образом, древнее благочестие вырождается в напряжении современных социальных проблем. Некоторые мужчины даже не сменили свое повседневное лицо на субботнее, умыв его. Некоторые носили воротнички и блестящую поношенную одежду достойного происхождения, другие были явно бедняками с потрепанными манжетами рубашек, выглядывающими из-за обтрепанных краев рукавов, и нездорового цвета шарфами, причудливо повязанными вокруг шеи. Меньшинство принадлежало к Свободомыслящей партии, но большинство воспользовалось услугами Вольфа только потому, что они были незаменимы. На данный момент он был единственно возможным лидером, и они были достаточно иезуитами, чтобы использовать самого дьявола в благих целях.

Хотя Вульф не отказался от встречи в пятницу вечером - особенно ценной, поскольку разрешалось присутствие портных, которые еще не начали забастовку, - политический совет Пинхаса не преминул произвести впечатление. Как и многие реформаторы, которые начинали с откровенного атеизма, он начал понимать незначительность нерелигиозного инакомыслия по сравнению с решением социальной проблемы, и семя Пинхаса упало на подготовленную почву. Как лидер лейбористов, чистый и незатейливый, он мог рассчитывать на гораздо большее число последователей, чем как проповедник воинствующего нечестия. Он решил оставить свой атеизм на заднем плане на будущее и посвятить себя освобождению тела, прежде чем вмешиваться в душу. Он был слишком горд, чтобы признать свой долг перед предложением поэта, но все равно чувствовал к нему благодарность.

"Братья мои", - сказал он на идише, когда подошла его очередь говорить. "Мне очень больно осознавать, насколько мы разобщены. Капиталисты, Бельковичи, радовались бы, если бы только знали обо всем, что происходит. Разве у нас недостаточно врагов, чтобы ссориться и разделяться на маленькие фракции между собой? (Слушайте, слушайте.) Как мы можем надеяться на успех, если мы не будем тщательно организованы? До моих ушей дошло, что есть люди, которые намекают даже на меня, и, прежде чем я продолжу сегодня вечером, я хочу задать вам этот вопрос."Он сделал паузу, и наступила затаившая дыхание тишина. Оратор выпятил грудь вперед и, бесстрашно глядя на собравшихся, громко закричал:

"Sind sie zufrieden mit ihrer Chairman?" (Довольны ли вы своим председателем?)

Его дерзость произвела впечатление. Недовольные робко съежились на своих местах.

"Да", - откликнулись собравшиеся, гордясь своими односложными английскими фразами.

"Nein", - раздался одинокий голос с самой верхней галереи.

Собрание мгновенно вскочило на ноги, сердито глядя на несогласных. "Ложись! Выходите на трибуну!" - раздавались вперемежку с криками председателя "к порядку", который тщетно призывал его на сцену. Несогласный яростно размахивал листом бумаги и отказался изменить свою точку зрения. Очевидно, он что-то говорил, потому что его челюсти совершали движения, которые в грохоте и гаме не могли сравниться с гримасами. На затылке у него была помятая высокая шляпа, волосы растрепаны, лицо немыто. Наконец воцарилась тишина, и стала слышна тирада.

"Проклятые свитера-капиталисты-крадут у людей мозги-оставляя нас гнить и голодать в темноте и грязи. Будь они прокляты! Будь они прокляты!" Голос говорившего поднялся до истерического крика, пока он продолжал бессвязно болтать.

Некоторые мужчины знали его, и вскоре из уст в уста передавалось: "О, это всего лишь Мешугген Дэвид".

Безумный Дэви был одаренным студентом русского университета, который был замешан в нигилистических заговорах и бежал в Англию, где борьба за то, чтобы найти работу для своих канцелярских талантов, помутила его рассудок. У него был дар к шахматам и механическим изобретениям, и в первые дни он спас себя от голодной смерти, продав несколько гениальных патентов чванливому единоверцу, владевшему скаковыми лошадьми и мюзик-холлом, но он погрузился в возведение круга в квадрат и изобретение вечного двигателя. Теперь он жил на случайные крохи неимущих соседей, потому что благотворительные организации пометили его "опасным". Он был человеком бесконечной болтовни, испытывавшим сильную зависть к Саймону Вулфу или любому подобному необразованному человеку, который предполагал вести за собой население, но когда ассамблея выслушала его, он забыл о поводе своего восстания в порыве страстных оскорблений в адрес общества.

Когда неуместность его замечаний стала очевидной, на него грубо наорали, и соседи усадили его на место, где он что-то невнятно бормотал и мычал.

Вольф продолжил свое выступление.

"Sind sie zufrieden mit ihrer Secretary ?"

На этот раз возражений не последовало. "Да" прозвучало как гром среди ясного неба.

"Sind sie zufrieden mit ihrer Treasurer ?"

Смешались Да и нет. На голосование был поставлен вопрос об удержании функционера. Но было много путаницы, потому что еврей из Ист-Энда только постепенно становится политическим животным. "За" высказались, но Вольф еще не был удовлетворен удовлетворением собравшихся. Он повторил всю серию вопросов по новой формуле, чтобы заставить их вернуться домой.

"Hot aner etwas zu sagen gegen mir ?" Что на идише означает "есть ли у кого-нибудь что сказать против меня?"

"Нет!" - раздалось в неистовом реве.

"Hot aner etwas zu sagen gegen dem secretary ?"

"Нет!"

"Hot aner etwas zu sagen gegen dem treasurer ?"

"Нет!"

Продемонстрировав таким образом свое понимание логической исчерпываемости в манере, чрезмерно утомительной для более умных, Вольф согласился возобновить свою речь. Он одержал победу, и триумф придал ему дополнительного красноречия. Когда он закончил, он покинул свою аудиторию в неистовстве решимости и лояльности. В приливе осознанной силы и только что добавившегося влияния он нашел нишу для ораторского искусства Пинхаса.

"Братья в изгнании", - сказал поэт на своем лучшем идише.

Пинхас говорил по-немецки, который является диковинной формой идиша и плохо понимается людьми, так что, чтобы быть понятным, ему пришлось отказаться от различных интонаций, отбросить гендерные различия и произносить "wet" вместо "wird", а также смешивать гибрид иврита и плохо произносимого английского в своем словарном запасе. Раздались одобрительные возгласы, когда Пинхас тряхнул своими растрепанными волосами и обратился к собравшимся, ибо все, с кем он когда-либо разговаривал, знали, что он был мудрым и образованным человеком и великим певцом Израиля.

"Братья в изгнании", - сказал поэт. "Пришло время расстегнуть свитера. Поодиночке мы песчинки, вместе мы - единое целое. Наш великий учитель, Моисей, был первым социалистом. Законодательство Ветхого Завета - законы о земле, юбилейные постановления, нежная забота о бедных, подчинение прав собственности интересам трудящихся - все это чистый социализм!"

Поэт сделал паузу для громких одобрительных возгласов. Немногие из присутствующих знали, что такое социализм, но все знали это слово как символ спасения от свитеров. Социализм означал сокращение рабочего дня и более высокую заработную плату, и его можно было достичь маршированием с транспарантами и духовыми оркестрами - о чем еще нужно спрашивать?

"Короче говоря, - продолжал поэт, - социализм - это иудаизм, а иудаизм - это социализм, и Карл Маркс и Лассаль, основатели социализма, были евреями. Иудаизм не заботится о загробном мире. Там сказано: "Ешь, пей и насыться, и благодари Господа, твоего Бога, который вывел тебя из Египта, из земли рабства ". Но нам нечего есть, нам нечего пить, нам нечем насытиться, мы все еще в стране рабства ". (Аплодисменты.) "Братья мои, как мы можем сохранить иудаизм в стране, где нет социализма? Мы должны стать лучшими евреями, мы должны принести социализм, ибо период социализма на земле, мира, изобилия и братской любви - это то, что все наши пророки и великие учителя подразумевали под временами Мессии".

Тут и там поднялся легкий ропот несогласия, но Пинхас продолжал.

"Когда Гиллель Великий вкратце изложил закон потенциальному новообращенному, стоя на одной ноге, как он это выразил? "Не делай другим того, чего ты не хотел бы, чтобы другие делали тебе". Это социализм в ореховой скорлупе. Не приберегай свои богатства для себя, распространяй их за границей. Не жирейте за счет труда бедных, а делитесь им. Не ешьте пищу, заработанную другими, а зарабатывайте свою собственную. Да, братья, единственные настоящие евреи в Англии - социалисты. Филактерии, молитвенные платки - все это чепуха. Работать на благо социализма - это угодно Всевышнему. Мессия будет социалистом".

Послышались смешанные звуки, мужчины с сомнением спрашивали друг друга: "Что он говорит?" Они начали нюхать серу. Вольф, беспокойно ерзая на стуле, пнул поэта по ноге, напоминая о своем собственном предупреждении. Но голова Пинхаса снова касалась звезд. Приземленные соображения остались позади, где-то в глубинах космоса у него под ногами.

"Но как Мессия может искупить свой народ?" он спросил. "Теперь не мечом, а языком. Он будет отстаивать дело иудаизма, дело социализма в парламенте. Он не придет с пародией на чудо, как Бар Кохба или Зеви. На всеобщих выборах, братья, я выставлю свою кандидатуру от Уайтчепела. Я, бедняк, один из вас, займу свою позицию в этом могущественном собрании и трону сердца законодателей. Они склонятся перед моим красноречием, как камыши на берегу Нила, когда дует ветер. Они сделают меня премьер-министром, как лорда Биконсфилда, только он не был по-настоящему любящим свой народ, он не был Мессией. К черту богатых банкиров и биржевых маклеров - они нам не нужны. Мы освободимся сами".

Необычайная сила языка и жестов поэта говорила сама за себя. Большинство, понимая лишь половину, топало ногами и улюлюкало. Пинхас заметно раздулся. Его стройная, гибкая фигура ростом пять с четвертью футов возвышалась над собравшимися. Цвет его лица был как полированная медь, в глазах горело пламя.

"Да, братья", - продолжил он. "Эти англо-еврейские свиньи, не обращая внимания на жемчужины поэзии и учености, они выбирают в министры мужчин с четырьмя любовницами, в главные раввины лицемеров, которые не могут даже грамотно написать священный язык, в даянисты мужчины, которые продают своих дочерей богатым, в члены парламента биржевых маклеров, которые не говорят по-английски, в филантропы, зеленщики, которые присваивают средства. Давайте не будем иметь ничего общего с этими свиньями - Мозес, наш учитель, запретил это. (Смех.) Я буду членом клуба от Уайтчепела. Видите, мое имя Мельхицедек Пинхас уже является членом парламента - это было предопределено. Если каждая буква Торы имеет свое особое значение, и ни одна из них не была написана случайно, то почему небесный перст не написал мое имя так: М.П.-Мельхицедек Пинхас. Ах, наш брат Волк говорит правду-мудрость исходит из его уст. Отложите свои мелкие ссоры и объединитесь в работе по моему избранию в парламент. Таким и только таким образом вы будете освобождены от рабства, превращены из вьючных животных в людей, из рабов в граждан, из ложных евреев в настоящих евреев. Так и только так вы будете есть, пить и насытитесь, и поблагодарите меня за то, что я вывел вас из страны рабства. Таким и только таким образом иудаизм покроет мир, как воды покрывают море."

Пылкая речь вывела публику из равновесия, и аплодисменты со всех сторон, кроме трибуны, согрели слух поэта. Он вернулся на свое место и при этом машинально достал спички и сигару и прикурил одну от другой. Мгновенно аплодисменты стихли; на мгновение воцарилась изумленная тишина, затем раздался рев проклятий. Основная часть аудитории, как Пинхас, будучи трезвым, был достаточно проницателен, чтобы видеть, все еще была православной. Это публичное осквернение субботы курением было невыносимым. Как Бог Израиля должен способствовать распространению социализма, сокращению продолжительности рабочего дня и росту цен на пенни за пальто, если до Его ноздрей доносятся такие дьявольские благовония? Их смутное восхищение Пинхасом сменилось явным недоверием. "Эпикурос, Эпикурос, Мешумад" раздавалось со всех сторон. Поэт удивленно огляделся по сторонам, не в силах осознать ситуацию. Саймон Вулф увидел свою возможность. Сердитым рывком он выбил тлеющую сигару из зубов поэта. Раздались крики восторга и одобрения.

Вольф вскочил на ноги. "Братья, - взревел он, - вы знаете, что я не фрум, но я не позволю попирать чьи-либо чувства". С этими словами он раздавил сигару каблуком.

Тотчас же неудачный удар тщедушной руки поэта рассек воздух. Пинхас пришел в себя, вены на его лбу вздулись, сердце учащенно забилось в груди. Вольф со смехом погрозил своим узловатым кулаком поэту, который больше не пытался использовать какое-либо другое оскорбительное оружие, кроме своего языка.

