Умбра сидит на бортике фонтана. Щурится, глядя на струи воды; на щеке остаются брызги. Правый рукав насквозь мокрый.

– Ну что, сказка или песня? – Подруга шелестит камешками, готовая раскинуть кодолы по первой просьбе. Шутки ради, конечно. Все предсказания Эула сочиняет на ходу. Язык у неё подвешен так же хорошо, как у Карпа, а фантазии и того больше. Среди девочек «Бирюзовой лилии» она неприкасаемая из-за своего уродства. Но по правде – у неё красивые глаза. Умбра знает. Она любит смотреть в молочно-белые радужки. Любит осторожно касаться щеки: старые шрамы не болят. Эула говорит, ей просто щекотно.

– Давай сказку. Про городской совет и нутряков. Что будет дальше? После Латунки?

Подруга кривит рот.

– Не могла чего повеселее придумать?.. Ну ладно. Будет тебе сказка про белого бычка, которого закололи к празднику Жнивья. В его собственном доме, говорят, между полуночью и первым набатом. Нашли судью Гэлина в луже собственной крови. Без сердца. Думают, что орудовал знающий. Хирург. Не просто грабитель – из кабинета ничего не пропало, – а приезжий врач. Тот самый, – она понижает голос до шёпота.

Умбра ёжится, отодвигаясь на край. Неугомонные капли бегут по плечу. Можно бы уйти, но эта площадь и фонтан принадлежат Эуле. На другое место она не согласится.

Да и заняты другие.

Во Внутреннем Кольце свои законы. Местные банды считают себя лучше внешников. Чище, правильнее. Они другим не ровня, и всё потому что родились ближе к Рассветным башням и Уделу Боли.

Пережиток прошлого.

– Вот как, значит. Тот самый, – повторяет Умбра.

Чужак, чьего имени никто во Внешнем круге не знает, и все кличут просто – Враг.

Тот, что закрыл Латунный квартал, отрезав сотню домов от остального города, как затронутый плесенью ломоть от пирога. По его совету подписали приказ, и теперь намалёванное белой краской слово «Карантин» украшает ворота. Под ним – навесной замок и крепкие цепи.

Если гниль затронула хлеб – рано или поздно сожрёт целиком. Умбре приходилось есть всякое: чёрствое, горелое, превращённое в сухарь. Но гнилое – никогда, это через себя переступить. Корку можно срезать или отковырять ногтем, но если грибок добрался до мякиша…

Латунный квартал был южной коркой Клифа.

Мост над каналом поднят: никто не попадёт внутрь.

И не выйдет.

Не увидится с родными.

И завод закрыт. Коробки с провизией оставляют за створками, но этого мало, на всех не хватает. Совет латунников уже похоронил: зачем тратить то, что пригодится живым? А что происходит по ту сторону – им неважно. Крики доносятся, но чаще – тишина. И дым вьётся, улетая к небу – чёрный, с седыми перьями, – пока костры не догорят. Заражённых жгут, как день понятно. Хорошо, если не заживо. От страха люди теряют рассудок, а миножья хворь, по слухам, отбирает остатки разума, превращая людей в бессловесных. Хуже зверья.

Доволен Враг? Кто знает. Быть может, изобретёт новые меры, если не окажется за решёткой. Да и кто судить будет?..

– Спроси у них, – говорит Умбра, кивая на камешки, – поймают ли.

Гиен по улицам шастает много. Для кого-то они синие мундиры, для других – просто жандармы, а для Верёвочного братства так.

«Рыщут-рыщут, падаль ищут…»

Детский стишок был придуман задолго до них: от кого впервые услышала, Умбра не помнит, но строчки въелись накрепко, как те чернила с кислотой в доски дверей.

«…а найдут – тебе конец».

Эула качает головой.

– Дался он тебе! Лучше на Ската раскинем, а? Как раньше. – Слепой глаз подмигивает, но Умбра ловит её за руку.

– Не надо.

– Почему не пришла в новом платье похвастаться? Когда, если не сегодня?.. Или поссорились?

Нет. Не ссорились. Он ждёт её у Восьмого моста. Вернее, будет ждать – как условились, через два часа после полудня. У Ската свои дела во Внешнем, он отказался идти за ней внутрь. Оно и понятно: поживиться нечем. Ярмарка осеннего урожая в Клифе всегда проходила скромно, не с таким размахом, как в Ядре или на континенте. Здесь не сеяли. На острове Ржавых Цепей была дурная земля, каменистая, да и места для полей не хватало – только если болота осушить, но за это никто не брался. Камень и металл – на них делалась ставка.

