Александр Анатольевич Григорович, подполковник запаса, служил в Анголе в 1975-1976 годах в качестве военного переводчика[127]

– По отцовской линии я белорус. Правда, не совсем чистый – бабушка, мама отца, была чистокровная полька, с Пинщины. А дедушка – чистый белорус, и естественно, отец считается белорусом. Я себя считаю белорусом – с примесью польской крови. А мама моя – москвичка, с Сухаревки, там до сих пор еще дом стоит фамильный, чистая русская.

Когда я был мальчишкой, мы постоянно ездили на родину к бабушке с дедушкой. Дедушка с бабушкой жили в Мозыре, у них там был свой дом, рядом со станцией «Мозырь», своя корова, куры, хрюшки, сад шикарный. Я с удовольствием туда ездил. Они настолько были хлебосольные, всегда к завтраку, к обеду – молочко, яички свежие, сыр своего собственного изготовления. Они трудоголиками были настоящими. Поэтому Беларусь мне очень близка, это моя родная земля. Когда бабушка с дедушкой умерли, грустно было еще и из-за того, что я потерял то место, куда можно было приезжать свободно и чувствовать себя как дома.

– По службе, по работе позже случалось ли приезжать в Беларусь?

– Да, ездил достаточно много раз с делегациями в Минск. Там уже были приемы на высшем уровне, и в основном потом я Беларусь видел уже из окна лимузина. Впечатления были очень хорошие: удивительно чисто, не людно, спокойно, очень ухоженные города, особенно Минск ухоженный, чистенький, спокойный, нет этой толчеи и суеты, которая наблюдается у нас в Москве, нет этой грязи, дороги все хорошие, все отремонтировано.

– После смерти бабушки и дедушки остались еще какие-то родственники в Беларуси?

– Какие-то дальние остались. Но дело в том, что два брата моей бабушки едва не стали жертвами Катынской трагедии. Они были офицерами польской армии. Расстрела избежали чудом, успели уйти в Англию. То есть, их не постигла участь остальных офицеров, кого расстреляли в Катынском лесу. И все родственники, которые остались от бабушки, тоже переехали в Англию. Честно говоря, я их не искал. Долгая история, почему. А потом умер отец, бабушка умерла, все связи оборвались, хотя я знаю, что в Англии есть мои дальние родственники. Просто нужно искать.

– А по белорусской линии?

– По белорусской… Мой дед просидел 10 лет в сталинских лагерях, и был репрессирован не только он, но и все его родственники. А когда он вышел, он был в таком, я бы сказал, деморализованном состоянии, и когда я ему задавал вопрос – дед, а где твои братья? – он отказывался об этом говорить, потому что боялся повторения сталинской эпохи. Поэтому не было смысла в поисках родственников с этой стороны – мне о них просто не рассказывали.

По материнской линии у меня дед тоже сидел. Но здесь проще – дед по матери так в Котласе и умер.

– Вы родились в Москве?

– Нет, я родился в Германии. У меня и мама, и отец были активными участниками Великой Отечественной войны, оба закончили войну офицерами. Там их и оставили, в Германии, потому что отец работал сначала в штабе армии шифровальщиком, потом в КЭЧ (коммунально-эксплуатационная часть), а потом его переквалифицировали, и он дома строил. А мама работала в госпитале, была врачом высокой квалификации. В этом госпитале я и родился. В 1949 году.

– Как Вы оказались в Москве?

– В Москву я приехал только в 1965 году, когда отца туда перевели служить. До этого мы жили по гарнизонам. Сначала на полигоне в Пржевальском, в Киргизии, лет пять. Потом – в Венгрии, Чехословакии, Польше.

– Перед тем как поступить в ВИИЯ, Вы были призваны в армию на срочную службу?

– Да, в 1968 году.

– В каких войсках Вы служили?

– В войсках связи. Это было интересное стечение обстоятельств – моя служба. До армии у меня была своя группа, мы назвались «Веселые ребята». Но это не те «Веселые ребята», ВИА, который был потом на эстраде. Наши «Веселые ребята» были раньше, чем появились они. И мы давали концерты, в основном, в Подмосковье, в Москву мы не попадали. А по всему Подмосковью мы гремели. И когда командир элитного полка связи Генштаба МО СССР узнал, что рядом с его полком живет товарищ, который возглавляет группу музыкантов, которые гремят по всей Московской области – а мы выступали даже и в самой этой части – то он решил взять меня к себе. А плац, по которому я маршировал, располагался как раз напротив моего дома. И мама, когда я выходил на плац, видела меня в бинокль.

Поэтому мне с одной стороны повезло, а с другой – совсем не повезло. Когда какой-нибудь капитан заступал дежурным по полку, начальник штаба его инструктировал: там есть такой Григорович, который живет напротив, смотри, чтобы он в самоволку не ушел! И каждый раз проверяли меня, как по описи, в караульном помещении. Приходит дежурный в казарму: где Григорович, ноги его покажи! Ночью, в двенадцать часов. Но я потом стал хитрым, изображал свои ноги на постели, «мастерил» их из одеяла, а сам уходил в самоволку! Но это было очень редко, потому что я был примерный боец.

Я быстро стал сержантом, командиром отделения, замкомвзвода. Был очень примерным служакой. У меня даже были награды. Самое большое поощрение – фотография у развернутого знамени части. Но мне было очень тяжело в моральном плане. Я полгода служил в учебке, был еще секретарем комсомольской организации, должен был служить примером. На меня это налагало большую ответственность. В то же время мой дом был напротив, я с плаца смотрел на маму, она махала мне рукой из кухни, а я не мог ничего сделать, убежать, например!

Хотя один раз все-таки был момент: на Новый год. Я был начальником караула, тогда уже был старшим сержантом. Ребята сидели хмурые, пятнадцать минут до Нового года осталось, а праздника не чувствуется. Я сказал: ребята, прикройте меня! И я – начальник караула, с автоматом, с патронташем – прыгаю через забор, врываюсь домой, а там сидит компания друзей нашей семьи, испуганными глазами смотрит на меня! Я схватил со стола все, что было, и бегом обратно! За десять минут – туда и обратно, через забор! Вот и встретили Новый год, порадовал своих ребят.

А в увольнение ходил на общих основаниях, как и все.

– То есть, можно сказать, что Вы были самым взаправдашним связистом, а не таким, как наши некоторые знаменитые ныне музыканты, которые служили в различных военных ансамблях?

– Именно так. У меня была своя машина связи – командно-штабная машина ГАЗ-51 с радиостанцией 125-МТ, с аппаратурой «зас» («засекречено»). Внутри было шикарно, там был стол. В машине было два отделения: в одном я сидел, а еще у меня было два помощника-солдатика; и плюс кунг, где сидели офицеры. Я участвовал во всех учениях, был отличником по работе с азбукой Морзе – мы тогда ключом работали, и у меня лучшие показатели. Когда я участвовал в соревнованиях, выдавал такие показатели, что сейчас сам удивляюсь!