"Лицемерка!" - завизжал он. "Лгунья! Machiavelli! Дитя разлуки! Черный год для тебя! Злой дух в твоих костях и в костях твоих отца и матери. Твой отец был прозелитом, а твоя мать - мерзостью. Проклятия Второзакония падают на тебя. Да покроетесь вы нарывами, как Иов! А вы, - добавил он, обращаясь к аудитории, - сборище земных людей! Глупые животные! Сколько еще вы будете гнуть шею под ярмо суеверий, пока ваши желудки пусты? Кто сказал, что я не буду курить? Был ли знаком с табаком наш Учитель Моисей?, Если бы он наслаждался этим на Шаббат . Он был мудрым человеком, как и я. Знали ли об этом раввины? Нет, к счастью, иначе они были бы настолько глупы, что запретили бы это. Вы все настолько невежественны, что не задумываетесь об этих вещах. Может ли кто-нибудь показать мне, почему мы не должны курить в шаббат? Разве шаббат не день отдыха, а как мы можем отдыхать, если не курим? Я верю вместе с Баал-Шемом, что Богу больше нравится, когда я курю свою сигару, чем молитвы всех этих глупых раввинов. Как ты посмел украсть у меня сигару - это соблюдение шаббата ? Он снова повернулся к Вульфу и попытался оттолкнуть его ногу от сигары. Последовала короткая борьба. Дюжина мужчин вскочили на платформу и оттащили поэта от судорожно сжимавшей ногу лидера лейбористов. Несколько противников Вольфа на трибуне закричали: "Оставьте этого человека в покое, дайте ему его сигару", - и бросились к захватчикам. В зале царила суматоха. С галереи снова раздался голос Безумного Дэви:

"Проклятые свитера -крадущие мужские мозги -тьма и грязь - проклинайте их! Взорвите их я, как мы взорвали Александра. Прокляните их!"

Пинхаса, истерически визжащего и норовящего укусить руки своих носильщиков, пронесли сквозь бушующую толпу, несмотря на небольшое неэффективное сопротивление, и выставили за дверь.

Вольф произнес еще одну речь, закрепляющую произведенное им впечатление. Затем бедные узкогрудые набожные люди разошлись по домам на холодном воздухе, чтобы читать Песнь Песней Соломона в своих душных задних комнатах и на чердаках. "Смотри, как ты прекрасна, любовь моя", - нараспев произносили они странную песнь. "Смотри, как ты прекрасна, у тебя голубиные глаза. Смотри, ты прекрасен, мой возлюбленный, да, приятен; и наше ложе зеленое. Балки в нашем доме кедровые, а стропила - еловые. О чудо, зима прошла, дождь закончился; на земле появляются цветы; пришло время пения птиц, и голос черепахи слышен на нашей земле. Твои растения - это сад гранатов с приятными плодами, аир, корица со всеми деревьями ладана; мирра и алоэ со всеми главными пряностями; садовый источник; источник живой воды и ливанские ручьи. Пробудись, о северный ветер, и приди, ты, южный, подуй на мой сад, чтобы из него потекли ароматы".

ГЛАВА XX. НАДЕЖДА УГАСЛА.

Вскоре после этого забастовка прекратилась. К радости Мельхицедека Пинхаса, член парламента Гидеон вмешался в одиннадцатом часу, бесцеремонно вытеснив Саймона Вулфа с его центральной позиции. Был достигнут компромисс, и на несколько месяцев воцарились ликование и спокойствие, пока извращенная природа человека, склонного к соперничеству, не вернула старое положение вещей, поскольку работодатели с дипломатическим почтением относятся к международным договорам, а братская любовь работников рушится под давлением необходимости содержать семьи. К своему собственному удивлению, Мозес Анселл обнаружил, что работает по меньшей мере три дня в неделю, остальные три он проводил, слоняясь по мастерской в ожидании работы. Это ненадежное ремесло - изготовление помоев, для которого был приспособлен только Мозес, но если вас нет под рукой, вы можете пропустить "работу", когда она придет.

Дождя никогда не бывает, но он льет как из ведра, и поэтому больше удачи выпало на долю мансарды дома № 1 по Роял-стрит. Эстер выиграла в школе пять фунтов. Это была премия Генри Голдсмита, новая ежегодная премия за общие знания, учрежденная леди по имени миссис Генри Голдсмит, которая только что присоединилась к комитету, и сама полубожественная личность - необычайно красивое сияющее существо, похожее на принцессу из сказки - лично поздравила ее с успехом. Денег не было целый год, но соседи поспешили поздравить семью с ее обретением богатства. Даже визиты Леви Якоба стали более частыми, хотя вряд ли это можно было объяснить корыстными мотивами.

Бельковичи осознали свое улучшенное положение настолько, что послали одолжить немного соли: в колонии № 1 на Роял-стрит существовала разветвленная система взаимного размещения: уголь, картофель, ломти хлеба, кастрюли, иголки, колунки для дров - все это ежедневно передавалось туда-сюда. Даже одежду и украшения одалживали по торжественным случаям, и когда эта милая старушка миссис Саймонс отправилась на свадьбу, ее нарядили пожертвованиями из дюжины гардеробов. Сами Анселлы были слишком горды, чтобы брать взаймы, хотя и не гнушались одалживанием.

Было раннее утро, и Моисей в своих больших филактериях бубнил молитвы. У его матери случился приступ судорог, и поэтому он молился дома, чтобы быть под рукой в случае необходимости. Все были на ногах, и Моисей присматривал за хозяйством, даже когда бормотал псалмы. Он никогда не возражал прервать свое общение с Небесами, чтобы обсудить домашние дела, поскольку был в свободных отношениях с власть имущими, и в литургии едва ли была молитва, которую он не прерывал, чтобы сделать выговор Соломону за недостаточную поглощенность ею. Исключением были Амида или восемнадцать Благословений, называемых так потому, что их двадцать два. Этот раздел следует произносить стоя и неслышно, и когда Моисей был занят им, послание от земного монарха не вызвало бы у него ответа. Были и другие священные тишины, которые Моисей нарушал только в случае крайней необходимости, да и то только говоря на иврите; но Амида была тишиной молчаний. Вот почему совершенно беспрецедентное появление мальчика-разносчика телеграмм не тронуло его. Даже встревоженный крик Эстер, когда она распечатала телеграмму, не произвел на него никакого видимого эффекта, хотя на самом деле он прошептал свою молитву с рекордной скоростью и, как положено, трижды приподнялся на цыпочках с судорожной быстротой в финале.

"Отец", - сказала Эстер, дрожащее в ее руке письмо, которого она никогда раньше не получала, - "мы должны немедленно поехать навестить Бенджи. Он очень болен".

"Он написал об этом в письме?"

"Нет, это телеграмма. Я читал о таком. О! возможно, он мертв. Так всегда бывает в книгах. Они сообщают новости, говоря, что мертвые все еще живы ". Ее голос перешел в рыдание. Дети столпились вокруг нее - Рейчел и Соломон боролись за телеграмму, стремясь прочесть ее. Айки и Сара стояли серьезные и заинтересованные. Больная бабушка взволнованно села в постели.

"Он так и не показал мне свои "четыре угла", - простонала она. "Возможно, он вообще не носил бахрому".

"Отец, ты слышишь?" - спросила Эстер, потому что Мозес Анселл с ошеломленным видом теребил красновато-коричневый конверт. "Мы должны немедленно отправиться в приют".

"Прочтите это! Что стоит в письме?" сказал Мозес Анселл.

Она взяла телеграмму из рук Соломона. "Она гласит: "Приезжайте немедленно. Ваш сын Бенджамин очень болен".

"Tu! Tu! Ту! - кудахтал Мозес. "Бедное дитя. Но как нам подняться наверх? Ты не можешь туда дойти. Это займет у меня больше трех часов".

От волнения его молитвенный платок соскользнул с плеч.

"Ты тоже не должен ходить!" - взволнованно воскликнула Эстер. "Мы должны немедленно добраться до него! Кто знает, будет ли он жив, когда мы придем? Мы должны отправиться на поезде от Лондонского моста тем путем, которым пришел Бенджи в то воскресенье. О, мой бедный Бенджи!"

"Отдай мне газету, Эстер", - перебил Соломон, беря ее из ее безвольных рук. "Мальчики никогда не видели телеграммы".

"Но мы не можем тратить деньги", - беспомощно настаивал Моисей. "У нас как раз достаточно денег, чтобы прожить сегодняшний день. Соломон, продолжай свои молитвы; ты пользуешься любым предлогом, чтобы прервать их. Рэйчел, уйди от него. Ты также беспокоящий его сатана. Я не удивляюсь, что вчера его учитель выпорол его до синяков - он упрямый и непокорный сын, которого, согласно Второзаконию, следует побить камнями ".

"Мы должны обойтись без ужина", - импульсивно сказала Эстер.

Сара села на пол и завыла: "Горе мне! Горе мне!"

"Я к ней не прикасался", - воскликнул Айки в возмущенном недоумении.

"Это не Айки!" - всхлипывала Сара. "Маленькая Тара хочет поужинать".

"Ты слышишь?" - жалобно спросил Мозес. "Как мы можем сэкономить деньги?"

"Сколько это стоит?" - спросила Эстер.

"Это будет стоить по шиллингу с каждого туда и обратно", - ответил Мозес, который за долгие периоды странствий был знатоком тарифов. "Как мы можем себе это позволить, если я вдобавок теряю утреннюю работу?"

"Нет, о чем ты говоришь?" - спросила Эстер. "Ты заглядываешь на несколько месяцев вперед - возможно, ты думаешь, что мне уже двенадцать. Для меня это будет всего шесть пенсов".

Мозес не отверг подразумеваемый комплимент своей жесткой честности, но ответил:

"Где моя голова? Конечно, ты получаешь за полцены. Но даже в этом случае откуда взять восемнадцать пенсов?"

"Но это не восемнадцать пенсов!" - воскликнула Эстер с новым вдохновением. Необходимость обострила ее ум до необычайной остроты. "Нам не нужно брать обратные билеты. Мы можем вернуться пешком."

"Но мы не можем так долго находиться вдали от матери - мы оба", - сказал Мозес. "Она тоже больна. И как дети будут обходиться без тебя? Я пойду один".

"Нет, я должна увидеть Бенджи!" Эстер плакала.

"Не будь такой упрямой, Эстер! Кроме того, в письме сказано, что я должен приехать - они тебя не приглашают. Кто знает, что великие люди не рассердятся, если я возьму тебя с собой? Осмелюсь сказать, Бенджамину скоро станет лучше. Он не мог долго болеть."

"Но тогда быстрее, отец, быстрее!" - воскликнула Эстер, уступая сложной ситуации. "Уходите немедленно".

"Немедленно, Эстер. Подожди только, пока я не закончу свои молитвы. Я почти закончил".

"Нет! Нет!" - в агонии закричала Эстер. "Ты так много молишься - Бог отпустит тебя ненадолго, хотя бы на этот раз. Ты должен немедленно отправиться в путь и ехать в обе стороны, иначе как мы узнаем, что случилось? Я заложу свой новый приз, и это даст тебе достаточно денег ".

"Хорошо!" - сказал Моисей. "Пока ты будешь давать книгу в залог, у меня будет время закончить наброски". Он подобрал свой Талит и начал тараторить: "Счастливы те, кто живет в Твоем доме; они всегда будут восхвалять Тебя, Села", - и уже говорил: "И Искупитель придет на Сион", когда Эстер выбежала за дверь с клятвой. Это был том в ярком переплете под названием "Сокровища науки", и Эстер знала его почти наизусть, дважды перечитав от позолоченной обложки к позолоченной. Все равно ей будет очень не хватать этого места. Ростовщик жил всего лишь за углом, потому что, как и трактирщик, он появляется везде, где есть благоприятные условия. Он был христианином; по любопытной аномалии гетто не снабжает своих собственных ростовщиков, а отправляет их в провинцию или Вест-Энд. Возможно, деловой инстинкт боится домогательств расового характера.

Ростовщиком Эстер был румяный дородный мужчина. Он знал о судьбе сотни семей по вещам, оставленным у него или забранным обратно. Именно на его душных полках лежало сжатое и упакованное пальто бедняги Бенджамина, когда его можно было бы прекрасно проветрить на территории Хрустального дворца. Именно с его душных полок мать Эстер выкупила его - на следующий день после ярмарки - чтобы вскоре самой быть сжатой и упакованной в гроб для нищих, в молчании ожидая, каким бы ни было Искупление. Самое лучшее пальто давным-давно было продано старьевщику, потому что Соломон, на чью спину оно перешло, когда Бенджамина так удачно перевели, никогда не мог заставить хранить лучшее пальто дольше года, а когда лучшее пальто изнашивается для повседневной носки, его изнашивание происходит более чем в шесть раз быстрее.

"Доброе утро, моя дорогая", - сказал румяный мужчина. "Ты сегодня рано". Подмастерье действительно только что снял ставни. "Что я могу для вас сделать сегодня? Вы выглядите бледной, моя дорогая; в чем дело?"

"У меня есть новенькая книжка за семь шиллингов шесть пенсов", - поспешно ответила она, передавая ее ему.

Он инстинктивно повернулся к форзацу.

"Бран- новая книга!" - презрительно сказал он. "Эстер Анселл - Для улучшения!" Когда книга так разлетелась, чего от нее можно ожидать?"

"Да ведь именно надпись делает его ценным", - со слезами на глазах сказала Эстер.