В начале осени обычно приходили гружёные до отказа балкеры – и уходили, прощаясь с портом утробными гудками. Острова доминиона – бывшие имперские колонии – заботились друг о друге, налаживая торговлю.

А сейчас…

Какая торговля, когда все боятся заразы? Не нужно обладать даром, чтобы предсказать: порт закроют следом, придётся обходиться тем, что есть. Истинные знают, хватит ли им запасов до зимы, если болезнь не утихнет, не остановится на Латунке.

Официально среди нутряков заболевших нет. Со внешниками сложнее: там строгий учёт вести невозможно, слишком много пиявок – попрошаек и бродяг. Как считать, если не по домам?

Люди растеряны. Страх снуёт по улицам, укутанный в саван, – ищет, кого обнять и за собой увести. В честь праздника мосты опущены, но радости нет. Ни внутри, ни снаружи. Торговцы закрывают лавки, гиены вынюхивают, на площадях нет привычных постановок: лицедеи и те притихли. За внешним спокойствием – осенней праздностью Клифа – прячется медленно растущий хаос.

– Будет ещё повод, – отвечает она после недолгого молчания, глядя в просвет бокового переулка. Площадь почти пуста, редкие прохожие спешат по делам, ускоряя шаг. Только на углу, у ратуши, царит оживление. Какой-то деятельный мон собирает подписи и призывает народ выступить за свои права – бороться с несправедливостью. Угнетённые поддакивают, жалуясь на высокие налоги и отсутствие лекарств. Пожили бы они снаружи… посмотрели, каково там.

Праздник Жнивья – один из немногих дней в году, когда мосты опущены – все двенадцать разом, а не по очереди, – и жители могут беспрепятственно ходить из одной части города в другую. Нутряки, понятное дело, наружу не стремятся, разве что лихие ребята в поиске новых впечатлений, а для внешников это редкий шанс. И оттого ценный.

Раньше братья получали неплохую добычу на ярмарках: выручки хватало на месяц, а то и два. Продажей и обменом ведал Скат: у него были связи среди угрей. Это единственное, чем он не хотел делиться с ней. Не пускал, и Умбра понимала. Знала его лучше остальных. Чувствовала тем, что под кожей – глубже рёбер и волокон мышц. Поэтому обмен подарками вышел забавный. Зря говорят, будто мальчишки не угадывают с размерами. Он угадал. Точнее не придумать.

Умбра жалеет, что не может прикоснуться к тёмно-зелёной ткани, тёплой на ощупь. Платье осталось висеть в Крепости: изумрудного оттенка, с кружевным воротником и блестящими пуговицами. В зелени бархата она казалась себе чужой – слишком красивой для беглой «лилии», рождённой в Медном квартале. Слишком яркой для города, одетого в траур.

Она ничего не сказала ему тогда. Поблагодарила и дала серьгу в ответ – из чистой меди. На удачу.

☽ ⚓ ☾

– Удача на твоей стороне, девочка.

Дядя вёл её по мощёным внутренним улицам, и Невена глазела по сторонам. Вот высокое крыльцо, на которое можно забраться и спрыгнуть с другой стороны; вот огоньки мигают над вывеской – что за волшебство? Дальше – площадь и фонтан: струи-струны поют на ветру. Внутри тоже всё пело, но тревожно.

Ей приходилось бежать, чтобы поспеть за широким дядиным шагом.

– Шевелись, девочка, я уже договорился. Митресс ждать не будет.

Он не звал её по имени. Только безликим словом «девочка». Она не звала его дядей. Только «да, мон» или «нет, мон». Правда, за «нет» можно было получить по губам. Лучше соглашаться и делать всё вовремя. Не показывать, какая она глупая, ленивая неумеха. «Вся в сестрицу».

Невена знала о матери мало: та была воровкой, попалась жандармам и не вышла из тюрьмы – умерла от чахотки. Видимо, по наследству дядя передал ей «титул» чахоточной. Просто так. За бледную кожу и выступающие под ней острые кости. Позвонки, рёбра, ключицы и вечно кровоточащие костяшки – от стирки в ледяной воде не спасало топлёное масло. Она всегда была курносой, с волосами цвета медной проволоки, ни на что не годной «девочкой».