Получается, что я был передовым в плане службы. А еще, когда были какие-нибудь праздники или мероприятия торжественные, я выступал как руководитель ансамбля. Вместе со мной призвали не всех моих ребят из группы – потому что играли с нами и ребята постарше, которые свое уже отслужили – но во всех концертах мы принимали активное участие, я играл и просто соло на гитаре, и с оркестром полковым. Меня даже хотели потом перевести в музвзвод, но я отказался. Потому что у меня были планы поступить в ВИИЯ.

– В связи с этим вопрос: а как Вы узнали про ВИИЯ?

– У меня там брат учился, двоюродный. Он был старше меня, и уже учился там, когда я только пошел в армию. И он мне рассказал, что есть такой институт, в котором готовят разведчиков! Это меня заинтриговало. А еще он сказал, что после того как окончишь этот институт, то пойдешь работать в разведку и обязательно попадешь на войну.

А я бредил войной с детских лет. Попасть на войну – для меня это был предел мечтаний! Я все книжки о войне перечитал, причем читал их с самого малого возраста, лет с семи. Мама спрашивала: что ты этой войной все время бредишь? А мне сны снились, как я бегу с автоматом, под бомбежкой, под обстрелом! Самое интересное, что все это потом реализовалось.

– В каком году Вы поступили в ВИИЯ?

– Это был 1970 год. Как раз на втором году службы. Поступил из армии. И попал как раз в самое пекло. Я поступил на отделение арабского языка, а на Ближнем Востоке уже готовились военные действия. В 1972 году я поехал туда, а в 1973 году началась война.

– Вы сами выбирали арабский язык или Вас распределяли?

– Когда сказали, что идет большой набор именно на арабский язык, на восточный факультет, и что именно оттуда есть огромный шанс попасть в «мясорубку», я с удовольствием пошел туда! Потому что через год мы уже должны были ехать работать. Как правило, все выпускники – я не беру курсы португальского языка – ехали работать только лет через пять. А тут – гарантия: через год вы точно едете на серьезное дело!

Как я сейчас вспоминаю, это был самый напряженный период моей жизни, потому что мы с утра до ночи учили язык. По шесть-восемь часов в день у нас были занятия по языку, не считая самоподготовки. Причем арабский язык – это ведь не простой язык, написание справа налево, без гласных! И в то же время, это был очень романтический период жизни! С одной стороны, было трудно, с другой – очень интересно. Конечно, не все у нас мечтали попасть на войну, но я-то чувствовал, что уже скоро-скоро я попаду туда, о чем я грезил! Так и получилось. В 1972 году, когда я приехал в Сирию, арабы готовились к войне – не израильтяне, а арабы! Они хотели отомстить за «шестидневную войну», за 1967 год[128].

Так что, повторюсь, в 1973 году я попал в самое пекло. Могу честно сказать: так, как я начинал войну, никто из моих коллег не начинал! Потому что наша бронетанковая бригада, в которой я служил, когда наступала, все шли на танках, а я со своим советником – на машине ГАЗ-69, который был покрыт только брезентом. И вот мы зашли на израильскую территорию с арабскими частями, под бомбежками, под напалмом… Но это уже другая история. Как я это вспоминаю – сейчас уже, конечно, было бы страшно, жутко, и, наверное, я ни за что не поехал бы вот так! А тогда был какой-то романтизм. Я же все это даже снимал, у меня есть заснятые на пленку моменты, когда там идут бомбежки, самолеты летят…

– Про Вашу службу в Сирии уже опубликованы достаточно подробные Ваши воспоминания в сборнике «Куито-Куанавале. Неизвестная война». Как долго Вы там пробыли?

– Почти два с половиной года.

– Почему в качестве второго языка вам дали именно португальский?

– Потому что мы вернулись в очень интересное время. Это был 1975 год, когда я вернулся из Сирии. А в 1974-м случилась революция в Португалии, и португальские колонии были на пороге обретения независимости. Уже было понятно, что туда поедут советские военные специалисты, и соответственно, понадобятся переводчики. Поэтому приоритет при распределении на португальский язык отдавался тем, у кого уже был реальный боевой опыт[129], потому что именно там намечались новые «горячие точки». И мою фамилию подали на португальский даже без спроса, то есть без моего первоначального согласия. Но мне сказали главное, когда распределяли на португальский: молодой человек, скоро опять под знамена, и вперед и с песней! Мне этого было достаточно.

Итак, португальский язык. Естественно, мы понимали, что в Португалию мы точно не поедем. Но оставались португальские колонии. И мы поняли, что, скорее всего, нам светят Ангола, Мозамбик или еще что-то в этом роде. Во мне опять заиграл мой непреходящий романтизм. И когда мы уже проучились месяцев семь, к нам в класс заходит майор Борис Кононов[130] – а это был октябрь 1975 года – и говорит: ребята, мне даже не хочется об этом говорить, но мне нужно пять человек на серьезное дело (смеется)] Я сразу первым поднимаю руку, он – ага, один есть. А остальные молчат! А нас было восемь человек в группе. Он тогда: ну ладно, парни, раз, два, три, четыре. Выбрал сам, короче. И вот, мы впятером поехали в Анголу.

Причем мы сначала прилетели в Конго-Браззавиль. Там мы пробыли недолго, где-то с неделю – ждали провозглашения независимости Анголы, до 11 ноября. И как только это свершилось, нас сразу посадили в самолет Ан-12 и он пошел на Луанду. А когда прилетели – самолет стоит, никого нет, и что там за бортом – не известно[131].

– Назовите точные сроки Вашей командировки в Анголу.

– Прилетели мы в Луанду 11-12 ноября 1975 года, и весной, в марте-апреле 1976-го, не помню точно уже, мы улетели обратно. Пробыли там около полугода.

Как раз это был период создания ФАПЛА. Именно в нашу бытность там состоялся самый первый парад, который, собственно, снял на кинопленку по-настоящему только я. Во всех фильмах об Анголе показывали этот парад. Его снимали, только не понятно, кто и как снимал, потому что съемка сохранилась только у меня. Куда они свои экземпляры дели – не понятно. Что делать, это очень по-африкански – полный беспорядок во всем. Когда я уже приехал оттуда, мне в Москве телевидение за 20 тысяч рублей предлагало продать эту пленку с парадом. За эти деньги можно было купить две квартиры! Я не согласился: это касалось меня, это была моя память, я не хотел ее продавать. Это кино я потом на занятиях показывал своим курсантам – когда уже сам стал преподавать португальский язык в ВИИЯ. Многие из моих учеников позже тоже прошли Анголу.

– Был ли у Вас подготовлен боевой расчет на случай срочного бегства из Луанды?