"Возможно", - хрипло сказал румяный мужчина. "Но как вы думаете, мне следует просто найти покупателя по имени Эстер Анселл?" Как вы думаете, всех ли в мире зовут Эстер Анселл или они способны исправиться?"

"Нет", - печально выдохнула Эстер. "Но я скоро сама его уберу".

"В этом мире, - сказал румяный мужчина, скептически качая головой, - никогда нельзя знать наверняка. Ну, и сколько вы хотите?"

"Мне нужен только шиллинг", - сказала Эстер, - "и три пенса", - добавила она в качестве счастливой мысли.

"Хорошо", - сказал румяный мужчина, смягчаясь. "Я не буду агитировать этим утром. Ты выглядишь совершенно обрюзгшей. Вот вы где!" - и Эстер выбежала из магазина, крепко зажав деньги в ладони.

Мозес с благочестивой чопорностью сложил свои филактерии и убрал их в маленький пакетик, а сам торопливо проглатывал чашку кофе.

"Вот шиллинг", - крикнула она. "И еще два пенса на автобус до Лондонского моста. Быстрее!" Она аккуратно положила билет вместе с другими билетами в выцветшую кожаную сумочку, которую ее отец однажды подобрал на улице, и поторопила его уйти. Когда его шаги затихли на лестнице, ей захотелось побежать за ним и пойти с ним, но Айки требовал завтрака, и детям пришлось бежать в школу. Она сама осталась дома, потому что бабушка тяжело стонала. Когда другие дети ушли, она прибрала свободную кровать и разгладила подушки старухи. Внезапно ей вспомнилось нежелание Бенджамина выставлять своего отца напоказ перед его новыми товарищами; она надеялась, что Мозес не будет излишне навязчивым, и чувствовала, что если бы она пошла с ним, то могла бы проявить такт в этом направлении. Она упрекнула себя за то, что не сделала его хоть немного более презентабельным. Ей следовало бы выделить еще полпенни на новый воротничок и проследить, чтобы его постирали; но в спешке и тревоге все мысли о приличиях были отброшены. Затем ее мысли отвлеклись по касательной, и она увидела свой класс, где учили новым предметам и получали новые оценки. Ее раздражала мысль, что ей не хватает и того, и другого. Ей было так одиноко в обществе своей бабушки, что она могла бы спуститься вниз и поплакать на заплесневелых коленях Датча Дебби. Затем она попыталась представить себе комнату, где лежал Бенджи, но ее воображению не хватало нужных данных. Она не позволяла себе думать, что гениальный Бенджамин мертв, что его зашьют в саван, как и его бедную мать, у которой вообще не было литературного таланта, но ей было интересно, стонет ли он, как бабушка. И вот, наполовину рассеянная, навостряя уши при малейшем скрипе на лестнице, Эстер ждала новостей о своем Бенджи. Часы тянулись все дальше и дальше, и дети, вернувшись домой в час, обнаружили, что ужин готов, но Эстер все еще ждет. Пыльный солнечный луч проникал в окно мансарды, словно вселяя в нее надежду.

Бенджамин отвлекся от своих книг и увлекся непривычной игрой в мяч на холодном мартовском воздухе. Он снял куртку, и ему стало очень жарко от непривычных усилий. Последовала реакционная простуда. У Бенджамина была легкая простуда, которая, если не обращать внимания, быстро переросла в тяжелую, что все еще не побудило энергичного парня попросить внести его в список больных. Разве не приближался день публикации "Нашего собственного издания"?

С такой же быстротой простуда становилась все серьезнее, и почти сразу после того, как мальчик подал жалобу, у него поднялась высокая температура, и официальный врач объявил, что началась пневмония. Ночью Бенджамин бредил, и медсестра вызвала врача, а на следующее утро его состояние было настолько критическим, что вызвали телеграммой его отца. Наука мало что могла сделать - все зависело от телосложения пациента. Увы! четыре года изобилия и деревенского бриза не компенсировали восьми с тремя четвертями лет лишений и затхлого воздуха, особенно у парня, который больше стремился подражать Диккенсу и Теккерею, чем извлекать выгоду из преимуществ своего положения.

Когда Мозес приехал, он обнаружил, что его мальчик беспокойно ворочается в маленькой кроватке в отдельной маленькой комнате вдали от больших общих спален. "Надзирательница" - молодая леди с милым лицом - нежно склонилась над ним, а у кровати сидела медсестра. Доктор стоял - в ожидании - в ногах кровати. Мозес взял своего мальчика за руку. Надзирательница молча отступила в сторону. Бенджамин уставился на него широко раскрытыми, не узнавающими глазами.

"Ну, как дела, Бенджамин?" - воскликнул Мозес на идише с притворной сердечностью.

"Спасибо тебе, старый Очкарик. Очень мило с твоей стороны прийти. Я всегда говорил, что в газетах не должно быть никаких нападок на тебя. Я всегда говорил ребятам, что ты очень порядочный парень ".

"Что он говорит?" - спросил Мозес, поворачиваясь к компании. "Я не понимаю по-английски".

Они не могли понять его собственного вопроса, но надзирательница догадалась об этом. Она постучала себя по лбу и покачала головой в ожидании ответа. Бенджамин закрыл глаза, и наступила тишина. Вскоре он открыл их и посмотрел прямо на своего отца. Румянец на раскрасневшихся щеках стал еще гуще, когда Бенджамин увидел грязное сутуловатое существо, которому он был обязан рождением. Мозес носил грязный красный шарф из-под нестриженой бороды, его одежда была засалена, лицо еще не умыто, и - что было кульминацией - он не снял шляпу, которую другие соображения, помимо этикета, должны были заставить его держать подальше от посторонних глаз.

"Я думал, ты старый Очкарик", - растерянно пробормотал мальчик. - "Разве его только что здесь не было?"

"Пойди и приведи мистера Коулмана", - сказала старшая сестра медсестре, полуулыбаясь сквозь слезы оттого, что ей известно прозвище учителя, и гадая, под каким ласкательным словом ее саму называли.

"Не унывай, Бенджамин", - сказал его отец, видя, что мальчик почувствовал его присутствие. "Скоро с тобой все будет в порядке. Тебе было гораздо хуже".

"Что он говорит?" - спросил Бенджамин, переводя взгляд на надзирательницу.

"Он говорит, что ему жаль видеть вас в таком плохом состоянии", - наугад сказала надзирательница.

"Но я скоро встану, не так ли? Я не могу допустить, чтобы наше собственное задержалось", - прошептал Бенджамин.

"Не беспокойся о наших собственных, мой бедный мальчик", - пробормотала надзирательница, прижимая ладонь к его лбу. Мозес почтительно уступил ей дорогу.

"Что он говорит?" спросил он. Надзирательница повторила слова, но Мозес не понял английского.

Прибыл старый Очкарик - скромный молодой человек в очках. Он посмотрел на доктора, и взгляд доктора сказал ему все.

"Ах, мистер Коулман, - сказал Бенджамин с радостной хрипотцой, - вы увидите, что наше собственное издание выйдет на этой неделе, как обычно. Скажите Джеку Симмондсу, чтобы он не забыл обвести черными линиями страницу с эпитафией Бруно. Костлявый нос, то есть мистер Бернштейн, написал это для нас собачьей латынью. Разве это не забава? Толстые черные линии, скажите ему. Он был хорошей собакой и укусил только одного мальчика в своей жизни ".

"Хорошо. Я позабочусь об этом", - заверил его старый Очкарик с ответной хрипотцой.

"Что он говорит?" беспомощно спросил Мозес, обращаясь к новоприбывшему.

"Разве это не печальный случай, мистер Коулман?" - тихо спросила надзирательница. "Они не могут понять друг друга".

"Вам следовало бы держать в помещении переводчика", - сказал доктор, сморкаясь. Коулман боролся с собой. Он знал этот жаргон в совершенстве, потому что его родители все еще говорили на нем, но он всегда делал вид, что не знает его.

"Скажи моему отцу, чтобы шел домой и не беспокоился; со мной все в порядке, только немного слаб", - прошептал Бенджамин.

Коулман был глубоко встревожен. Он раздумывал, следует ли ему признать себя виновным в том, что он мало что знал, когда выражение бледного лица на подушке изменилось. Пришел врач и пощупал мальчику пульс.

"Нет, я не хочу этого слышать, Маасе", - воскликнул Бенджамин. "Расскажи мне о Самбатионе, отец, который отказывается течь в шаббат".

Он заговорил на идиш, снова стал ребенком. Лицо Мозеса озарилось радостью. К его старшему сыну вернулся разум. Тогда еще теплилась надежда. Внезапный солнечный свет залил комнату. В Лондоне солнце не пробивалось сквозь облака в течение нескольких часов. Мозес склонился над подушкой, на его лице отражались смешанные эмоции. Я позволил горячей слезе упасть на обращенное к нему лицо мальчика.

"Тише, тише, мой маленький Бенджамин, не плачь", - сказал Бенджамин и начал напевать на жаргоне своих матерей:

"Спи, папочка, спи,

Твой отец будет Равом,

Твоя мать принесет тебе маленькие яблочки,

Благословения на твою маленькую головку,"

Мозес видел, как его мертвая Гиттель убаюкивала его мальчика. Ослепленный слезами, он не видел, что они густо текут по маленькому белому личику.

"Нет, осуши свои слезы, говорю тебе, мой маленький Бенджамин", - сказал Бенджамин более нежным и успокаивающим тоном и заиграл странную воющую мелодию:

"Увы, горе мне!

Как жалко быть

Изгнанные и сосланные,

Еще такие юные, от тебя".

"И мать Джозефа воззвала к нему из могилы: Утешься, сын мой, тебя ждет великое будущее".

"Конец близок", - прошептал отцу на жаргоне старый Очкарик. Мозес дрожал с головы до ног. "Мой бедный ягненочек! Мой бедный Бенджамин", - причитал он. "Я думал, ты произнесешь кадиш за мной, а не я за тобой". Затем он начал тихо читать молитвы на иврите. Шляпа, которую ему следовало бы снять, теперь была вполне уместна.

Бенджамин взволнованно сел в постели: "Вот и мама, Эстер!" - крикнул он по-английски. "Возвращаюсь с моим пальто. Но какой от него теперь прок?"

Его голова снова откинулась назад. Вскоре выражение тоски появилось на лице, таком по-мальчишески красивом. "Эстер", - сказал он. "Разве вам не хотелось бы оказаться сегодня в зеленой стране? Посмотрите, как светит солнце".

Оно действительно сияло обманчивым теплом, заливая золотом зеленую местность, простиравшуюся за ним, и ослепляя глаза умирающего мальчика. За окном щебетали птицы. "Эстер!" - сказал он с тоской. "Как ты думаешь, скоро будут еще одни похороны?".

Надзирательница разрыдалась и отвернулась.

"Бенджамин, - в отчаянии закричал отец, думая, что пришел конец, - скажи "Шеманг".

Мальчик уставился на него, и в его глазах прояснилось.

"Произнеси Шеманг!" - повелительно приказал Мозес. Слово Шеманг, прежний властный тон, проникло в сознание умирающего мальчика.

"Да, отец, я как раз собирался", - покорно проворчал он.

Они вместе повторили последнее заявление умирающего израильтянина. Оно было на иврите. "Слушай, о Израиль, Господь, Бог наш, Господь един". Оба поняли это.

Бенджамин продержался еще несколько минут и умер в безболезненном оцепенении.

"Он мертв", - сказал доктор.

"Благословен будь истинный Судья", - сказал Мозес. Он разорвал свое пальто и закрыл вытаращенные глаза. Затем он подошел к туалетному столику, повернул зеркало к стене, открыл окно и вылил воду из кувшина на зеленую, залитую солнцем траву.

ГЛАВА XXI. ИГРОКИ в ЖАРГОН.

"Нет, не останавливай меня, Пинхас", - сказал Габриэль Гамбург. "Я собираю вещи и проведу свою Пасху в Стокгольме. Тамошний главный раввин обнаружил рукопись, которую мне не терпится увидеть, и, поскольку я накопил немного денег, я поспешу туда ".

"Ах, он хорошо платит, этот мальчишка-дурачок, Рафаэль Леон", - сказал Пинхас, лениво выпуская кольцо дыма.

"Что вы имеете в виду?" - воскликнул Габриэль, гневно покраснев. "Возможно, вы имеете в виду, что вы вытягивали из него деньги?"

"Совершенно верно. Именно это я и имею в виду", - наивно сказал поэт. "Что еще?"

"Ну, не позволяй мне слышать, как ты называешь его дураком. Он из тех, кто присылает тебе деньги, но тогда пусть другие называют его так. Этот мальчик станет великим человеком в Израиле. Сын богатых английских евреев - мальчик на побегушках, но он уже почти грамотно пишет на иврите ".

Пинхас знал об этом факте: если бы он не написал парню (в ответ на грубый панегирик на иврите и хрустящую банкноту Банка Англии): "Я и ты - единственные два человека в Англии, которые пишут Священный язык грамматически".

Теперь он ответил: "Это правда; скоро он будет соперничать со мной и с вами".