Почти ни на что.

Они остановились у «Бирюзовой лилии». Невена крутила головой, замечая косой проулок за спиной. Порскнуть бы туда, как мышь, подумала она, когда на пороге показалась женщина: ещё не старая, лет сорока, с белёным лицом и ярко-алыми губами; её пепельные волосы были собраны в высокую причёску, а платье приспущено, открывая покатые плечи. Под носом сидела не то большая родинка, не то бородавка. Растянув рот в улыбке, хищной, как у пираньи, женщина, названная митресс, шагнула навстречу.

– Ну, кого привёл, Мэб? Дай-ка поглядеть…

Цепкие пальцы впились в подбородок. Невена дёрнула головой. Митресс рассмеялась.

– С норовом девочка!

– Она понятливая. Если объяснить как надо.

– А как надо? – женщина цокнула языком. – Ты её голодом, что ли, морил? Как щепка худая.

– Берёшь или нет?

– Беру. Подавись своими холами. – Зазвенели монеты в кошельке. Невена смотрела на горстку денег и не верила.

Это ей цена? Столько она стоит?

И впрямь глупая. Она сорвалась с места и… не успела свернуть в проулок. Дядька поймал за ухо – за медную серёжку, доставшуюся от матери, всё, что было у Невены своего. От резкой боли из горла вырвался крик.

– Далеко собралась?

Он встряхнул её, как куклу. Мочка порвалась, и серьга с тихим звяком упала на камень. По дядькиным пальцам потекла кровь.

– Будешь ещё пытаться? Будешь?!

– Нет, мон!

Сжав тонкое запястье, он толкнул её через порог. Из-за слёз Невена не увидела ступенек и споткнулась. Митресс что-то говорила, но из-за шума в голове сложно было разобрать. Следом пришли другие голоса – женские, громкие, сочувствующие. Чьи-то руки коснулись спины, волос, кто-то протянул мокрую марлю – она тоже стала красной.

Медная серьга останется лежать на булыжнике: вдруг её кто-то подымет. Вторая – сохранится у Невены как память. Ухо скоро зарастёт, и Эула проколет его снова. А после – Невена сбежит.

Встретит Ската у моста.

И станет Умброй.

☽ ⚓ ☾

Под мостом было сыро и пахло плесенью. Канал в этом месте обмелел, остались только лужи с островками грязи; наброшенные поверх доски жаловались на судьбу, скрипели под подошвами.

Доски скрипучие – Невена невезучая.

Сбежать-то сбежала, а дальше что? Как в сказке: «Налево пойдёшь – беду найдёшь, справа заплутаешь – себя потеряешь, а если прямо…»

Нога провалилась по щиколотку. Вот щучья жижа!.. Лилась внутрь башмака – холодная, до костей пробирала. Невена попрыгала на левой пятке, пытаясь вытряхнуть. Обшарила взглядом тесное пространство подмостовья. От пиявих ночёвок осталось кое-какое тряпьё, кипа гнилых газет, подмокшая и превратившаяся в клей: должно быть, ими кормили костёр, но затея изначально гиблая. Дым привлекал гиен, да и в сырости огонь не приживался.

Справившись с башмаком, она присела на корточки: внимание привлёк ящичек, относительно сухой, сделанный из пластика – редкий материал, даже странно, что он здесь оказался. Уж если чему беглянка научилась в «Лилии», так это обращаться со шпильками: замок поддался с третьего раза, под крышкой обнаружился листок пожелтевшей бумаги, сложенной вчетверо.

«VIII мост, после заката.

Всё, о чём договаривались, и плата твоя.

Верёвочное Братство держит слово.

Пароль – се аху.

С.»

Отступив назад, Невена обхватила себя за плечи. Зубы отбивали чёткий ритм. Пока бежала, было жарко. Горячее дыхание и азарт согревали грудь, заставляя кровь стучать в висках, а сердце биться быстрее, теперь же… Она замёрзнет, если не найдёт ночлег. Обвалившаяся за годы лестница, ведущая под Девятый мост, – временный приют. Она думала, что ребята митресс Чиэры – близнецы Фрадд и Фридд, охрана в «Лилии» – не найдут её здесь.

А завтра про Одноухую забудут. Невелика была цена, заплаченная Мэбу, невелика и потеря. Она не знала, о чём говорилось в записке, но… почему бы не рискнуть и выяснить? Судьбе Невена доверяла, хоть здравый смысл твердил: что, если во второй раз удача не улыбнётся? Что, если снова угодит в переплёт? А с другой стороны… какой у беглянки выбор? Только глупая надежда. Доживёт до завтра –  будет думать.