– Сначала про фильм немного. У них была такая подготовка спецназа, что – в кадре это есть – когда солдат бежал, на параде, по нему стреляли из пулемета боевыми патронами. Конечно, ложилось все рядом с ногами, но вдруг у пулеметчика дрогнет рука, вдруг солдат дернется не в ту сторону? Но когда там были португальцы, подготовка спецназа проходила у них именно боевыми патронами, не холостыми, а реальными! У меня на пленке видно все это.

А что касается расчета нашего – да, такое было. Андрей Токарев должен был, отстреливаясь из пулемета, запрыгивать в самолет, который уже двигался по взлетно-посадочной полосе, Ан-12 или Ил-76. Но это, если честно, была такая глупость! Мы же не имели специальной подготовки. Хорошо еще, я имел армейскую подготовку, потому что я служил в армии, я умел обращаться с автоматом. А тот же Андрей Токарев – он ведь с гражданки поступал, и никакого понятия не имел о военной подготовке! Да, мы были в лагерях, на сборах, но в лагерях мы только учились ходить строевым шагом. Потому что в ВИИЯ, когда мы там учились, основной упор был на языковую подготовку. То есть, мы только носили погоны – а на самом деле были гуманитариями до мозга костей. Нас не загружали какими-то военными занятиями. Это сейчас в нашем институте военные занятия на первом месте.

– Применять этот расчет, как я понимаю, не пришлось?

– Нет, слава богу (улыбается).

– В чем состояли обязанности Ваши как переводчика в Анголе?

– Чем мы только не занимались! Положение в то время было угрожающим, и с юга, и с севера наступали наемники. Особенно с юга, там наступали юаровцы, плюс там был Савимби – так называемый ставленник Вашингтона, который организовал свои войска УНИТА. С севера шел Холден Роберто. Луанду просто сжимали в кольцо, ближайший фронт находился в 14 километрах от нее, с севера.

Наша задача была подготовить ангольские войска, помочь сформировать армию. Мы же сами, советские, не могли напрямую участвовать в боевых действиях! И кубинцы к тому моменту еще не подоспели, кубинцев тогда еще были единицы. И наше «мудрое» руководство – я имею в виду руководство СССР – разработало следующий план действий: доставлять на самолетах Ил-62 под видом туристов по двести кубинцев на каждом самолете. А самолеты прилетали через каждые два часа по ночам. Тоже мне, туристы – такие хлопцы бравые, с армейской выправкой! А мы должны были готовить ангольцев на зенитки, ЗУ-23, или на пушки ПТ-76, противотанковые. То есть, мы готовили расчеты разных калибров, а кубинцы поставляли живую силу.

Лично моя, например, задача была такова: подготовить ангольский боевой расчет ПТ-76. Причем у меня был соответствующий специалист, молодой парень, но так как времени нам отвели буквально неделю для подготовки этого расчета – представляете, неделю, и это на подготовку людей, которые были совершенно неграмотными – то работать с переводчиком означало тратить время два раза на одно и то же. А так как я служил в армии, с этой пушкой я был знаком, то мой специалист – не помню уже, как звали – сидел, курил, отдыхал, а я сам готовил ангольцев.

Расчет этот состоял из семи человек. И как можно было подготовить абсолютно неграмотных людей? Мы достаточно зло шутили, что это ребята, которые только слезли с пальмы и которым только что отрезали хвосты и пустили в бой. Когда мы поехали стрелять в первый раз, это была комедия! Потому что когда мы с ними готовились, то все было условно: условно заряжай, условно подноси, условно стреляй, «огонь» – но выстрела, как такового, нет. А когда поехали стрелять, они все испугались! А это уже был бой, колонна противника наступала – в то время они наступали только по дорогам, потому что влево-вправо от дороги увязала любая техника. Война шла по дорогам. Нужно было преградить колонне противника путь, подбить хоть какой-нибудь танк. Первый выстрел – и весь расчет разбежался! Когда стали искать, не нашли никого. Они настолько испугались выстрела этой пушки.

Основные тяготы отражения агрессора, как с севера, так и с юга, легли, конечно, на кубинцев. Когда уже стало понятно, что ангольцы в этой войне вообще никакие не помощники в отражении агрессии, кубинцы и технику стали привозить свою, танки Т-55 и прочее, поначалу и этого не было. То есть, кубинцы все взяли на себя. Приходило два корабля в неделю, доставляли по 50 танков на борту. Еще машины поставляли и так далее. Если б не кубинцы, Луанда была бы взята без вопросов, и пришлось бы нам срочно эвакуироваться оттуда, и Токареву – бежать с пулеметом.

– Для Вас чем отличалась служба в Анголе от службы в Сирии?

– Основное отличие заключалось в том, что в Сирии была конкретная линия фронта. Попадал в окружение, выходил из окружения, были бомбежки, танковые атаки. То есть, все было по-настоящему, война как война. В Анголе война была на тот момент фрагментарная, и скорее партизанская, все было непонятно. Едешь, например, по Луанде… Я часто ездил по Луанде, потому что я был переводчик, знал язык, у меня была машина, которую я умел водить, и мне давали карт-бланш. Наша группа сидела на базе аэродрома Луанды, и никто никуда ни в коем случае не имел права выходить за пределы базы. А мне разрешали выезжать на машине куда угодно. Я и к кубинцам ездил, и еще куда, у меня не было ограничений. Более того – периодически меня отправляли «на промысел», раздобыть еду или спиртное[132].

И вот, едешь по Луанде – а город вымирал абсолютно, и иногда раздавались выстрелы, то там, то сям. Кто стрелял, в кого стрелял – непонятно. Ангольцы – они ведь безбашенные товарищи, они могли пульнуть в кого угодно, когда угодно и откуда угодно. Едешь – и не знаешь, вернешься назад или нет. У меня всегда с собой были пистолет, автомат, ящик гранат в машине. Была такая неопределенность, откуда ждать опасности.

И в то же время – авантюризм некий. Вот едешь и думаешь: а вот туда я смогу проехать, или подстрелят? А что вот там находится?

– А как ангольцы относились к нашим советникам, переводчикам?

– Вообще, у нас с ангольцами достаточно странные отношения, и тогда были, и сейчас. Волею судеб, сейчас приходится часто общаться с ангольцами, и с посольством, и не с посольством. Как будто судьба сводит. Отношения специфические, которые поначалу складываются хорошо, а потом возникают какие-то недопонимания, и отношения ухудшаются. Начинается взаимное непонимание сути происходящего, как в Анголе, так и в России, и понять никто даже не пытается всерьез, попытаться сблизить точки зрения. Наверное, скоро Ангола отойдет от России, как все остальные страны, и будет вести какую-то свою политику.