Старый ученый нетерпеливо взял понюшку табаку. Юмор Пинхаса начинал ему надоедать.

"До свидания", - повторил он.

"Нет, подожди, еще немного", - сказал Пинхас, решительно удерживая его за пуговицу. "Я хочу показать тебе мой акростих о Саймоне Вульфе; ах! Я застрелю его, жалкого рабочего лидера, негодяя, который присваивает деньги дураков-социалистов, которые ему доверяют. Ага! это ужалит, как Ювенал, этот акростих ".

"У меня нет времени", - сказал кроткий ученый, начиная выходить из себя.

"Ну, у меня есть время? Завтра к полудню я должен сочинить комедию в трех действиях. Думаю, мне придется просидеть всю ночь, чтобы закончить ее вовремя". Затем, стремясь завершить примирение со старой табакеркой и перечницей, как он мысленно окрестил его для своего следующего акростиха, он добавил: "Если в этой рукописи есть что-то, чего вы не можете расшифровать или понять, письмо мне, забота о реб Шемуэле, всегда найдет меня. Каким-то образом я обладаю особым талантом заполнять пробелы в рукописях. Вы помните знаменитое открытие, которое я сделал, переписав шесть строк, вырванных с первой страницы того мидраша, который я обнаружил на Кипре."

"Да, эти шесть строк полностью доказали это", - усмехнулся ученый.

"Ага! Вот видите!" - сказал поэт, и довольная улыбка озарила его смуглые черты. "Но я должен рассказать вам об этой комедии - это будет сатирическая картина (в стиле Мольера, только более резкая) англо-еврейского общества. Преподобный Элкан Бенджамин со своими четырьмя любовницами, они все будут там, и Гидеон, Человек с Земли, член парламента, - ах, это будет ужасно. Если бы я только мог заставить их посмотреть это выступление, у них были бы бесплатные пропуска ".

"Нет, сначала застрелите их; это было бы милосерднее. Но где будет разыграна эта комедия?" - с любопытством спросил Гамбург.

"В театре Жаргона, большом театре на Принсес-стрит, единственном настоящем национальном театре в Англии. Английская сцена - Друри-Лейн -пух! Это не гармонирует с людьми; это не выражает их ".

Гамбург не мог сдержать улыбки. Он знал этот убогий маленький зал, с тех пор трагически прославившийся массовым убийством невинных людей, ставших жертвами рокового крика "Огонь" - более смертоносного, чем самое яростное пламя.

"Но как это поймет ваша аудитория?" спросил он.

"Ага!" - сказал поэт, приложив палец к носу и ухмыльнувшись. "Они поймут. Они знают о развращенности нашего общества. Весь этот заговор с целью раздавить меня, изгнать из Англии, чтобы невежды могли процветать, а лицемеры жирели - вы думаете, об этом не говорят в гетто? Что? Об этом будут говорить в Берлине, Константинополе, Могадоре, Иерусалиме, Париже, и здесь об этом никто не узнает? Кроме того, исполнительница главной роли произнесет пролог. Ах! она прекрасна, прекрасна, как Лилит, как царица Савская, как Клеопатра! И как она себя ведет! Она и Рахиль - обе еврейки! Подумайте об этом! Ах, мы великий народ. Если бы я мог раскрыть вам секреты ее глаз, когда она смотрит на меня - но нет, вы сухи, как пыль, создание из прозы! И оркестр тоже будет, к Песаху Вайнготт пообещал сыграть увертюру на своей скрипке. Как он будоражит душу! Это похоже на то, как Давид играет перед Саулом ".

"Да, но люди будут метать не дротики", - пробормотал Гамбург, добавив вслух: "Я полагаю, вы написали музыку к этой увертюре".

"Нет, я не могу писать музыку", - сказал Пинхас.

"Боже мой! Ты так не говоришь?" - ахнул Габриэль Гамбург. "Пусть это будет моим последним воспоминанием о вас! Нет! Не говори больше ни слова! Не порти это! До свидания. И он ушел, оставив поэта в замешательстве.

"Сумасшедший! Сумасшедший!" - сказал Пинхас, многозначительно постукивая себя по лбу. "Сумасшедший, старая табакерка с перечницей". Он улыбнулся, вспомнив свою последнюю фразу. "Эти ученые так застаиваются. Они видят недостаточно женщин. Ha! Я пойду повидаться со своей актрисой".

Он выпятил грудь, выпустил струю дыма и направился к Петтикоут-лейн. Соотечественник Рейчел заворачивал кусок баранины. Она была дочерью мясника и даже не владела тесаком, поскольку миссис Сиддонс, как известно, размахивала домашним столовым ножом. Она была простой, дружелюбной девушкой, которая заняла должность руководителя в компании биржевого жаргона, чтобы заработать карманные деньги, а также потому, что больше никто не хотел занять эту должность. Она была довольно некрасивой, за исключением тех случаев, когда ее румянили и подводили карандашом. В труппу входили несколько талантливых портных, а низким комиком был голландец, торговавший селедкой. У всех них был более развит дар импровизации, чем память, и, следовательно, они воспользовались тем, что работало легче. Репертуар был написан бог знает кем и был очень обширным. Он охватывал все виды, перечисленные Полониусом, включая комическую оперу, которая не была известна датскому пильщику. Не было ничего такого, за что компания не взялась бы сыграть или из чего не получилось бы с изрядной долей успеха. Некоторые пьесы были на библейские сюжеты, но их было меньшинство. Были также пьесы в рифму, хотя на идише не знают чистого стиха. Мельхицедек подошел к своей переводчице и состроил ей овечьи глазки. Но актриса, работающая в мясной лавке, вдвойне привыкла к подобному, и, будучи занятой, девушка не обращала внимания на поэта, хотя поэт уделял ей заметное внимание.

"Поцелуй меня, ты, прекрасная, жемчужины короны которой - фонари для ног", - сказал поэт, когда этот обычай на мгновение исчез.

"Если ты приблизишься ко мне, - сказала актриса, вращая тесак, - я отрублю твою уродливую маленькую голову".

"Пока ты не одолжишь мне свои губы, ты не будешь играть в моей комедии", - сердито сказал Пинхас.

"Моя беда!" - сказала исполнительница главной роли, пожимая плечами.

Пинхас несколько раз появлялся возле открытого магазина со своим вкрадчивым пальцем у носа и вкрадчивой улыбкой на лице, но в конце концов ушел с блохой в ухе и разыскал актера-менеджера, единственного человека, который зарабатывал хоть какие-то деньги на спектаклях. Этот джентльмен еще не дал согласия на постановку пьесы, которую Пинхас подготовил в рукописи и на которую претендовали все великие театры мира, но которую он, Пинхас, приберег для использования единственным актером в Европе. Результатом этого интервью стало то, что актер-менеджер уступил просьбам Пинхаса, подкрепленным частым прикладыванием поэтического пальца к поэтическому носу.

"Но, - сказал актер-менеджер, внезапно вспомнив, - как насчет метлы?"

"Метла!" - повторил Пинхас, на этот раз сбитый с толку.

"Да, ты говоришь, что видел все пьесы, которые я поставил. Разве ты не заметил, что во всех моих пьесах я использую метлу?"

"Ага! Да, я помню", - сказал Пинхас.

"Это старая садовая метла", - сказал актер-менеджер. "И это причина всей моей удачи". Он взял домашнюю метлу, которая стояла в углу. "В комедии я подметаю им пол - так- и люди ухмыляются; в комической опере я отбиваю им такт во время пения-так- и люди смеются; в фарсе я бью им свою тещу-так- и люди ревут; в трагедии я опираюсь на него-так- и люди трепещут; в мелодраме я сметаю им снег-так-и люди заливаются слезами. Обычно мои пьесы пишутся заранее, и авторы знают о том, что это такое. Ты думаешь, - с сомнением заключил он, - что у тебя хватит изобретательности поработать метлой теперь, когда пьеса написана?"

Пинхас приложил палец к носу и ободряюще улыбнулся.

"Все это будет уничтожено метлой", - сказал он.

"А когда ты мне это прочитаешь?"

"Завтра тебя устроит это время?"

"Медведь - как мед".

"Тогда хорошо!" - сказал Пинхас. - "Я не подведу".

Дверь за ним закрылась. В следующий момент она приоткрылась, и он просунул в щель свое ухмыляющееся лицо.

"Десять процентов. от квитанций!" - сказал он, делая свой заискивающий цифрово-носовой жест.

"Конечно", - оживленно ответил актер-менеджер. "После оплаты расходов - десять процентов. от поступлений".

"Ты не забудешь?"

"Я этого не забуду".

Пинхас вышел на улицу и в восторге закурил новую сигару. Какое счастье, что пьеса еще не была написана! Теперь он сможет заставить все это вращаться вокруг оси метлы. "Все будет метлой!" Его собственная фраза звенела в его ушах, как сладострастные свадебные колокола. Да, это действительно должно быть все метлой. Этой метлой он сметет всех своих врагов - всех мерзких заговорщиков - одним махом, вниз, вниз, в Преисподнюю. Он размазывал их по полу с такой-то ухмылкой; он отбивал такт их крикам агонии -так-тои смеялся; он бил их по головам-так-то и ревел; он опирался на это с величием статуи-так-то и трепетал; он сметал этим-так-то их останки и плакал от радости, что прекратил минирование и затянувшееся преследование.

Всю ночь он писал пьесу со скоростью поезда, как ночной экспресс, выпуская клубы дыма на ходу. "Я макаю свое перо в их кровь", - говорил он время от времени, запрокидывал голову и громко смеялся в тишине предрассветного часа.

Пинхасу пришлось немало потрудиться, чтобы на следующий день объяснить актеру-менеджеру, в чем заключается веселье. "Ты не понимаешь всех намеков, подзатыльников, спрятанных кинжалов; возможно, и нет", - признал автор. "Но великое сердце народа - оно поймет".

Актера-менеджера это не убедило, но он признал, что метлы было много, и, принимая во внимание то, что поэт отказался от своих условий до пяти процентов. от суммы поступлений он согласился дать этому шанс. Произведение широко рекламировалось на нескольких улицах под названием "Шершень Иуды", а имя Мельхицедека Пинхаса было напечатано буквами размера, указанного пальцем на носу.

Но исполнительница главной роли в последний момент отказалась от своей роли, испытав отвращение к любовным домогательствам поэта; Пинхас вызвался сыграть эту роль сам, и, хотя его предложение было отклонено, он нарядился в юбки и покрасил лицо в красно-белые тона, чтобы заменить продвигаемую вторую актрису, и сбрил бороду.

Но, несмотря на эту героическую жертву, боги были неблагосклонны. Они подтрунивали над поэтом на изысканном идише на протяжении первых двух актов. В тускло освещенном зале было немного зрителей (в основном бумажных), поскольку слава великого писателя не распространилась за пределы Берлина, Могадора, Константинополя и остальной вселенной.

Никто не мог разобраться в этой пьесе с ее непрекращающейся игрой оккультной сатиры против священнослужителей с четырьмя любовницами, раввинов, продавших своих дочерей, биржевых маклеров, не знающих иврита и не владеющих английским, зеленщиков, трубящих в мессианские трубы и свои собственные, профсоюзных лидеров, растрачивающих средства, и тому подобного. Напрасно актер-менеджер подметал метлой пол, отбивал метлой такт, бил метлой свою тещу, опирался на метлу, сметал метлой клочки белой бумаги. Зал, в котором не было обычной толпы, наполнился насмешливым смехом. Наконец зрители устали смеяться, и стропила вновь отозвались гулким эхом. В конце второго акта Мельхицедек Пинхас обратился к зрителям со сцены в своих просторных нижних юбках, по его лбу струились краска и пот. Он рассказал о великом английском заговоре и выразил свою скорбь и удивление, обнаружив, что он заразил все гетто.

Третьего акта не было. Это было первое - и последнее - появление поэта на любой сцене.

ГЛАВА XXII. "ЗА СТАРУЮ ДОБРУЮ СЕМЬЮ, МОЯ ДОРОГАЯ".

Ученые говорят, что Песах был весенним праздником еще до того, как его связали с Освобождением из Египта, но в гетто не так много Природы для поклонения, а исторические элементы Праздника заглушают все остальные. Песах по-прежнему остается самым колоритным из "Трех праздников" с его полным преображением кулинарных блюд, полным запретом на закваску. Отважный археолог тридцатого века может проследить происхождение фестиваля до Весенней уборки, ежегодного праздника английских домохозяек, поскольку именно сейчас гетто побеляет себя, скребется, красится, балуется и чистит сковородки, что является боевым крещением. И теперь владелец таверны берет себе белую простыню, вешает ее у своей двери и заявляет, что продает Кошерный ром с разрешения Главного раввина. Теперь кондитер меняет своих "фаршированных обезьян", болас, слойки с джемом и сырные кексы на пресные "палавы", шарики из камвольной массы и миндальные пирожные. Было время, когда пасхальный рацион ограничивался фруктами, мясом и овощами, но год от года круг расширяется, и приготовление самого пасхального хлеба не должно выходить за рамки изобретательности. Именно сейчас набожный лавочник, чья лавка испорчена закваской, продает свой бизнес дружелюбному христианину, выкупая его обратно по окончании фестиваля. Теперь Шалоттен Шаммос с утра до ночи занят заполнением бланков на благотворительность, художественным умножением числа детей бедняка и разделением его комнат. Теперь холокост делается из хлебных крошек народа, и теперь национальное приветствие заменено на "Как с вами согласны Motsos?" половина расы становится шутливой, а другая половина - придирчивой к пятнистым пасхальным лепешкам.