Сейчас над мостом темнело: ночи в Клифе были куда опаснее дней.

☽ ⚓ ☾

Умбра понимает: другого повода может не случиться. Но всё равно бережёт подарок. Не носит. Думает, что, если наденет, обязательно запачкает, порвёт, испортит – тогда оно перестанет быть таким красивым, волшебство разрушится.

Зато серьга поблёскивает в ухе Ската, напоминает ей: она свободна. Верёвочное братство, как и новое имя – её собственный выбор.

Судьба.

Она всё время забывает тамерийское слово, которое знает Скат. Ка-сеф. Со-бытие. Существование вместе.

Шестеро братьев. Одна сестра.

И одна Крепость с её гулкими больничными коридорами. Веточка таволги на двери, сушёная огница под подушкой – от скованных, что ходят по ночам: с ней не спят, как с Ёршиком – и на том спасибо.

Её семья там, но Эула – единственная, кто связывает её с Внутренним кольцом. Единственная сестра, для которой она не Умбра – Невена. До тех пор, пока мосты опущены, она будет приходить сюда и сидеть под холодными брызгами фонтана.

Держаться корнями.

– Я тебе карту принесла, – говорит Эула. – Раз песню камней не хочешь слушать, на вот… Каллима передала.

Ещё одна бывшая лилия. Не сбежавшая – выкупившая себя у хозяйки. Каллима была полукровкой, наполовину та-мери. С тёмной кожей и ясно-серыми глазами. Красивая – кого не спроси, все одинаково ответят. Самая красивая из тех, кого знает Умбра. А ещё – умеющая видеть «нити». По её словам, всё на свете сплетено друг с другом: вещи, люди и места… Там, где завязываются узлы, происходят события – хорошие или плохие, как повезёт. Вернее, это белые люди – люди земли – верят в удачу, а та-мери – «люди моря» – в предназначение. Всё предначертано: узор нитей известен заранее – тем, кто читает скрытые знаки. А тех, кто посмеет разрубить узел или завязать лишний – против судьбы пойти – ждёт наказание.

Кан-га, говорила Каллима. Проклятие. Дословно «после смерти».

Тогда Умбра впервые задумалась, что вера кочевых племён не так далека от Истинной, как все думают. Быть может, скованные – как раз те, кто при жизни поспорил с судьбой. Вот и бродят до сих пор, не могут обрести покой…

Она опускает взгляд на карту – широкую, размером с ладонь, гораздо больше игральной. На рубашке – цветочный узор, сплетение зелёных листьев и чёрных нитей. В напоминание: «всё связано».

На картинке изображён Чумной. Человеческая фигура в лохмотьях – не то мужчина, не то женщина, лица не видно под слоем бинтов. Бредёт по мощёной дороге, вытянув руки, словно желая кого-то обнять.

– И что она сказала?

Умбра отводит взгляд от страшного предсказания и смотрит в белёсые глаза подруги.

– Чтобы ты не боялась. Она должна была передать. Предупредить. Расклад не стоит трактовать прямо, за ним всегда стоит несколько смыслов… – Эула хмурит лоб, припоминая. – Сказала, что это не обязательно болезнь. Может означать помощь – тебе или от тебя, и… очищение.

– «Через боль мы становимся лучше»? – Умбра цитирует Увраж Истины, главную святыню верующих, написанную – вернее, зарисованную – слепым Эдоаром три сотни лет назад. Оригинал книги находится в Рилке, имперской столице, а в Уделах Боли по всему доминиону хранятся её копии.

Философия проста: без боли невозможно прозрение. Она и только она служит причиной перемен – движения к свету. «В боли мы рождаемся и в боли умираем. Она сопровождает нас на протяжении жизни, напоминая о том, что тело временно, а душа вечна. Смерть невозможно победить, но можно преодолеть…»

Бояться боли – как бояться доброй матери, которая желает тебе только лучшего. Так считают рассветные братья – монахи, проводящие службы в Уделах.

Красивые слова. Но всё не так. Умбра видела, что боль делает с людьми: в ней нет ничего возвышенного или возвышающего. Она превращает человека в безумца и опускает до состояния зверя. Когда тебе больно, ты легко причиняешь боль другим и пойдёшь на что угодно, лишь бы эту боль прекратить.