Хотя свою политику Анголе вести трудно, потому что они этому так и не научились. Чем и хороши были для них португальцы! Настолько правильно и умно они вели свою политику в колониях, что когда они ушли из Анголы – я это воочию видел – ангольцы как будто лишились своих матерей. Потому что португальцы были для них мамами. Ангольцы работали все в сфере обслуживания, а сфера управления полностью принадлежала португальцам. И после получения независимости своей ангольцы не знали, что делать. Они до сих пор не знают, как управлять страной. Это не их прерогатива, потому что они живут еще в каком-то там пятнадцатом-шестнадцатом веке, и понять, как управлять страной, они не могут. Поэтому после того как режим более-менее устоялся, хотя война еще продолжалась – где-то уже в восьмидесятые, девяностые годы – они снова стали приглашать португальцев на управленческие должности. Потому что сами – не справляются. Однако португальцы приезжали неохотно, потому что там еще шли боевые действия.

А ведь все, что было создано в Анголе – города, инфраструктура – все это было сделано португальцами, ангольцы практически ничего не добавили. Потому они должны быть благодарны своим колонизаторам. Ангольцы сами не знали, зачем они воевали с португальцами. Просто поддались этому всеобщему настроению – «национальным революциям», «завоеванию независимости», движению «За свободную Африку». Что называется, «тлетворное влияние» всех остальных колоний – английских, французских, прочих. Потому что более умело, чем португальцы, колониями никто не управлял.

Например, на Кабо-Верде, где я потом служил, там ведь тоже была бывшая португальская колония. И политика там была совсем другая. Никакой революции, никакого массового исхода португальцев, они там как работали, так и продолжали и продолжают работать, успешно живут и процветают. И Кабо-Верде процветает так, как ни одна другая страна. Правда, хитрые кабовердианцы кричат на весь мир, что у них дети умирают от голода на дорогах, им присылают по шесть тысяч тонн зерна, они его подержат у себя, а потом раз – и продадут другим африканским странам. Так зарабатывают деньги государственной казне.

А ангольцы допустили ошибку, изгнав португальцев. И между нами – наши тоже допустили огромную ошибку, даже не попытавшись понять, как португальцы управляли своими колониями. Хотя сделать это можно было без всяких проблем. Не попытались вникнуть в суть – как работать с населением Анголы. В Генштабе у нас рассуждали как: Ангола, полезные ископаемые есть – хорошо, населения шесть миллионов – мало, что с ними делать, с этими шестью миллионами? Что скажем, то они и будут делать! Шапкозакидательское такое было отношение.

А ангольцы не такие простые, у них – характер. Они сначала улыбаются, и создается обманчивое впечатление, что ими можно руководить, как заблагорассудится. А ничего подобного! У них есть при всем при этом гордость, самолюбие, какие-то свои взгляды. И еще они чувствуют, что они богаты – а они действительно богаты, у них есть и кофе, и золото, и железо, и алмазы, и все, что хочешь. И они считают, что раз они богаты, то кто богат – тот и заказывает музыку. В чем они, собственно, порой и правы.

Поэтому отношения у нас стали достаточно натянутыми. Я работал с ангольским послом в 2008 году, с генералом Нгонго. Мы и тогда, во время моей командировки в 1975-м, были знакомы. Он и тогда был такой: вроде хи-хи, ха-ха, улыбался, только в душу к себе не пускал и позиции свои отстаивал до последнего! К ангольцам нужно найти особый подход. С ними по-простому, как наши пытались, нельзя, нужно осторожно, и кнутом и пряником – именно так и делали португальцы. Даже португальцы действовали еще тоньше.

Ко всему прочему, португальцы совсем не были расистами. У многих были жены-анголанки, они не гнушались этим совершенно, не пытались сепарироваться от местных на 100 %, как это было в других колониях. Отсюда и проявилась – если вспомнить снова Кабо-Верде – такая нация, как кабовердианцы, которые почти все поголовно мулаты, причем в них больше даже европейской крови. А отсюда – и ум, и отношение к жизни, и обучение в Португалии, и так далее. Если бы португальцы остались в Анголе, то там постепенно сложилось бы то же самое, лет через сто было бы уже не понятно, кто португалец, а кто анголец или мозамбиканец.

– В Анголе ведь оставались португальцы, которые решили не уезжать в 1975 году, после провозглашения независимости?

– Да, конечно. Я как раз с этими ребятами и работал. Мне приходилось работать во всех сферах – и в Генштабе ангольском, и на военно-морском флоте, и на тыловых складах, и с вооружением, где я только не работал. Везде, где были нужны переводчики, там и работал, а нужны были везде. И на флоте – там остались несколько человек, португальцев, для которых Ангола была родиной. И я склоняю перед ними голову, потому что они не поддались той панике, в которой португальцы бежали из Анголы. Ведь португальцев постановили просто выгнать из страны за два дня. И постановили так – если задержитесь, мы не отвечаем за ваши судьбы! Им не дали ни подготовиться, ни собраться[133]! Наши выделили самолеты – Ил-62, кажется, Ту-154, и португальцы бежали, чуть ли в том, в чем были.

А эти ребята – моряки, в частности – они остались, сказали: мы будем помогать строить армию. Хотя их ведь в любой момент могла постичь печальная участь. Там же отмороженные бегали с автоматами, с винтовками, могли их убить, просто как собак, за белый цвет кожи! Они тем не менее не испугались этого. Помогали армии, флоту, чем могли.

Потом, уже ближе к середине восьмидесятых, португальцы стали возвращаться в Анголу, по приглашению правительства. Однако все это было, опять же, очень опасно – в любой момент могла случиться вспышка ярости. Ведь раньше ангольцы перед португальцами склоняли головы, а теперь португальцы должны были склонять головы перед ангольцами! Те португальцы, кто сумел переступить в этом отношении через себя, те вернулись в Анголу, а те, кто не сумел – те не смогли. Тем более, боевые действия продолжались.

– В каких провинциях Вам доводилось бывать в Анголе?

– Далеко из Луанды я не уезжал. В период боевых действий, когда фронт стоял близко, мы гоняли по всему периметру – 15-20 километров. Несколько раз летали на самолете на юг – не помню уже, куда именно, в Лубанго, кажется, разгружались – везли оружие, боеприпасы, продовольствие.

– Как складывались ваши отношения с кубинцами?

– Замечательно. У нас была целая «санта-барбара» с этими секьюрити, как они нас охраняли, с разведчиками, встречи назначались в условленных местах и с паролями… Они еще очень быстро говорили: «Сача, гр-гр-гр-гр…, та бенъ?» Испанский-то я понимал, но не так же быстро! Приходилось отвечать: «Та бень» – «хорошо» и догадываться самому, что же он сказал, потому что в принципе мы знали, что ничего плохого они нам все равно не предложат. Их ангольцы не понимали, естественно, ни капли. Просишь такого – ты говори медленнее. Он вроде понял, «та бень, та бень», а потом опять «гр-гр-гр-гр-гр, та бень?» Короче, «догадайся, мол, сама».