Вечером, предшествовавшим открытию Пасхи, Эстер Анселл отправилась купить рыбы на шиллинг на Петтикоут-лейн, невольно сохраняя в памяти яркие впечатления от шумной сцены. Одна из компенсаций бедности заключается в том, что она не оставляет времени на траур. Ежедневная обязанность бедняка - непенте.

Эстер и ее отец были единственными членами семьи, на которых смерть Бенджамина произвела глубокое впечатление. Он так долго был вдали от дома, что был лишь тенью на фоне остальных. Но Моисей перенес потерю со смирением, его эмоции выражались в ежедневном кадише . К его личному горю примешивалась скорбь по комментариям, утраченным еврейской литературой из-за преждевременного переселения его мальчика в Рай. Горе Эстер было более горьким и вызывающим. Все дети были хрупкими, но смерть забрала одного из них впервые. Бессмысленная трагедия смерти Бенджамина потрясла душу ребенка до глубины души. Бедный мальчик! Как ужасно лежать зимой в холоде и омерзении под снегом! Какой был смысл во всех его долгих пайках с предоплатой для написания великих романов? Теперь имя Анселла бесславно исчезнет. Она задавалась вопросом, Наше собственное рухнет, и мы втайне чувствовали, что это неизбежно. И что тогда с надеждами на мирское богатство, которые она строила на гении Бенджамина? Увы! освобождение Анселлов от ига бедности явно откладывалось. Теперь семья должна искать избавления у нее, и только у нее. Что ж, она возьмет мантию мертвого мальчика и набьет ее, насколько сможет. Она сжала свои маленькие ручки в железной решимости. Мозес Анселл ничего не знал ни о ее сомнениях, ни о ее амбициях. Работы по-прежнему было много три дня в неделю, и он не осознавал, что не может содержать свою семью в сравнительных изобилие. Но даже в случае Эстер непрерывная рутинная школьная жизнь и квази-материнство быстро стерли более острые грани горя, хотя обычай, запрещающий очевидные удовольствия в течение года траура, не подвергался опасности нарушения, поскольку бедняжка Эстер не ходила ни на детские балы, ни в театры. Ее мысли были полны перспектив выгодных сделок с рыбой, пока она проталкивалась сквозь толпу, стоявшую так плотно, и освещенную такими вспышками газа из магазинов и такими струями пламени из тачанок, что холодный ветер начала апреля утратил свою жгучесть.

Два противоположных потока тяжело нагруженных пешеходов пытались в своем движении занять одну и ту же полосу тротуара в один и тот же момент, и законы пространства блокировали их до тех пор, пока они не уступили его безжалостным условиям. Богатые и бедные толкали друг друга локтями, дамы в атласе и мехах теснились к жалкого вида иностранкам с замотанными грязными носовыми платками головами; грубые, краснолицые англичане, делающие ставки, добродушно боролись со своими засаленными сородичами из-за Северного моря; и горстка деревенщин-христиан смотрела на еврейских торгашей и чепменов с веселым превосходством.

Потому что это была ночь ночей, когда были сделаны покупки для фестиваля, и знатные дамы Запада, оставив своих дочерей, игравших на пианино и имевших абонемент в Mudie's, снова спустились на любимую улицу, чтобы сбросить с себя лоск изысканности и погрузить руки без перчаток в бочки, где маринованные огурцы плавали в собственном "расселе", и нарвать жирных сочных оливок из кадок с богатой горкой. Ах, я! какая трагикомедия скрывалась за мимолетным счастьем этих чувственных лиц, смеющихся и жующих с бесстыдством школьниц! Сегодня вечером им не нужно в тишине тосковать по египетским котлам с мясом. Сегодня вечером они могли посмеяться и поговорить о "временах Олова хашолома" - "Мир ему" - со своими старыми приятелями и ослабить узду социальных амбиций, даже когда они ослепляли Гетто великолепием своего наряда и ореолом Вест-Энда, откуда они приехали. Это была сцена, не имеющая аналогов в мировой истории - эта фантасмагория личинок и бабочек, собравшихся вместе на долгое время в их любимом гнездовье. Такие резкие контрасты богатства и бедности, которые можно было бы ожидать на романтических золотых приисках или в неустроенных странах, вполне естественно возникли среди бесцветной цивилизации у людей с неизлечимым талантом к живописности.

"Привет! Может быть, это ты, Бетси?" - с невинным восторгом замечал какой-нибудь седой потрепанный старик миссис Артур Монморанси.; "Еще бы! Я бы никогда не поверил своим глазам! Господи, какой прекрасной женщиной ты выросла! Итак, ты маленькая Бетси, которая обычно приносила кофе своему отцу в коричневом кувшине, когда мы с ним стояли бок о бок в Переулке! В течение одиннадцати лет он продавал тапочки рядом с моим прилавком со столовыми приборами - Боже, боже, как быстро летит время, чтобы убедиться в этом ".

Тогда сливочное лицо Бетси Монморанси становилось пунцовым под газовыми рожками, она сердито глядела, закутывалась в соболиные шапки и невольно оглядывалась, нет ли поблизости кого-нибудь из ее кенсингтонских друзей.

Другая Бетси Монморанси почувствовала бы себя богемой только по этому случаю и бурно приветствовала бы старых знакомых, передавая старые фразы и обороты со странным ощущением украденных сладостей; в то время как третья Бетси Монморанси, более утонченная духом и более достойная своего имени, возликовала бы перед Бетси Джейкобс:

"Это ты, Бетси, как дела у тебя? Как дела у тебя? Я так рад тебя видеть. Не могли бы вы зайти и угостить меня чашечкой шоколада в Bonn's, просто чтобы показать, что вы не забыли времена Олова хашолома?"

А затем, переложив таким образом ответственность за замкнутость на бедняжку Бетси, Монморанси пускались в воспоминания о тех старых добрых временах "Мир ему", пока личинка не забывала о великолепии гусеницы в радостном воскрешении древних скандалов. Но мало кто из Монморанси, к какой бы расе они ни принадлежали, покидал гетто, не вдавливая золотые монеты в ладони с неохотой, в обшарпанных задних комнатах, где истлевали старые друзья или бедные родственники.

Над головой безмолвно горели звезды, но никто не смотрел на них. Под ногами лежала толстая черная завеса грязи, которую переулок никогда не разгонял, но никто не смотрел на нее сверху вниз. В суете и неразберихе, в тесноте и давке, в клине и заторе, в тесноте и криках, в гвалте и неразберихе невозможно было думать ни о чем, кроме человечности. Такой веселый, необузданный, кричащий, дерущийся, сводящий с ума, толкающийся, полиглот, ссорящийся, смеющийся бульон Ярмарки Тщеславия! Нищие, продавцы, покупатели, сплетники, шоумены - все подняли шум.

"Вот ваши пирожные! Все yontovdik (для фестиваля)! Yontovdik -"

"Брекеты, лучшие брекеты, все..."

"Йонтовдик! Всего один шиллинг..."

"Это приказ рава, мама; все бараньи ножки должны быть разделаны, или моя лицензия ..."

"Коровьи огурцы! Коровьи огурцы!"

"Теперь у тебя есть шанс..."

"Лучшие брюки, джентльмены. Поверьте мне настолько, насколько я уверен ..."

"На свою голову, ты, старый..."

"Арба Канфус (четыре грани)! Арба..."

"Мой старик перенес операцию..."

"Хоки-поки! Йонтовдик! Хоки..."

"Уйди с дороги, ты не можешь..."

"Клянусь твоей жизнью и моей, Бетси..."

"Да благословит тебя господь, миштер, ты проживешь еще много лет".

"Ешь самые лучшие моццо . Всего четыре пенса..."

"К мясу должны подходить кости, мэм. Я нарезал его как можно тоньше".

"Чаруазы (сладкая смесь). Чаруазы! Моруар (горькая трава)! Хрен! Песахдик (на Песах)."

"Пойдем, сынок, выпьем по стаканчику "Олд Тома" вместе со мной".

"Отличная камбала! Ты здесь! Привет! где твоя щипача? Помоги мне..."

"Боб! Йонтовдик! Йонтовдик! Всего лишь боб!"

"Стейк из курицы и полфунта сала".

"Пощечина, если вы..."

"Да благословит вас Господь. Помяните меня перед Иаковом".

"Шайнк (пощади) меер а'пенни, миссис либен, миссис круин (дорогая)..."

"Вы умерли неестественной смертью, вы..."

"Господи! Сэл, как ты изменился!"

"Дамы, вот и вы..."

"Даю вам слово, сэр, рыба будет дома раньше вас".

"Нарисовано в лучшем стиле, для кожевника..."

"Ложечку, мистер?"

"Я отрежу тебе кусочек этой дыни для..."

"Она умерла, бедняжка, мир ему".

"Йонтовдик! Три шиллинга за кошелек, в котором..."

"Настоящий живой татуированный индиец, родившийся в африканском Харчипеллиго. Подойди".

"Этот путь для карлика, который будет говорить, танцевать и петь".

"Древесные лимоны за пенни. Древесные лимоны..."

"Штиббур (пенни) для бедного слепого человека..."

"Йонтовдик! Йонтовдик! Йонтовдик! Йонтовдик! "

И в этом последнем реве, обычном для столь многих торговцев, вся эта Вавилонская толпа часто смешивалась на мгновение и поглощалась, вновь появляясь в своем разбитом многообразии.

Все, кого Эстер знала, были в толпе - рано или поздно она встречала их всех. На Вентворт-стрит, среди сухих капустных листьев, грязи, отбросов, ортов и отбросов, стоял несчастный Мекиш, подставляя свои хилые губки и ухаживая за благотворителями с ухмыляющимися гримасами, сменяющимися эпилептическими припадками через разумные промежутки времени. В нескольких дюймах от него его жена в дорогой куртке из тюленьей кожи покупает лосося в стиле Мейда Вейл. Вжавшийся в угол Шосши Шмендрик, фалды его пальто пожелтели от желтков тающих яиц из пакетика в кармане. Он спросил она была бы в отчаянии, если бы увидела мальчика, которого он нанял, чтобы тот носил домой треску и птицу, и объяснил, что его жена была занята в магазине и поручила ему домашние обязанности. Вполне вероятно, что если миссис Шмендрик, бывшая вдова Финкельштейн, когда-либо получавшая эти лакомства, обнаружила, что ее добрый человек купил рыбу, искусственно надутую воздухом, и птицу, откормленную оберточной бумагой. Добродушный Сэм Абрахамс, бас-хорист, чье добродушное лицо освещало солнечным светом многие ярды вокруг, остановил Эстер и дал ей пенни. Далее, она встретила свою учительницу, мисс Мириам Хайамс, и сделала ей реверанс, поскольку Эстер была не из тех, кто насмешливо называл "учительницу" и "хозяина" в зависимости от пола в честь своих начальников, пока жертвы не возжелали влияния Элиши на медведей. Позже она была потрясена, увидев, как брат ее учительницы ведет бонни Бесси Шугармен через самую гущу брожения. Зажатая между двумя тележками, она обнаружила миссис Белькович и Фанни, которые вместе ходили по магазинам в сопровождении Песаха Вайнготта, все несли груды покупок.

"Эстер, если ты увидишь в толпе мою Бекки, скажи ей, где я", - сказала миссис Белкович. "Она с одним из избранных ею молодых людей. Я такая слабая, что едва могу ползать, а моей Бекки следовало бы таскать домой кочаны капусты. У нее хорошо подобранные ноги, не одна толстая, а другая тонкая ".'

Вокруг торговцев рыбой была отличная пресса. Торговля рыбой была почти монополизирована английскими евреями - светловолосыми, здоровыми на вид парнями с мускулистыми обнаженными руками, к которым с ужасом подходили все, кроме самых храбрых иностранных еврейок. Их шкала цен и вежливость менялись в зависимости от статуса покупателя. Эстер, у которой был наблюдательный глаз и слух на такие вещи, часто находила развлечение в том, чтобы ненавязчиво стоять рядом. Сегодня вечером ее ожидала обычная комедия. Хорошо одетая дама подошла к прилавку "Дяди Эйба", где было разложено с полдюжины рыбных консервов.

"Добрый вечер, мадам. Ночь холодная, но прекрасная. Это все? Что ж, вы старый покупатель, а рыба сегодня дешевая, так что я могу отдать вам ее за соверен. Восемнадцать? Что ж, это тяжело, но-боже! возьми рыбку леди. Спасибо. Добрый вечер."

"Сколько это стоит?" - спрашивает опрятно одетая женщина, указывая на точно такую же партию.