А не бояться – всё равно что не дышать. Страха не бывает у дураков и фанатиков. Такие тоже есть: отдельные секты и течения, для последователей которых причинение боли – себе или другим, самыми разными способами – превращается в ритуал. Умбру всякий раз передёргивает от одной только мысли…

Эула дотрагивается до руки. У неё всегда прохладные ладошки.

– Зайди к ней. Ты знаешь, где искать.

Умбра кивает. Каллима держит лавку на Хребте – в дальнем конце улицы, у тупика. Сама она ни словом не обмолвилась о покровителе, дав понять, что тема эта запретная, но лилии болтали, что судья Гэлин приходил к полукровке. Быть может, женские чары взяли своё, а может, и предсказания, но денег у Каллимы – чайки не клюют. Клиентов много, а ведь она не только карты раскладывает: ещё торгует амулетами, настойками, на крови ворожит и боль заговаривает, за что у верующих получила прозвище – Ересница. А на языке та-мери – «видящая нити». Те-ваку.

– Сейчас иди. Мы с камешками тебе не помощники.

Умбра расправляет подол старого платья. Опускает в карман Чумного и достаёт десять холов.

– Спасибо за сказку, мона Эулалия.

– Ты что? – Она выходит из роли слепой, отталкивая руку. – Если с друзей начну брать, кем стану?

– А если вернёшься в «Лилию» без выручки? Кем тогда станешь?

– Дурой битой.

– То-то и оно. Желающих нынче не много, пришлых нет совсем.

– Думаешь, нас закроют? С голоду помрём. Народу вон не до праздника…

Они оглядываются на толпу протестующих. К ратуше уже спешат гиены. Сначала повяжут – разбираться будут потом.

– Думаю, пора уходить.

– Зима скоро. – Эула сжимает её пальцы на прощание. Две осинки на ветру.

– Выживем.

– Береги своих.

Умбра кивает.

– Девочкам привет.

Не всем, конечно. Дале, Мирке, Шанку – тем, кто относился к Невене по-доброму. Одноухая не забывает и не жалеет для них слов.

Гремит доска с кодолами. Эула сворачивает в проулок; Умбра оглядывается, провожая взглядом тёмные кудряшки. Улыбается вслед младшей Осинке.

☽ ⚓ ☾

Ей было тринадцать. Эуле – десять.

– Не спишь?

Как-то ночью она пришла, устроилась под боком и протянула карту. Невена с трудом разлепила глаза.

– Это что?

– Каллима дала. Говорит, мы с тобой связаны, как эти раку.

– Кто?

– Деревья. Для та-мери они священные.

Невена потёрла глаза. Вздохнула, поняв, что дело срочное и доспать ей не дадут. А жаль. Снилось что-то интересное – про маяк и зажжённые огни на берегу. Клиф там выглядел иначе – нарядный, светлый, как в сказке…

– Это же осины!

На картинке и впрямь были изображены два дерева со светлой крой и резными листочками, опавшими по осени. Над землёй – понурые стволы, зато ниже, в чёрной плодородной почве, их корни сплетались, превращаясь в руки – древесные ладони переплетали пальцы и крепко держались друг за друга.

– Красиво, – прошептала Невена. – Она тебе подарила?

– Не насовсем, только тебе показать, – кудряшки Эулы щекотали шею, – надо вернуть. Колода должна быть целой.

– Иди тогда, возвращай.

– Можно я тут останусь? А завтра отдам.

– Можно.

– Ты не забудешь? – тихо.

– Нет.

– Спокойной ночи.

– Угум, – неразборчиво-сонное согласие. Невена поправила одеяло так, чтобы хватило обеим, и повернулась на бок. Спина к спине.

Две маленькие раку. Единые в корнях и единые в сердце.

☽ ⚓ ☾

Над распахнутой дверью поёт колокольчик.

Умбра спешит войти: на улицах неспокойно. Всего несколько минут понадобилось ей, чтобы добраться до Хребта – верхней улицы, от которой узлами позвонков расходятся улочки поменьше, – и за это время ей попалось два патруля, одна уличная шайка, десяток надписей на стенах и один костёр, сложенный из дверных створок. На каждой намалёван круг, перечёркнутый наискось. Потёки белой краски ещё свежие: от встречи с огнём воняют так, что приходится зажимать нос ладонью и ускорять шаг.