Они с нами обнимались, целовались. Сигары курили, пили ром. Относились они к нам очень хорошо. Они нас на самом деле спасли – от голодной смерти, когда мы уже не могли есть ананасы, а своего продовольствия нам никто не присылал. Они отрывали от себя свои порции, которыми их обеспечивало их кубинское командование, и кормили нас[134]. Кубинский взвод нас охранял – советников, которые готовили ангольцев. Фидель Кастро их лично инструктировал, это мне кубинцы и рассказывали, так: если хоть с одного русского упадет хоть один волосок – я вас лично расстреляю! Так и было: мы готовим расчет какого-нибудь орудия – вокруг стоят кубинцы с автоматами. Мы уходили – кубинцы шли за нами.

Наше командование потом нам еду все-таки прислало: прислали проспиртованный хлеб, которому было около двадцати пяти лет, так называемый хлеб длительного хранения! Я был в то время ровесник этого хлеба (смеется), на нем стояло клеймо 1948-1949 годов, из старых запасов.

– С какой техникой Вы работали в Анголе, обращаться с чем Вы обучали местных военных?

– В основном, со стрелковым вооружением. Пришли наши «миги», в разобранном состоянии. Потом их стали собирать. И когда я уже уезжал, их только-только подготовили. Другую тяжелую технику – например, наши танки, Т-55 – кубинцы забирали себе и сразу шли на ней в бой. То есть, мы готовили ангольцев только по стрелковому вооружению.

Были еще БМ-21, но стреляли из них тоже кубинцы, а управляли и закладывали данные наши офицеры. Ангольцев к ним тоже не подпускали. То есть, получается, самым страшным оружием, которое использовали ангольцы, причем не совсем успешно, была противотанковая пушка ПТ-76. Та самая, от выстрела которой разбежался весь мой расчет (смеется)]

– Кубинцы ангольцев чему-нибудь учили?

– Кубинцам некогда было это делать, они сразу шли на фронт! Точнее сказать, кубинцы ангольцев не видели в упор. В лучшем случае, могли погладить по головке и сказать что-то вроде «пошел вон, не мешай».

– А наши советники кубинцев учили чему-либо?

– Нет. Кубинцы были расквартированы отдельно, у них была своя бригада, километрах в пятнадцати от Луанды. Мы туда часто ездили. Кубинцы вели свой, автономный образ жизни. Все снабжение приходило к ним с Кубы, корабли вместе с танками доставляли продовольствие, сигары, ром, и они были полностью на своем автономном обеспечении. Единственное, чем «снабжались» кубинцы у ангольцев: если им нужны были, например, кровать, или что-то такое, бытовые мелочи, они открывали ногой любую дверь любого дома и брали, что нужно. Ангольцы пытались возражать, камарада, что ты делаешь? А те только отмахивались: пошли вы вон, мы тут воюем за вас, а вы нам еще что-то запрещаете?! Между кубинцами и ангольцами посредниками были мы.

Я кубинцев прекрасно понимаю: они проливали за ангольцев кровь и еще должны были идти к ним на поклон? При всем при том, что ангольцы вообще ничего делать не хотели. Поэтому тут все логично и понятно.

– Во многих книгах, воспоминаниях часто встречаешь такое описание: человек, например, попал на войну – и тут почувствовал себя взрослым, мужчиной, что называется, почувствовал свою нужность, необходимость, увидел, что от него кое-что зависит или вообще все на нем держится. У Вас были подобные ощущения? Что, например, вот оно, то дело, которое мое, которое делаю я и потому не могу себе простить никакой ошибки?

– Как я уже говорил, во мне с детства присутствовал романтизм. Мне почему-то хотелось попасть на войну, быть в гуще таких событий. Не знаю, почему. Может быть, потому что я потомок белорусских партизан (смеется)!

И когда я впервые попал на войну – в Сирии – у меня не было чувства страха. Опять я сейчас удивляюсь своим ощущениям. Как на сирийском фронте. где были бомбежки, танковые атаки, так и в Анголе, где шла такая полупартизанская война – без явной линии фронта, к тому же выстрела, особенно в спину, можно было ожидать откуда угодно и в любой момент. Меня всегда тянуло в самое пекло.

Вот я выезжал, например, в Луанде, на машине, на конкретный промежуток времени, мне нужно было вернуться к такому-то сроку. И вот я еду и думаю: как бы подальше уехать за это время, куда бы забраться, в джунгли, попасть к повстанцам! Когда меня останавливал какой-нибудь патруль, в глубинке, где убить могли по сто раз, у меня не было чувства страха. На меня десять автоматов наставлено, а я не боялся, я сразу вступал с ними в разговор. То же самое было на сирийском фронте: я почему-то хотел попасть в плен к евреям! Самому странно теперь. Вот когда я под бомбежкой ехал на машине – на этом «газике»-бб, и когда на нас пошел в атаку еврейский батальон, пехота, все, и мой советник-напарник говорит: Шура, все, убегаем! А я стою – и у меня нет этого животного страха, убежать. Еще и думаю: вот попасть бы в плен! Потом, уже после той войны, я узнал, что несколько наших советников в плен все-таки попали, на северном фронте, так израильтяне посадили их в машину, привезли к себе, стали возить по Тель-Авиву, по другим городам, водили в кафе, в рестораны, накормили, напоили и отпустили в СССР самолетом! Чтобы эти ребята передали своему командованию, как хорошо живется в Израиле. Там же многие – выходцы из России… Так что, хотелось испытать что-то такое непонятное.

Чувства каких-то героических проявлений, подвигов, у меня не было. Было именно чувство романтизма. И еще во мне сидел очень сильный посыл, который в меня вложили на Родине – я был патриотом до мозга костей. Когда пытались говорить – мол, вы, русские, такие-сякие – я готов был просто убить этого человека. У меня было много таких бесед – и на Кабо-Верде, и в Анголе, с этими португальскими ребятами, которые там остались, в ВМФ, и которые мне доказывали, что мы неправы, что мы начинаем войны. Я был до мозга костей патриотом. Я был секретарем комсомольской организации, командиром группы. Патриотизм этот впитал, наверное, с молоком матери. Хотя его особо никто и не воспитывал – он просто во мне сидел. Вот этот патриотизм – плюс романтизм – и составили мой характер.

Конечно, никогда бы я никуда не убежал – в смысле за границу. Хотя шансов убежать, особенно на сирийском фронте, было множество! Когда мы остались вдвоем против батальона танков и пехоты. И то – советник ретировался, а я остался один, что хочешь, то со мной и делай. И первая мысль: если я сейчас побегу, то когда я прибегу к своим, что мне скажут? «Испугался, в штаны наложил? Ты кто, ты не русский человек?]» Следующая мысль: что скажет мне моя мать, отец, как мне жена посмотрит в глаза? Что скажут мои товарищи: что, Санёк, струсил, да, убежал?! Вот что было на первом месте. Романтизм где-то там, и на первом месте: что обо мне скажут на Родине, как будут судить о моих поступках? А вот ощущения, что я герой и могу тут «что-то такое» сделать, особенно напоказ – этого у меня не было.