"Не могу взять меньше девяти шиллингов. Рыба нынче дорогая. В переулке вы не найдете ничего дешевле, клянусь Джи, не найдете. Пять шиллингов! Клянусь своей жизнью и жизнью моих детей, они стоят мне дороже. Я так уверен, что стою здесь и... ну, да ладно, джи семь и шесть лет, и они твои. Ты не можешь позволить себе большего? Что ж, застегни свой фартук, старушка. Я добьюсь этого за счет богатых. Клянусь твоей и моей жизнью, у вас есть Метсия (выгодная сделка)!"

Тут подошла старая миссис Шмендрик, мать Шосши, в богатой пестрой шали на голове вместо шляпки. Женщины-лейны, вышедшие на улицу без шляпок, находились в том же самолете, что и мужчины-лейны, вышедшие на улицу без воротничков.

Одним из ужасов английских торговцев рыбой было то, что они требовали от покупателя говорить по-английски, выполняя таким образом важную воспитательную функцию в обществе. Они допускали определенный процент жаргонных словечек, поскольку сами получали лицензии в этом направлении, но заявляли, что не понимают чистый идиш.

"Абрахам, помилуй Диса лота", - сказала старая миссис Шмендрик переворачивает третью такую же горку и ощупывает рыбу со всех сторон.

"Убери лапы!" - грубо сказал Абрахам. "Послушайте! Я знаю уловки вас, поляков. Я назову вам самую низкую цену и не потерплю, чтобы вы предлагали фартинг. Я проиграю из-за тебя, но ты меня не побеспокоишь. Восемь шиллингов! Вот!"

"Аврумкели (дорогой маленький Абрахам), возьми леббенпенс!"

"Одиннадцатипенсовик! Клянусь Богом!" - кричал дядя Эйб, отчаянно рвя на себе волосы. "Я так и знал!" И, схватив огромную камбалу за хвост, он раскрутил ее и ударил Миссис Shmendrik в лицо, крича: "Вот тебе, старая ведьма! Бросай свой крюк, или я убью тебя ".

"Ах ты, собака!" - взвизгнула миссис Шмендрик, прибегнув к более обильным средствам своего родного наречия. "Черный год для тебя! Да распухнешь ты и умрешь! Пусть сгниет рука, ударившая меня! Пусть ты сгоришь заживо! Твой отец был Гоновым , и ты Гоновый , и вся твоя семья - гоновимы . Пусть десять казней фараона...

За всем этим стояло мало злого умысла - просто избыток воображения расы, ранняя поэзия которой заключалась в повторении чего-либо дважды.

Дядя Абрахам угрожающе схватил камбалу, крича:

"Пусть меня убьют на месте, если вы не уйдете через секунду, я не отвечаю за последствия. А теперь убирайтесь!"

"Пойдем, Аврумкели", - сказала миссис Шмендрик, внезапно переходя от оскорбительности к вкрадчивости. "Возьми четырнадцать пенсов. Shemah, beni ! Четырнадцать Штиббур - это много Желта".

"Вы уходите?" - закричал Абрахам в страшной ярости. "Теперь моя цена - десять шиллингов".

"Аврумкей, нееет, зуг (скажи сейчас)! Четырнадцать пенсов за пенни. Я бедная женщина. Вот, пятнадцать пенсов."

Абрахам схватил ее за плечи и подтолкнул к стене, где она картинно выругалась. Эстер решила, что сейчас неподходящее время для попыток заработать на свой шиллинг - она пробилась к другому торговцу рыбой.

Был добрый, обветренный старик, с которым Эстер часто обменивалась участками работы, когда удача улыбалась Анселлам. Его, к своей радости, заметила Эстер - она увидела стопку гурнардов на его импровизированной плите и в воображении почувствовала запах того, как сама их жарит. Затем сильное потрясение, как от внезапного ледяного душа, пронзило ее тело, казалось, ее сердце остановилось. Потому что, когда она сунула руку в карман, чтобы достать сумочку, она нашла там только наперсток, грифельную доску и хлопчатобумажный носовой платок. Прошло несколько минут, прежде чем она смогла или захотела осознать правду о том, что четыре шиллинга семь шиллингов с половиной, от которых так много зависело, исчезли. Продукты и пресные лепешки были предоставлены Благотворительной организацией, вино с изюмом готовилось несколько дней, но рыба, мясо и все второстепенные принадлежности хорошо сервированного пасхального стола - все это стало добычей карманника. Глухое чувство опустошения охватило девочку, бесконечно более ужасное, чем то, которое она испытала, пролив суп; гурнарды, до которых она могла дотронуться пальцем, казались далекими, недоступными; еще мгновение - и они, и все остальное застилал горячий поток слез, и ее, как во сне, толкал туда-сюда двойной поток толпы. Ничто после смерти Бенджамина не вызывало у нее столь острого ощущения пустоты и неопределенности существования. Что бы сказал ее отец, чья торжествующая уверенность в том, что Провидение предусмотрело его Пасху, была так грубо развеяна в одиннадцатом часу. Бедный Моисей! Он так гордился тем, что заработал достаточно денег, чтобы хорошо Юнтову зарабатывать , и был более чем когда-либо убежден, что , имея небольшой капитал для начала, он мог бы построить колоссальный бизнес! И теперь ей придется идти домой и портить всем Завтрак , и видеть кислые лица своих малышей за пустым седерным столом. О, это было ужасно! и ребенок жалобно заплакал, никем не замеченный в квартале, неслышимый среди Вавилонского столпотворения.

ГЛАВА XXIII. МЕРТВАЯ ОБЕЗЬЯНА.

Старая Маасе, о которой ей рассказывала бабушка, вернулась в ее воспаленный мозг. В одном городе в России жил старый еврей, который зарабатывал едва ли на еду, и половина того, что он зарабатывал, была украдена у него в виде взяток чиновникам, чтобы они оставили его в покое. Преследуемый и оплеванный, он все же верил в своего Бога и восхвалял Его имя. Приближалась Пасха, зима была суровой, еврей умирал с голоду, а его жена ничего не приготовила к Празднику. И в горечи своей души она высмеивала веру своего мужа и издевалась над ним, но он сказал: "Наберись терпения, жена моя! Наш Стол дляседера должен быть накрыт, как в былые дни и как в прежние годы ". Но Праздник подходил все ближе и ближе, а в доме ничего не было. И жена еще больше насмехалась над своим мужем, говоря: "Ты думаешь, что Илия-пророк призовет тебя или что придет Мессия?" Но он ответил: "Илия-пророк ходит по земле, никогда не умирая; кто знает, не обратит ли он внимания в мою сторону?" На что его жена откровенно рассмеялась. Дни шли, и до Пасхи оставалось всего несколько часов, а в кладовой по-прежнему не было продуктов, а старый еврей по-прежнему был полон веры. И вот случилось так, что губернатор города, суровый и жестокий человек, сидел, пересчитывая груды золота в пакеты для выплаты жалованья чиновникам, а рядом с ним сидела его ручная обезьянка, и когда он складывал кусочки, его обезьянка подражала ему, делая собственные маленькие пакетики на потеху губернатору. И когда Губернатору было нелегко взять кусочек, он смачивал указательный палец и подносил его ко рту, после чего обезьяна каждый раз следовала его примеру; только считая, что ее хозяин пожирает золото, она проглатывала монету каждый раз, когда он подносил палец к губам. Итак, внезапно оно заболело и умерло. И один из его людей сказал: "Смотри, это существо мертво. Что нам с ним делать?" И губернатор был очень раздосадован, потому что не мог привести свои счета в порядок, и он грубо ответил: "Не беспокойте меня! Бросьте это в дом старого еврея дальше по улице". Итак, мужчина взял тушу и с чудовищной силой швырнул ее в коридор дома еврея и убежал так быстро, как только мог. И добрая жена в тревоге выбежали на улицу и увидели тушу, висящую над железным ведром, стоявшим в проходе., И она знала, что это поступок христианина, и она взяла падаль, чтобы закопать ее, когда О чудо! из живота, разорванного острым краем сосуда, посыпался дождь золотых монет. И она позвала своего мужа. "Поспеши! Посмотри, что послал нам Илия пророк". И она поспешила на рыночную площадь и купила вина, и пресного хлеба, и горьких трав, и всего необходимого для седера накрыли стол и немного рыбы к нему, которую можно было наскоро приготовить до начала Праздника, и пожилая пара была счастлива, и устроили обезьяне почетные похороны, и беспечно пели об избавлении в Красном море, и наполняли кубок Илии до краев, пока вино не потекло на белую скатерть.

Эстер презрительно фыркнула, когда мысль об этой счастливой развязке промелькнула у нее в голове. Подобное чудо не могло случиться с ней или с ее близкими, вряд ли кто-то оставил бы мертвую обезьяну на лестнице чердака - вряд ли это была даже "плюшевая обезьянка" из современных кондитерских изделий. А потом ее странный маленький мозг забыл о своем горе, внезапно задумавшись о том, что бы она подумала, если бы ей вернули ее четыре шиллинга семь шиллингов с полпенни. Она никогда еще не сомневалась в существовании Невидимой Силы; только ее действие казалось таким непостижимо безразличным к человеческим радостям и горестям. Поверит ли она, что ее отец был прав, утверждая, что за ним наблюдает особое Провидение? Дух ее брата Соломона снизошел на нее, и она почувствовала, что поверит. Размышления остановили ее рыдания; она с каменным скептицизмом вытерла слезы и, подняв глаза, увидела склонившееся над ней цыганское лицо Малки, дышащей мятой.

"О чем ты плачешь, Эстер?" спросила она без обиды. "Я не знала, что у тебя такие глаза, как фонтан".

"Я потеряла свою сумочку", - всхлипнула Эстер, снова смягченная видом дружелюбного лица.

"Ах, ты, Шлемиль! Ты похож на своего отца. Сколько в этом было пользы?"

"Четыре шиллинга и семь с половиной пенсов!" - всхлипывала Эстер.

"Ту, ту, ту, ту, ту, ту!" - в ужасе воскликнула Малка. "Ты погубил своего отца". Затем, повернувшись к торговцу рыбой, у которого она только что совершила покупку, она отсчитала ему в руку тридцать пять шиллингов. "Вот, Эстер, - сказала она, - ты понесешь мою рыбу, а я дам тебе шиллинг".

Маленький скользкий мальчик, выжидающе стоявший рядом, хмуро посмотрел на Эстер, когда она с трудом подняла тяжелую корзину и последовала вслед за своей родственницей, сердце которой переполняло чувство собственного достоинства.

К счастью, площадь Захарии была недалеко, и Эстер вскоре получила свой шиллинг с соответствующим чувством Провидения. Рыба была доставлена в дом Милли, который был ярко освещен и казался бедной Эстер великолепным дворцом света и роскоши. Собственный дом Малки, расположенный по диагонали через площадь, был темным и унылым. Две семьи жили в мире, дом Милли был штаб-квартирой клана и местом для чистки одежды. Все были дома из-за Йомтова . Муж Малки, Майкл, и муж Милли, Эфраим, сидели за столом, курили большие сигары и играли в Туалет с Сэмом Ливайном и Дэвидом Брэндоном, которых соблазнили сделать четвертого ребенка. Двое молодых мужей только в тот день вернулись из деревни, потому что в коммерческих отелях пресный хлеб не купишь, а Дэвид, несмотря на штормовую погоду, прибыл из Германии на час раньше, чем ожидал, и, не зная, чем себя занять, любовался Праздничной ярмаркой, пока Сэм не встретил его и не потащил на площадь Захарии. В тот вечер было слишком поздно звонить Ханне, чтобы познакомить ее с родителями, тем более что он телеграфировал, что приедет на следующий день. У Ханны не было ни малейшего шанса оказаться в клубе, вечер был слишком напряженным для всех ангелов домашнего очага; даже завтра, в вечер Фестиваля, молодому человеку было бы неудобно перекладывать свои любовные похождения на плечи домашних, занятых более важными вопросами приготовления пищи. И все же Дэвид не мог согласиться прожить еще один целый день, не увидев света своих глаз.

Лия, мысленно изображая оргию из комических опер и танцев, помогала Милли на кухне. Обе молодые женщины были перепачканы мукой, маслом и жиром, а их грубые красивые лица раскраснелись, потому что весь день они были заняты разделкой птицы, тушением чернослива и корицы, потрошением рыбы, растапливанием жира, заменой посуды и выполнением тысячи и одной работы, вызванной благодарностью за поражение фараона у Красного моря; Иезекииль спал наверху в своей кроватке.

"Мама", - сказал Майкл, задумчиво теребя усы и глядя на свою визитку. "Это мистер Брэндон, друг Сэма. Не вставай, Брэндон, мы здесь не устраиваем церемоний. Открывай свое - ах, девятка козырей."

"Счастливчики!" - сказала Малка с праздничным легкомыслием. "Пока я тороплюсь с ужином, чтобы купить рыбу, а Милли и Лия потеют на кухне, вы можете присесть на корточки и поиграть в карты".

"Да", - засмеялся Сэм, поднял глаза и добавил на иврите: "Благословен ты, о Господь, который не сотворил меня женщиной".

"Ну, ну", - сказал Дэвид, шутливо закрывая рот молодого человека рукой. "Больше никакого иврита. Вспомни, что произошло в прошлый раз. Возможно, даже в этом есть какой-то таинственный смысл, и вы обнаружите, что вас во что-то впутали, прежде чем поймете, где находитесь."