«Всем сохранять спокойствие и оставаться дома».

«Приказ городского совета будет объявлен после шестого набата».

Жандармы не успевают расклеивать объявления. К ним присоединяются почтальоны и торговцы газетами.

Суета течёт по улицам, подхватывает Умбру, как кораблик из ореховой скорлупы, и увлекает за собой.

– По какому праву? Это что за художества?!

– Мон, сохраняйте спокойствие.

– Дверь мне кто закрасит? Где ваши доктора хвалёные?

– Вы и ваша семья соблюдаете карантин до появления… дальнейших… распоряжений! – Державшийся на расстоянии жандарм вынужден применить силу, защищаясь от атаки горожан. Что стало с ним дальше, Умбра не увидела – она перешла на бег, минуя квартал, помеченный кругами.

Пару раз её окликали – с порогов ли, из окон, – но она не оборачивалась. Жалела, что не отправилась сразу к мосту – на встречу со Скатом.

Дым растекался между домов, заползая в трещины и арки: дома в районе Хребта были старые, из красного кирпича, лепились друг к другу тесно: ни за что не угадаешь, в каком из тесных дворов поджидает тупик.

Поворот, следом ещё один… В груди тоже разгорается костёр. Вот вам и праздник Жнивья – получайте.

На синих мундирах – марлевые повязки, явно сделанные наспех. В руках у гиен – уже не дубинки, а ружья. Протестующих с площади разогнали, а что толку? Люди в панике – как крысы. А в гневе – разъярённые быки. Соберутся снова, на сей раз в другом месте. За решётку всех не бросишь, кто-то да останется – продолжит дело.

За спиной будто стучат барабаны. Голоса Клифа сливаются в протяжный гул, и Умбра закрывает дверь, отсекая их словно ножом.

В лавке Каллимы царит полумрак. Пахнет смолой: сладковатый, древесный аромат пробирается в ноздри. Дым, идущий от палочек, ничуть не похож на тот, что снаружи – тяжёлый, горький, удушающий. Нет, здесь плещется пряный дурман, готовый утянуть за собой на границу реальности и сна. Это особое состояние Каллима называет мэй-мао-маху – «между грёзой и явью». В нём даже чужие – такие как Умбра, люди земли – могут видеть нити, если Узор им позволит.

– Киа ора, Каллима.

Она окликает хозяйку. Приветствие на языке та-мери звучит как пожелание жизни.

– Киа эне, Беглянка.

Та показывается из-за занавески, расшитой изумрудной нитью, жестом приглашая гостью войти. На губах застыло подобие улыбки, но в глазах, подведённых сурьмой, прячется недоброе. Не угроза, а тревога.

– Мне передали послание. – Умбра достаёт из кармана Чумного. – Я помню: колода должна быть целой.

Каллима хмурит брови и отмахивается.

– Уже нет. Я надеялась, что ты придёшь, но не поэтому.

– А почему? Объясни, что мне делать, если не бояться. Если карта не про болезнь, про что тогда?

– Болезнь может коснуться тела, а может – души. С телом я могу помочь. – Она двигается по комнате стремительно, вскрывает ящики из тёмного дерева, вытряхивает предметы из бархатных мешочков. – Возьми. Это нюхательная соль с острова Белого Камня. – Каллима протягивает флакон с сыпучим содержимым, а следом ещё один, с вязкой жидкостью, похожей на дёготь. – Здесь настойка: выжигает заразу, выгоняет из тела всё злое. И оберег – Слово на нём крепкое, земля не позовёт того, кто носит.

Костяная подвеска на тонком шнурке по форме напоминает ноготь. В другое время она бы спросила, чей он – поговорила с гадалкой о многом, – но резкость Каллимы, её порывистость и спешка передаются гостье. Время не ждёт: она должна вернуться к Скату.

– Слышишь, что творится снаружи? Безумие какое-то. – Умбра не успевает понять, что именно оказывается у неё в руках. За окнами раздаётся шум: грохот, чей-то протяжный крик, – но из-за плотных штор ничего не видно.

– Люди всегда люди. Та-эрдан, они становятся слугами гнева в тёмный час. Мысли тоже заразны. Не бойся смерти, бойся идей.

– Тебе тоже страшно, те-ваку?

Каллима оборачивается, когда Умбра обращается к ней как к видящей.

– Да, Беглянка. Страшно. Детлар не успел. Я не успела. Теперь всё рухнет. Посыплется.