Патриотизм – он был характерен не только для меня, а практически для всего нашего поколения. И этот патриотизм, думаю, сидит в нас и сейчас, и если я попаду в какую-нибудь критическую ситуацию – то еще не знаю, как я себя поведу, до какой степени дойдет мой патриотизм. Тем более что в нынешнее время понятие «патриотизм» очень сильно размыто, сейчас в чести больше шкурнические интересы. Но все равно, могу сказать: «Я принадлежу вот к такой нации, русской!» Вот такой у меня был и остается симбиоз патриотизма и романтизма!

– А ангольцы вообще хотели учиться воевать за свою страну?

– Те португальские колонии, что находятся на Африканском континенте, Ангола, Мозамбик, в частности – это совершенно особенный мир. Можно рассуждать так: климат – жара, все растет на деревьях, деревья хлебные, бананы, ананасы, все, что хочешь, только срывай. И не надо ничего делать! Не надо даже одеваться, потому что жара, одежды минимум, в одной рубашке можно десять лет ходить, пока она не разорвется. Сама природа подразумевает ничегонеделание! Мы сами, когда служили в Гвинее-Бисау, с полудня до половины пятого вечера лежали в бассейне.

Поэтому это естественно, что местные жители не хотят работать. Самая большая занятость – в сфере обслуживания. Или еще лучше – на подхвате где-нибудь, принеси – подай. Мозги просто больше ни на что не настроены, тем более на серьезный лад, на то, чтобы работать. Сфера обслуживания – максимум. Возможно, это звучит не политкорректно, но это именно так.

Самое интересное – что они сами это понимают. И приглашают тех, кто умеет руководить, для которых руководство, управление – это некий драйв. У них самих просто мозги на это не повернуты – так что же сделать?

И мы, когда готовили ангольцев к войне, сталкивались с таким же отношением. Даже потом, когда уже организовались фронты, бригады. Я не беру единичные случаи, когда ответственный храбрый командир плевал на свою бригаду и сам шел в бой! И у ангольцев были такие герои, и у арабов. А большинство – говори ему, не говори, бесполезно. Сама система советников – подготовки кадров – была эффективна только тогда, когда говоришь подсоветному: ставь сюда, нажимай сюда, заряжай так, поворачивай туда, нажимай теперь сюда и будет то-то. Как только наши отойдут в сторону – все расслабились, курить сели. А, где, что, в бой? Нет постов? Ну ладно, нет постов – и нет постов, Бог с ними. Вот такое у большинства было отношение. Куда дежурный пропал? Да к себе в племя пошел, с автоматом, ему к матери нужно срочно. Дисциплины в Африке не может быть по определению. Там может быть только полный хаос – так климатом заведено. Хаос во всем. Пойдет ливень – надо спрятаться под большим листом. Куда надо пойти? Да куда-нибудь, куда понесет.

Если рассуждать с точки зрения астрологии, то Африка находится под знаком Луны. Луна – это подсознание. Как ударит в подсознание что-нибудь – он туда пошел, и то сделал. Воевать? Какое «воевать», домой пойду. Так ведь Родина в опасности! Какая еще Родина? Наемники вот уже, колонна идет! Раз – и разбежались все. Поэтому еще раз повторю: если бы не кубинцы, если бы не их решимость отстоять Луанду, мы улетели бы оттуда на второй день со свистом.

А чувства страха – ну не было. Сколько пытался припомнить что-то такое, особенно на сирийском фронте – ну не было. Более того, я как мальчишка во время бомбежек выбегал из укрытия и стрелял по самолетам, которые нас бомбили, из автомата. Мне кричат оттуда: Санек, ты чего, с ума сошел, прячься, беги! А я стреляю и думаю: а вдруг собью! Все врассыпную – а я по самолетам стреляю.

– Как Вы возвращались назад, в СССР?

– Очень интересно. Во-первых, мне, как и моим товарищам, нужно было заканчивать учебу. Я шесть лет провел в ВИИЯ, и только около трех я непосредственно учился, все остальное время мотался по командировкам. И естественно, когда зашел разговор, оставлять нас в Луанде или отзывать назад, в СССР, кто-то из нашего начальства вмешался: а когда они учебу заканчивать будут? Скоро бороды у всех вырастут, а они все еще курсанты! Экзамены после очередной командировки сдавали экстерном. Естественно, были пробелы. То есть, в разговорном языке проблем у меня не было, помогала практика. Плюс – учился-то я хорошо, все быстро схватывал. Ну, грамматика там-сям шалила, конечно, приходилось потом догонять. И вот, сказали наверху, видно, что-то вроде «хватит их гонять, пусть они доучатся, получат дипломы, а потом посылайте их, куда хотите». Так нам и постановили – чтобы весной 1976 года мы вернулись в Москву, чтобы нас выпустить, и все. И уже определили, куда нам ехать дальше.

Мы вернулись – в апреле. Быстренько стали готовиться, потом сдавали экзамены выпускные, а уже в августе я уехал в другую страну.

А еще у меня был один отпуск, в Анголе, точнее, должен был быть. Можно сказать, мистический. До этого, со всеми командировками, я не был в отпуске года три, наверное. И мне сказали: собирайся быстро в отпуск, через два часа самолет. Я подпрыгнул: как так, я же собраться должен! А мне: через два часа, хочешь – полетишь, не хочешь – пока. Я побежал собираться, но все равно, мне нужно было ехать с базы, а жил я уже не на базе в Луанде, а в другом месте, дальше, и пока собирался – опоздал на самолет. Так сожалел! Буквально вбежал на взлетную полосу, и увидел, как самолет отрывается от земли. А у него еще где-то, на каких-то островах, должна была быть посадка, чтобы забрать наших людей – и во время этой посадки этот самолет разбился! Там летели еще четыре наших специалиста, и вот они все погибли. Что меня спасло? Не знаю. Поэтому я сначала сожалел, что не полетел, – а потом перекрестился.

А когда командировка закончилась, нас тоже очень быстро оттуда отправили на каком-то рейсе. Сказали – всё, хватит, хоть вы и хорошо там работаете, только надо ведь и вуз оканчивать, наконец!

– С арабским языком впоследствии доводилось работать?

– Именно работать – нет. Работал я только с португальским. Сначала по командировкам, а потом пришел в родной ВИИЯ преподавать португальский язык. Многие мои ученики позже служили в Анголе, в Мозамбике, в 1980-е годы. То есть, несмотря на то, что изначально я поступал на восточный факультет, с арабским потом жизнь практически связана не была. С делегациями, конечно, работать иногда доводилось, но вот в страны арабские я уже не ездил.

– Но разговаривать на арабском языке Вы можете?