"Вы не собираетесь мешать мне говорить на языке моих Отцов", - булькнул Сэм, разразившись веселым оперным свистом, когда давление было снято.

"Милли! Лия!" - воскликнула Малка. "Иди и посмотри на моих рыбок! Такая Метсия! Смотри, они еще живы".

"Они такие красавицы, мама", - сказала Лия, входя в комнату с наполовину засученными рукавами, демонстрируя изящные белые руки, странно контрастирующие с грубыми красными кистями.

"О, мама, они живы!" - воскликнула Милли, заглядывая через плечо младшей сестры.

Оба по горькому опыту знали, что их мать считала себя знатоком в покупке рыбы.

"И как ты думаешь, сколько я за них отдала?" - торжествующе продолжала Малка.

"Два фунта десять центов", - сказала Милли.

Глаза Малки блеснули, и она покачала головой.

"Два фунта пятнадцать центов", - сказала Лия с таким видом, словно только что добилась своего.

Малка все еще качала головой.

"Послушай, Майкл, как ты думаешь, сколько я отдал за все это?"

"Бриллианты!" - сказал Майкл.

"Не будь дураком, Майкл", - строго сказала Малка. "Послушай сюда минутку".

"А? О!" - сказал Майкл, отрываясь от своих карт. "Не беспокойся, мама. Моя игра!"

"Майкл!" - прогремел Малка. "Ты только посмотри на эту рыбу? Как ты думаешь, сколько я отдала за эту великолепную партию? вот, посмотри на них, они еще живые".

"Хм-ха!" - сказал Майкл, доставая из кармана свою сложную комбинацию штопора и кладя ее обратно. "Три гинеи?"

"Три гинеи!" Малка добродушно и презрительно рассмеялась. "Повезло, что я не позволяю тебе заниматься моим маркетингом".

"Да, он был бы приятным подозрительным посетителем!" - сказал Сэм Левин с хохотом.

"Эфраим, как ты думаешь, зачем я купил эту рыбу? Дешево сейчас, понимаешь?"

"Я не знаю, мама", - послушно ответил поляк с горящими глазами. "Возможно, три фунта, если ты купишь дешево".

Сэмюэл и Дэвид, к которым должным образом обратились, уменьшили сумму до двух фунтов пяти и двух фунтов соответственно. Затем, привлекая всеобщее внимание к себе, она воскликнула:

"Тридцать шиллингов!"

Она не смогла удержаться и откусила от пяти шиллингов. Все глубоко вздохнули.

"Tu! Ту!" - воскликнули они хором. "Какая Метсия!"

"Сэм, - сразу после этого сказал Эфраим, - Ты раскрыл козырь".

Милли и Лия вернулись на кухню.

Это был слишком быстрый возврат к обычным вещам жизни, и Малка заподозрила, что восхищение было поверхностным.

Она обернулась с оттенком дурного настроения и увидела Эстер, все еще робко стоящую позади нее. Ее лицо вспыхнуло, потому что она знала, что девочка подслушала, как она лжет.

"Чего ты ждешь?" - грубо спросила она на идише. "Na! там есть мятная конфета."

"Я подумала, что, возможно, я понадоблюсь вам для чего-то другого", - сказала Эстер, краснея, но принимая мятную конфету для Айки. "И я... я..."

"Ну, говори громче! Я тебя не укушу". Малка продолжала говорить на идише, хотя ребенок отвечал ей по-английски. "Я... я... ничего", - сказала Эстер, отворачиваясь.

"Вот, поверни свое лицо, дитя", - сказала Малка, положив руку на насильно отвернутую голову девочки. "Не будь таким угрюмым, твоя мать была такой же, она хотела бы откусить мне голову, если бы я намекнул, что твой отец не тот мужчина, который ей нужен, и тогда она шмыгала носом и дулась неделю после этого. Слава Богу, у нас в доме нет никого подобного. Я и дня не смог бы прожить с людьми с таким отвратительным характером. Ее вспыльчивость беспокоила ее до смерти, хотя, если бы твой отец не привез свою мать из Польши, мой бедный кузен, возможно, принес бы сегодня вечером домой мою рыбу вместо тебя. Бедный Гиттель, мир ему! Подойди и расскажи мне, что тебя беспокоит, или твоя покойная мать рассердится на тебя".

Эстер повернула голову и пробормотала: "Я подумала, ты мог бы одолжить мне три шиллинга семь пенсов с половиной!"

"Одолжить тебе?.." - воскликнула Малка. "Почему, как ты можешь когда-нибудь вернуть это?"

"О да", - искренне подтвердила Эстер. "У меня много денег в банке".

"Э! что? В банке!" - ахнула Малка.

"Да. Я выиграл пять фунтов в школе и заплачу тебе из них".

"Твой отец никогда не говорил мне об этом!" - сказала Малка. "Он скрывал это. Ах, он настоящий шноррер!"

"С тех пор мой отец вас не видел", - горячо возразила Эстер. "Если бы вы пришли в себя, когда он сидел шивой для Бенджамина, мир ему, вы бы узнали".

Малка покраснела как огонь. Моисей послал Соломона сообщить Мишпоче о своем несчастье, но в то время, когда самый случайный знакомый считает своим долгом навестить (вооружившись яйцами вкрутую, фунтом сахара или унцией чая) скорбящих, обреченных неделю сидеть на полу, ни один представитель "семьи" не появился. Мозес воспринял это достаточно кротко, но его мать настаивала, что такого пренебрежения со стороны Захария-сквер никогда бы не последовало, если бы он женился на другой женщине, и Эстер на этот раз согласилась с чувствами своей бабушки, если не с ее хибернианским выражением их.

Но то, что ребенок теперь осмеливается подшучивать над главой семьи за плохое поведение, было невыносимо для Малки, тем более что у нее не было никакой защиты.

"Ты наглец!" - резко воскликнула она. "Ты что, забыл, с кем разговариваешь?"

"Нет", - возразила Эстер. "Ты двоюродный брат моего отца - вот почему тебе следовало прийти к нему".

"Я не двоюродная сестра твоего отца, боже упаси!" - воскликнула Малка. "Я был двоюродным братом твоей матери, да помилует ее Бог, и я не удивляюсь, что ты не загнал ее в могилу вместе со всеми вами. Я никому из вас, слава Богу, не родственник, и с этого дня я умываю руки в отношении вас, неблагодарная свора! Пусть твой отец отправит тебя на улицу со спичками, больше я ничего для тебя не сделаю".

"Неблагодарные!" - с жаром воскликнула Эстер. "Да что вы вообще для нас сделали? Когда моя бедная мама была жива, вы заставляли ее драить ваши полы и мыть окна, как будто она была ирландкой".

"Наглое лицо!" - закричала Малка, почти задыхаясь от ярости. "Что я для тебя сделала? Почему-почему-я-я- бесстыжая потаскушка! И вот к чему приходит иудаизм в Англии! Таким манерам и религии тебя учат в твоей школе, а? Что у меня? Наглое лицо! В этот самый момент ты держишь в руке один из моих шиллингов".

"Возьмите это!" - сказала Эстер. И страстно швырнула монету на пол, где она приятно покатилась в течение ужасной минуты человеческого молчания. Окутанные дымом карточные игроки наконец подняли глаза.

"А? А? Что это, моя маленькая девочка". добродушно спросил Майкл. "Что делает тебя такой непослушной?"

Единственным ответом был истерический приступ рыданий. В тот горький момент Эстер возненавидела весь мир.

"Не плачьте так! Не надо!" - ласково сказал Дэвид Брэндон.

Эстер, ее маленькие плечи конвульсивно вздрагивали, она взялась за щеколду.

"Что случилось с девочкой, мама?" - спросил Майкл.

"Она мешугга!" - сказала Малка. "Буйно помешанная!" Ее лицо было белым, и она говорила так, словно защищалась. "Она такая Шлюшка, что потеряла сумочку в переулке, и я застал ее истекающей слюной, и я позволил ей отнести домой мою рыбу и дал ей шиллинг и мятную конфету, и ты видишь, как она отворачивается от меня, ты видишь".

"Бедняжка!" - импульсивно воскликнул Дэвид. "Сюда, иди сюда, дитя мое".'

Эстер отказывалась сдвинуться с места.

"Идите сюда", - мягко повторил он. "Смотрите, я возмещу вам проигрыш. Возьмите бильярд. Я только что выиграл его, так что не пропущу".

Эстер зарыдала громче, но не пошевелилась.

Дэвид встал, высыпал горсть серебра себе на ладонь, подошел к Эстер и сунул ее в карман. Майкл встал и добавил к нему полкроны, и двое других мужчин последовали его примеру. Затем Дэвид открыл дверь, осторожно вывел ее наружу и сказал: "Ну вот! Беги, моя маленькая, и будь осторожнее с карманниками".

Все это время Малка стояла, застыв с каменным достоинством потускневшей терракотовой статуи. Но прежде чем дверь за девочкой успела снова закрыться, она бросилась вперед и схватила ее за воротник платья.

"Отдайте мне эти деньги", - закричала она.

Наполовину загипнотизированная разгневанным смуглым лицом, Эстер не сопротивлялась, пока Малка рылась в ее кармане менее ловко, чем первый оператор.

Малка пересчитала их.

"Семнадцать шиллингов и шесть пенсов", - объявила она ужасным тоном. "Как ты смеешь брать все эти деньги у незнакомцев, причем совершенно незнакомых людей? Неужели мои дети думают опозорить меня перед моим собственным родственником?" Яростно бросив деньги на тарелку, она достала золотую монету и вложила ее в руку растерянного ребенка.

"Вот!" - крикнула она. "Держите крепче! Это соверен. И если я когда-нибудь поймаю тебя на том, что ты берешь деньги у кого-либо в этом доме, кроме двоюродного брата твоей матери, я навсегда умываю от тебя руки. А теперь уходи! Продолжай! Я больше не могу себе этого позволить, так что ждать бесполезно. Спокойной ночи и скажи своему отцу, что я желаю ему счастливого детства и надеюсь, что он больше не потеряет детей ".

Она вытолкала девочку на Площадь и захлопнула за ней дверь, а Эстер отправилась на свой гигантский рынок в полубессознательном состоянии, со скрытым чувством счастья, смутно извиняясь перед своим отцом и его Провидением.

Малка наклонилась, взяла из-под приставного столика щетку для мытья белья и бесшумно зашагала по диагонали через Площадь.

На мгновение воцарилась зловещая тишина. Грянула молния. Праздничное счастье двух семей пошатнулось на волоске. Майкл нетерпеливо пробормотал что-то и пошел по следам своей жены.

"Он ужасный дурак", - сказал Эфраим. "Я должен заставить ее заплатить за свои истерики".

Карточная вечеринка закончилась в замешательстве. Дэвид Брэндон попрощался и бесцельно побрел под звездами, его душа была полна блаженства от осознания того, что доброе дело не увенчалось успехом лишь на первый взгляд. Ноги сами привели его к дому Ханны. Во всех окнах горел свет. У него защемило сердце при мысли, что его яркая, лучезарная девочка находится за порогом, который он никогда не переступал.

Он представил себе свет любви в ее глазах; ведь она наверняка мечтала о нем, как и он о ней. Он достал часы - было без двадцати девять. В конце концов, было бы так возмутительно позвонить? Он дважды уходил. В третий раз, вопреки условностям, он постучал в дверь, его сердце билось почти так же громко.

ГЛАВА XXIV. ТЕНЬ РЕЛИГИИ.

Маленькая служанка, открывшая ему дверь, казалось, почувствовала облегчение при виде него, потому что это мог быть Ребицин, возвращающийся с Дороги с кучей припасов и накопившимся дурным настроением. Она провела его в кабинет, и через несколько мгновений Ханна поспешила туда с большим фартуком и общим ароматом кухни.

"Как вы посмели прийти сегодня ночью?" начала она, но фраза замерла у нее на губах.

"Какое у тебя горячее лицо", - сказал он, нежно пощипывая плоть пальцем. - "Я вижу, моя маленькая девочка рада, что я вернулся".

"Дело не в этом. Дело в огне. Я жарю рыбу для Йомтова ", - сказала она со счастливым смехом.

"И все же ты говоришь, что ты плохая еврейка", - рассмеялся он в ответ.

"Вы не имели права приходить и застать меня в таком виде", - надулась она. "Вся засаленная и растрепанная. Я не создана для приема посетителей".

"Называешь меня посетителем?" проворчал он. "Судя по твоей внешности, я бы сказал, что ты всегда была накрашена. Да ты просто сияешь".

Затем разговор стал менее внятным. Первым симптомом возвращения рациональности был ее вопрос-

"Какое путешествие у вас было по возвращении?"

"Море было неспокойным, но я хороший моряк".

"А отец и мать этого бедняги?"

"Я писал тебе о них".

"Так вы и сделали, но только одну строчку".

"О, давай не будем сейчас говорить об этом, дорогая, это слишком болезненно. Подойди, позволь мне поцеловать этот маленький печальный взгляд твоих глаз. Вот так! Теперь еще один - тот был только для правого глаза, этот для левого. Но где твоя мать?"