– Ну, вот, два года назад в Тунис ездил, разговаривал там по-арабски, арабы на меня очень удивленно смотрели (смеется)] Конечно, разговорный у меня ослабел, я ведь его не поддерживал. Но в Тунисе быстро все вспомнил: вот что значит попасть в языковую среду. Несколько клиентов у меня, по новой моей работе, были арабами, и хотя они сносно говорят по-русски, мы с ними общались на арабском языке.

– Насколько нам известно, ни в военных билетах, ни в личных делах не отмечалось, что наши военнослужащие были «в горячей точке», принимали участие в боевых действиях, в Анголе, в Сирии, в Египте, других странах. Потом это вызывало проблемы, кто-то только через двадцать лет стал считаться участником боевых действий, кто-то не считается им до сих пор. У Вас были проблемы такого характера?

– Естественно, проблемы были. Совершенно верно, в 1970-е годы нас всюду отправляли инкогнито. Более того, когда мы оттуда возвращались, нам категорически запрещали рассказывать, откуда мы вернулись и что мы там делали. У нас была легенда, что мы – гражданские специалисты. Даже когда уже после Анголы я поехал служить на Кабо-Верде, я выступал в роли корабельного инженера, если не ошибаюсь. Плюс, если мы там работали в войсках – в Сирии, как я рассказывал раньше, я работал в 13-й бригаде бронетанковой, – мы обязательно должны были ходить в форме местной армии, то есть в сирийской, в ангольской, еще в какой. Упаси бог было иметь при себе какие-то документы, которые удостоверяли бы нашу личность, рассказывать, откуда мы. Паспорта наши оставались в «десятке». Или в посольстве, в сейфах за семью замками, что называется. Летали мы туда, на места назначения, спецрейсами.

Кроме того, вопросы вызывал наш статус. В Генштабе, конечно, писали, что мы едем на выполнение «правительственного боевого задания», в каких-то документах, но огласки широкой это, естественно, не получало. И когда пришло время платить по счетам – то есть, по нашим счетам, а деньги-то платить нужно было боевые! – то тут же все наши чиновники, и в Генштабе, и в прочих местах, стали пытаться делать так, чтобы эти деньги нам как-нибудь не заплатить.

Но им не повезло: они напали на ушлых ребят! Наша команда – переводчики – мы очень хватко взялись за это дело, за защиту своих прав, что называется, мы пошли по инстанциям. Потом возникли проблемы с выдачей удостоверений участника войны. Это была огромная проблема! В начале девяностых мы бились за это просто не на жизнь, а на смерть.

Нам тогда пытались говорить: а где, мол, записано, что вы участники боевых действий? Мы отвечали: ищите в Генштабе, там есть все отчеты! И только после наших настоятельных визитов туда – а мы всюду ходили, на приемы ко всем вышестоящим, – подняли документы, нашли наши отчеты, и пришлось признать: да, они действительно были участниками боевых действий. И уже после этого нас приравняли к ветеранам Великой Отечественной войны, выдали нам удостоверения участников боевых действий. Но битва эта была очень долгой.

– То есть, писать запросы было бесполезно, нужно было самим идти и требовать?

– Ну, на письменные запросы они могли прислать, что сведений не найдено. Нужно было самим идти, требовать, чтобы поднимали документы, и доказывать. Считать буквально по дням, когда мы уезжали на фронт, что там происходило, где и какие были боевые действия. Отчеты-то все писали, а писал их кто? Конечно, переводчики, советники их только читали и подписывали! Кто выезжал на фронт, кто общался с местными? Тот, кто знал язык. Мы и писали отчеты. Это и помогло нам потом доказать наше участие в войнах – мы знали, что нам нужно искать, потому что мы сами это писали. Конечно, на этих отчетах стоял гриф «секретно», но, тем не менее, они все сохранились.

– Вопрос, который уже начал подниматься и в кино[135], и в печати: как складывались отношения между советниками и переводчиками?

– Отношения действительно не всегда были хорошими. Большинство советников во многом завидовали переводчикам. Мол, такие ушлые, такие молодые, а уже так далеко забрались! Между переводчиками и советниками, особенно высокого ранга, командным составом нашего контингента – я не беру специалистов по вооружениям, которые зачастую были такие же молодые ребята, как и мы – была непримиримая вражда. К сожалению, многие из советников просто ненавидели переводчиков. Все-таки интеллектуально мы были более образованы, мы знали язык страны, в которой находились, мы знали реалии этой страны. И волей-неволей учили полковников, будучи сами только лейтенантами, как общаться с местными, какие особенности у этого народа, какие особенности языка, как нужно с местными гражданами разговаривать, что нужно говорить, чтобы не обидеть, не спровоцировать конфликт. Да и речь наша даже по-русски была более правильной, чем у многих советников – ведь это были обычные майоры, подполковники, полковники, из войск, где язык довольно специфический.

– А Вам встречались советники, у которых было желание изучить язык страны, в которой они служили?

– К сожалению, мне встречались только такие советники, у которых было одно желание – командовать: я начальник – ты дурак. Поэтому между нами были такие негласные вражеские отношения, по-настоящему вражеские. Хотя они без нас, естественно, обойтись не могли, мы были их правой рукой. И получалась интересная картина: с одной стороны, «хабиры» пытались наладить с нами отношения, а с другой стороны – пытались нами командовать. Чего мы, естественно, не принимали. Мы, естественно, уважали их звания, погоны – это армия, там иначе не бывает, – однако мы требовали к себе равнозначного отношения.

Это можно проиллюстрировать таким примером. Приглашают советскую делегацию на обед к подсоветной стороне. Обязанность старшего группы – сказать в какой-то момент: «Давайте мы помолчим, и пусть переводчик поест». Если он такого не скажет – переводчик потом обязательно так или иначе ему отомстит. И это было абсолютно справедливо. Я же не могу работать на износ, когда они там едят и пьют в свое удовольствие! То есть мы – переводчики – требовали к себе уважительного отношения.

Хотя советников наших ведь тоже инструктировали, как с нами работать. И если контакта не было между советником и переводчиком – начиналась непримиримая война. В которой, справедливости ради, как правило, моральную победу одерживали мы – переводчики.

Конечно, не все советники были такими. Случались и грамотные люди, которые хорошо работали с нами, переводчиками. А то и сами старались изучить язык, и могли через достаточно короткий срок очень хорошо общаться с подсоветными; сыпали, что называется, глаголами, и их все понимали, коммуникабельные очень люди. И даже «дурных» советников потом воспитывали «умные» советники, которые понимали, что без нас им все равно никуда.

У меня, например, в Сирии был очень хороший товарищ – советник, который мог мне сказать: Сань, ты иди, отдохни, я с ними сам поработаю. Он слов сто знал, и ему этого было достаточно, чтобы его понимали. К сожалению, такое было не повсеместно.