"О, вы невинны!" - ответила она. "Как будто вы не видели, как она выходила из дома!"

"Клянусь честью, нет", - сказал он, улыбаясь. "Почему я должен это делать сейчас? Разве я не признанный зять в доме, ты, глупое робкое маленькое создание? Какой счастливой была ваша мысль выпустить кота из мешка. Подойди, позволь мне еще раз поцеловать тебя за это - О, я действительно должен. Вы заслужили это, и чего бы мне это ни стоило, вы будете вознаграждены. Ну вот! Итак! Где старик? Я знаю, что должен получить его благословение, и я хочу покончить с этим ".

"Это того стоит, я могу сказать вам, так что говорите более уважительно", - сказала Ханна более чем наполовину серьезно.

"Вы - лучшее благословение, которое он может мне дать, и оно того стоит... ну, я бы не рискнул его оценивать".

"Это не по твоей части, да?"

"Я не знаю, я много занимался драгоценными камнями; но где раввин?"

"Наверху, в спальнях, собирают Хомуца . Ты знаешь, что он больше никому не доверит. Он ползает под всеми кроватями, выискивая со свечой заблудившиеся крошки, и заглядывает во все шкафы и карманы всех моих платьев. К счастью, я не храню там твои письма. Я надеюсь, что он ничего не подожжет - однажды он это уже сделал. А однажды - О, это было так забавно!- после того, как он обшарил каждую дыру и угол в доме, представьте себе его ужас, когда посреди Песаха он обнаружил крошку хлеба, дерзко брошенную - как вы думаете, где? В его пасхальном молитвеннике!! Но, о!" - с легким вскриком - "Ты непослушный мальчишка! Я совсем забыла. Она взяла его за плечи и заглянула ему под пальто. "Ты захватил с собой какие-нибудь крошки?" В этой комнате уже песахдик."

На его лице отразилось сомнение.

Она подтолкнула его к двери. "Выйди и хорошенько встряхнись на пороге, иначе нам придется убирать комнату заново".

"Не надо!" - запротестовал он. "Я мог бы вытрясти это".

"Что?"

"Кольцо".

Она издала легкий довольный вздох.

"О, вы принесли это?"

"Да, я получил это, пока был в отъезде. Вы знаете, я полагаю, причина, по которой вы отправили меня на континент в такой спешке, заключалась в том, что вы хотели убедиться, что ваше обручальное кольцо "сделано в Германии". У этого кольца был бурный путь в Англию, я полагаю, преимущество покупки колец в Германии в том, что вы уверены, что в них не будет парижских бриллиантов, они такие патриотичные, немцы. Это была твоя идея, не так ли, Ханна?"

"О, покажите это мне! Не говорите так много", - сказала она, улыбаясь.

"Нет", - сказал он, поддразнивая. "Для меня больше никаких несчастных случаев! Я подожду, чтобы убедиться - пока твои отец и мать не заключат меня в свои объятия. Раввинский закон полон подводных камней - я могу коснуться твоего пальца так или иначе, и тогда мы должны пожениться. И потом, если твои родители все-таки скажут "нет"...

"Нам следовало бы извлечь максимум пользы из плохой работы", - закончила она со смехом.

"Все это очень хорошо, - продолжал он весело, - но это было бы довольно непросто".

"Боже мой! - воскликнула она, - так и будет. Они превратятся в пепел". И, поджав хвост, она убежала на кухню, преследуемая своим возлюбленным. Там, мертвый, к удивлению слуги, Дэвид Брэндон насытил свой взор прекрасным воплощением еврейской домашности, типом израильских дев-весталок, служительниц домашнего очага. Это была очень домашняя кухня; на комодах блестела посуда без единого пятнышка, а темно-красный огонь углей, над которыми в ванночке с маслом шипели и потрескивали кусочки рыбы, наполнял комнату ощущением глубокого покоя и уюта. Воображение Дэвида перенесло кухню в его будущий дом, и он был почти ослеплен мыслью о том, что действительно окажется в такой сказочной стране наедине с Ханной. Он много стучал, не всегда невинно, но в глубине души у него был инстинкт упорядоченной жизни. Его прошлое казалось безрадостным безумием и холодной пустотой. Он почувствовал, как его глаза увлажнились, когда он посмотрел на искреннюю девушку, которая отдалась ему. Он не был скромным, но на мгновение поймал себя на том, что задается вопросом, чем он заслужил такое доверие, и в прикосновении, с которым он гладил ее волосы, было благоговение. В следующее мгновение жарка была завершена, и содержимое сковороды было аккуратно добавлено в блюдо. Затем с кухонной лестницы донесся голос реб Шемуэля, звавшего Ханну, и влюбленные вернулись в верхний мир. У рэба был небольшой запас крошек в оберточной бумаге, и он хотел, чтобы Ханна надежно спрятала его до утра, когда, для пущей уверенности, будет предпринята последняя экспедиция на поиски закваски. Ханна получила посылку и в ответ подарила своему жениху.

Реб Шемуэль, конечно, не ждал его раньше следующего утра, но приветствовал так сердечно, как только могла пожелать Ханна.

"Да благословит вас Всевышний!" - сказал он со своим очаровательным иностранным акцентом. "Пусть вы станете моей Ханной таким же хорошим мужем, каким она станет вам женой".

"Доверься мне, реб Шемуэль", - сказал Давид, тепло пожимая его огромную руку.

"Ханна говорит, что вы грешник в Израиле", - сказал рэб, игриво улыбаясь, хотя в его голосе слышалась легкая тревога. "Но я полагаю, у вас будет кошерный дом".

"Успокойтесь, сэр", - сердечно сказал Дэвид. "Мы должны, хотя бы для того, чтобы иметь удовольствие иногда обедать с вами".

Старик ласково похлопал его по плечу.

"Ах, ты скоро станешь хорошим евреем", - сказал он. "Моя Ханна научит тебя, да благословит ее Бог". Голос реб Шемуэля был немного хрипловатым. Он наклонился и поцеловал Ханну в лоб. "Я сам был немного линком, прежде чем женился на своей Симхе", - добавил он ободряюще.

"Нет, нет, только не ты", - сказал Дэвид, улыбаясь в ответ на огонек в глазах рэба. "Я гарантирую, что ты никогда не пропускал мицву, даже будучи холостяком".

"О да, это так", - ответил рэб, позволив искорке превратиться в широкую улыбку. "Потому что, когда я был холостяком, я не выполнил заповедь жениться, разве вы не понимаете?"

"Значит, брак - это заповедь?" - удивленно спросил Дэвид.

"Конечно. В нашей святой религии все, что должен делать человек, является заповедью, даже если это приятно".

"О, тогда, должно быть, даже я совершил несколько добрых дел, - засмеялся Дэвид, - потому что я всегда получал удовольствие от жизни. На самом деле, это не такая уж плохая религия".

"Плохая религия!" - добродушно повторил реб Шемуэль. "Подожди, пока не попробуешь. У тебя никогда не было надлежащего обучения, это ясно. Твои родители живы?"

"Нет, они оба умерли, когда я был ребенком", - сказал Дэвид, становясь серьезным.

"Я так и думал!" - сказал реб Шемуэль. "К счастью, моя Ханна так не думала". Он улыбнулся юмору этой фразы, и Ханна взяла его за руку и нежно пожала ее. "Ах, все будет хорошо", - сказал рэб со свойственным ему приливом оптимизма. "Бог добр. В глубине души у тебя доброе еврейское сердце, Давид, сын мой. Ханна, принеси вина "Йомтовдик". Мы выпьем, по бокалу за Маццолтову , и я надеюсь, что твоя мама вернется вовремя, чтобы присоединиться к нам ".

Ханна вбежала на кухню, чувствуя себя счастливее, чем когда-либо в своей жизни. Она немного поплакала, немного посмеялась и немного помедлила, чтобы взять себя в руки и позволить двум мужчинам немного узнать друг друга.

"Как поживает покойный муж вашей Ханны?" - спросил рэб, почти подмигнув, потому что все вместе делало его веселым, как песочник. "Я так понимаю, он ваш друг".

"Мы вместе учились в школе, вот и все. Хотя, как ни странно, я провел с ним всего час. С ним все в порядке", - улыбаясь, ответил Дэвид. "Он собирается снова жениться".

"Его первая любовь, конечно", - сказал рэб.

"Да, люди всегда возвращаются к этому", - сказал Дэвид, смеясь.

"Это верно, это верно", - сказал рэб. "Я рад, что обошлось без неприятностей".

"Неприятности. Нет, как такое могло быть? Лия знала, что это всего лишь шутка. Все хорошо, что хорошо кончается, и, возможно, мы все поженимся в один и тот же день и рискуем снова запутаться. Ha! Ha! Ha!"

"Значит, вы хотите поскорее выйти замуж?"

"Да, у нашего народа слишком много длительных обязательств. Они часто срываются".

"Тогда, я полагаю, у вас есть средства?"

"О да, я могу показать вам свою..."

Старик махнул рукой.

"Я ничего не хочу видеть. Моя девочка должна получать достойное содержание - это все, о чем я прошу. Чем ты зарабатываешь на жизнь?"

"Я заработал немного денег на Кейпе и теперь подумываю о том, чтобы заняться бизнесом".

"Какое дело?"

"Я еще не остепенился".

"Вы не откроетесь в шаббат?" - с тревогой спросил рэб.

Дэвид секунду поколебался. В некоторых делах суббота - лучший день. И все же он чувствовал, что недостаточно радикален, чтобы сознательно нарушать субботу, и с тех пор, как он подумывал о том, чтобы остепениться, его религия стала для него более реальной. Кроме того, он должен чем-то пожертвовать ради Ханны.

"Не бойтесь, сэр", - весело сказал он.

Реб Шемуэль сжал его руку в благодарном молчании.

"Вы не должны считать меня совсем пропащей душой", - продолжил Дэвид после минутного волнения. "Вы меня не помните, но я получил от вас много благословений и полпенса, когда был мальчиком. Осмелюсь сказать, что в те дни я больше ценил последних ". Он улыбнулся, чтобы скрыть свои эмоции.

Реб Шемуэль сиял. "Правда?" он спросил. "Я вас не помню. Но я благословил так много маленьких детей. Конечно, ты придешь на Седер завтра вечером и попробуешь что-нибудь из кулинарии Ханны. Ты теперь член семьи, ты знаешь."

"Я буду рад иметь честь провести Седер с вами", - ответил Дэвид, и его сердце все больше и больше тянулось к этому отечески заботливому старику.

"В какую школу вы пойдете на Песах? Я могу предоставить вам место в своей, если вы еще не договорились".

"Спасибо, но я обещал мистеру Бирнбауму прийти в маленькую синагогу, президентом которой он является. Похоже, у них не хватает когенимов, и они, я полагаю, хотят, чтобы я благословил прихожан ".

"Что?" - взволнованно воскликнул реб Шемуэль. "Вы коэн?"

"Конечно, я такой. Да ведь они попросили меня благословить их в Трансваале в прошлый Йом Кипур . Итак, вы видите, что в Израиле я кто угодно, только не грешник. Он рассмеялся, но его смех внезапно оборвался. Лицо реб Шемуэля побелело. Его руки дрожали.

"В чем дело? Вы больны", - воскликнул Дэвид.

Старик покачал головой. Затем он ударил себя кулаком по лбу. "Ах, Готт!" - воскликнул он. "Почему я не подумал выяснить это раньше? Но, слава Богу, я узнал это вовремя".

"Выясняем что?" - спросил Дэвид, опасаясь, что рассудок старика уступает место.

"Моя дочь не может выйти за вас замуж", - сказал реб Шемуэль приглушенным, дрожащим голосом.

"А? Что?" - безучастно переспросил Дэвид.

"Это невозможно".

"О чем ты говоришь. Реб Шемуэль?"

"Ты Коэн . Ханна не может выйти замуж за Коэна".

"Не выходить замуж за Коэнов? Почему, я думал, что они были аристократией Израиля".

"Вот почему. Коэн не может жениться на разведенной женщине".

Приступ дрожи передался от старого рэба молодому человеку. Его сердце билось, как при ударе мощного поршня. Сам того не понимая, предыдущее злоключение Ханны вызвало у него ужасное предчувствие серьезных осложнений.

"Ты хочешь сказать, что я не могу жениться на Ханне?" - спросил он почти шепотом.

"Таков закон. Женщина, у которой был Гетт, не может выйти замуж за коэна ".

"Но вы, конечно, не назвали бы Ханну разведенной женщиной?" хрипло воскликнул он.

"Как же мне не дать? Я сам дал ей развод".

"Великий Боже!" - воскликнул Дэвид. "Значит, Сэм разрушил наши жизни". Мгновение он стоял в оцепенении от ужаса, пытаясь разобраться в ужасном клубке. Затем его вырвало. "Это один из ваших проклятых раввинских законов, это не иудаизм, это не истинный иудаизм. Бог никогда не создавал такого закона".

"Тише!" - строго сказал реб Шемуэль. "Это святая Тора. Это даже не раввины, о которых ты говоришь как эпикурейец. Это есть в книге Левит,