– А расскажите немного об отношении подсоветной стороны к нашим специалистам, тем, кто знал язык, и к тем, кто языком не владел.

– Подсоветная сторона лучше относилась к нам – переводчикам. Это очевидно: мы знали язык, мы знали, как с ними общаться, тонкости подхода к этому народу, традиции, обычаи. Конечно, они к нам благоволили, могли даже первыми поздороваться не с советниками, а с переводчиками, что советников, конечно, выводило из себя: «Что это он к тебе так хорошо относится?» Советникам многим, к сожалению, даже в голову не приходило, почему он ко мне хорошо относится. Да потому что я умею с ним общаться, знаю, о чем с ним разговаривать! Для местных ведь было «по барабану», у кого какое звание: это Африка, в Африке ценится хорошее отношение, а потом уже все регалии, вместе взятые. Если у тебя не заладился контакт, то не важно, кто ты по рангу, на твой ранг уже никто внимания не обратит. А вот на эмоциях, особенно на подсознательных эмоциях, в Африке можно сделать большие дела. Чего не понимала – и часто не понимает и теперь – наша официальная сторона.

Проблемой наших советников было проведение примитивной параллели между советскими военнослужащими, которые находились у них в подчинении в СССР, и их ангольскими подсоветными. Доходило до смешного: почему меня в Союзе все понимают, а эти не понимают? И с таким искренним удивлением это вопрошалось.

– От очень многих ветеранов, прошедших Анголу, доводилось слышать такие слова: «Ангола навсегда осталась в моем сердце, в моей судьбе, это часть моей жизни, это самое яркое воспоминание». Какие у Вас остались воспоминания об этом периоде жизни?

– Я прекрасно понимаю, почему и Ангола, и Афганистан – они постоянно находятся в душе каждого, кто там побывал, служил там. Если рассуждать с точки зрения астрологии – и Ангола, и Афганистан находятся под знаком Скорпиона. Скорпион – это знак, затрагивающий глубины человеческого подсознания. И естественно, что туда возвращаешься и во сне, и наяву, и хочется опять туда вернуться, и опять пережить те незабываемые минуты, дни пребывания там. Та же Сирия – она под другим знаком.

– Несколько слов, если можно, о Вашей жизни после Анголы, после увольнения из Вооруженных Сил. Ведь Вы кардинально изменили род деятельности, профессионально занимаетесь астрологией, имеете крупный авторитет.

– Когда я вернулся из очередной командировки заграничной, у меня начались философские искания: как устроена жизнь, что к чему, почему происходит так, а не иначе.

Стал пытаться разгадать, что такое вещий сон: ведь они мне самому снились. Приведу маленький пример. Когда я учился в восьмом классе, мне приснилось, что я сижу в гримуборной перед трюмо, на трюмо две гнущиеся лампочки, чтобы можно было гримироваться, а я сижу голый, натягиваю на тело трико черное – а оно постиранное, туго налазит А я еще в таком возбужденном состоянии, потому что тороплюсь, должен выйти на сцену. И уже надел парик с длинными черными волосами. Я тогда проснулся, рассказал маме этот сон, он произвел на меня неизгладимое впечатление, настолько я его хорошо запомнил. А мама мне говорит: так это же тебе приснилась театральная уборная! Мама была театралкой заядлой. Как будто я там побывал во сне. Проходит два года: я окончил школу и поступил в театральное училище – я успел еще там поучиться перед армией, там и группу собрал – и меня приняли в театр Маяковского. Я должен был играть маски в трагедии Софокла «Медея». А сюжет там страшный – там Медея убивает своих детей. И я должен бежать в маске, в черном трико и в длинном черном парике. Я опаздывал однажды на спектакль, и помню, как вбегаю в гримерную свою… Три года прошло после того сна! И тут я вспоминаю, и уже забыл, что мне надо на сцену, хватаю свою записную книжку, в которую я тремя годами ранее записал тот сон. То есть мой сон через три года реализовался вплоть до ощущений.

После этого я стал задумываться, как же так могло быть, почему я увидел кусочек своей жизни в ощущениях. Значит, может быть так, что эта жизнь записана на какой-то дискетке, которая проигрывается, и мы временами, видя вещий сон, выхватываем кусочки из этого диска? Когда я пришел к астрологии, оказалось, что так оно и есть. Круг – натальная карта – это и есть тот самый диск, на котором записана судьба человека.

В конце 1980-х годов ВИИЯ, в котором я преподавал, послал меня на психологический факультет МГУ, учиться, даже частично освободили от преподавательской нагрузки. Я окончил ускоренный курс – два года, для преподавателей. Разбирался в двух самых главных проблемах психологии – мотивации и воле. Мотивация: что нужно человеку, чтобы принять то или иное решение? Воля: откуда берется энергия на реализацию этого решения? В психологии написаны тысячи трудов. У нас был самый сильный социальный психолог в то время, в конце 1980-х годов – Иванников[136], он написал пять тысяч книг, или около того, по этой тематике. А когда я писал дипломную работу – а тогда я уже начал всерьез заниматься астрологией – я написал, что знаю, откуда приходит мотивация и откуда воля. Он у меня так и спросил: вы наглый или кто? Или вы аферист? Я ему ответил, что и тот, и другой, наверное, и третий. Он мне: я написал пять тысяч книг, и я сам не знаю – хотя я это только вам говорю – откуда приходит мотивация и откуда берется воля для реализации этой мотивации. А я ему: а я знаю все это. Потому что когда я начал заниматься астрологией, я понял, что здесь я найду ответы на все вопросы. И спрашиваю его: хотите, я вам рассчитаю, когда у вас появится мотивация купить машину? Он на меня посмотрел тогда, как неизвестно на что. Он – академик, а я кто? Мы с ним долго на эту тему разговаривали, в итоге он мне разрешил оставить эту дипломную работу, но только в виде исключения. Потому что я говорил настолько убедительно, что мне нельзя было не поверить. Мы с ним разошлись полюбовно, что называется.

Я понял, что такое мотивация и воля, и на этом, собственно, и зиждется моя работа последние двадцать пять лет. Если бы я увидел, что чего-то где-то не соображаю, я бы давно ушел бы из астрологии. Потому что проблем с работой все равно бы не было. Меня ведь куда только ни приглашали, что только ни возглавлять: банки, предприятия, работать помощником губернатора. Куда только не звали меня мои бывшие ученики, даже в Госдуму. Однако с каждым годом я убеждаюсь, что лучше этой науки – астрологии – я пока ничего не встретил. Это дает мне возможность быть уверенным в той или иной ситуации и помогать многим людям. Помогать им изменять жизнь, чтобы она пошла по нормальному руслу.

Так что жизнь у меня делится на три периода: актерская, потом военная – переводческая и преподавательская. Это мирская жизнь. А потом, последние двадцать лет – это уже не мирская жизнь. Потому что эта женщина – астрология – она требует к себе особого внимания.