– Погоди… Детлар? Судья Гэлин, ты про него?

– Уже слышала? – хозяйка горько усмехается. – На каждом шагу об этом треплют.

Каллима замирает в круге света: зажжённые на столе свечи рассеивают полумрак, но углы съедают тени. Её кожа кажется не смуглой, а землисто-серой. Глаза будто ввалились, потеряли блеск, на лбу появились морщины, которых Умбра раньше не замечала. Перед ней не красавица, которой все завидовали, – лишь оболочка от неё.

– Ты больна?

– Я нет. А он был. Я сумела бы его спасти, Беглянка, понимаешь? Сумела! – Во взгляде гадалки мелькает что-то дикое. – Остальным не помочь, а ему могла. Но он не пришёл… И мне запретил. Его Слово – приказ. Всегда им было. Для всех в этом городе, – слова падают, как сухой горох, катятся по полу, исчезают под занавеской. Тень Каллимы пляшет на стене. Хозяйка не шевелится.

– Эула сказала, что судью убили… в собственном доме. За что?

– Не «за что», а для чего. В здоровом сердце истина. В чёрном сердце зреет яд. Что одному яд, другому – лекарство. Нити тянутся, узлы множатся. Острый нож наточен, скоро все перережет. – Она смотрит мимо Умбры, а губы продолжают шевелиться. Взгляд пустой, стеклянный, хуже, чем у Эулы, – вот что по-настоящему страшно.

– Ты не одна… – она запинается, подбирая слова, – не оставайся тут. Хочешь, пойдём со мной?

Умбра не решает сама: Братство должно проголосовать, – но бросить давнюю подругу вот так, когда ей нужна помощь…

– Уходи, Беглянка. Тебе пора. – Очнувшись, Каллима отталкивает её от себя. – У тебя есть платок? На лицо повяжи. И никого не касайся по дороге. Иди!

– Что с тобой будет?

– Кан-га.

Дыхание перехватывает. От единственного слова, произнесённого как приговор, по коже идёт мороз. Проклятие, которым Каллима пугала двух осинок, – то, что настигает после смерти за попытку изменить судьбу.

– Лишний узел, – поясняет гадалка мёртвым голосом. – Я пыталась спасти его. Взяла силы взаймы – у хозяйки дома. Той, что жила здесь до меня. Время платить долг.

Умбра отступает назад.

Тень на стене расползается чернильным пятном – не плоским, осязаемым. Клубящаяся тьма обнимает Каллиму сзади, ложась на плечи беззвездной шалью.

Умбра смотрит как заворожённая, не в силах перешагнуть порог и выбежать вон. Да, снаружи страшно, но там люди, живые!..

А внутри – скованная.

Улыбается ртом Каллимы, прежде чем зайтись не то смехом, не то кашлем. Выплёвывает зубы, и те разлетаются по полу, как недавно слова. Красивое лицо – самое прекрасное из тех, что видела Умбра, – превращается в посмертную маску. Кожа лопается, обнажая белую кость; ногти царапают шею, и кровь, повсюду кровь, а свечи гаснут одна за другой…

Дверь хлопает за спиной. Визжат петли.

Умбра летит, не разбирая дороги.

Стены, стены, трубы, люки, заколоченные двери, знаки на стенах, круги и линии, белая краска… Клиф смеётся над ней, подбрасывая тупики. Бьёт набат. Какой по счёту?

Над крышами растекается звон. Дорога к Девятому мосту кажется бесконечной.

«Остальным не помочь…»

Кровь стучит в висках словами Каллимы.

И снова площадь – Умбра огибает её, бросая на фонтан быстрый взгляд. Отблески пламени колышутся на воде: белый фрегат в основании колонны плывёт по алому зареву.

Время растягивается. Воздух, наполненный дымом, густеет. Каждый шаг даётся сложнее, чем предыдущий, словно Умбра идёт – или плывёт, подобно своей хищной тёзке – сквозь воду, захлёбываясь в криках толпы. Протестующих рабочих разгоняют дубинками, но их становится больше. У начала Кожевенной улицы возводят баррикады. С другой стороны, минуя заслон, летят склянки с зажигательной смесью.

Умбра ныряет направо, к мосту, оставляя за спиной фрегат – незыблемый и вечный. За это Эула его и полюбила. Но, скорее, не сам фонтан, а легенду о мастере Манаре.

По слухам, зодчий, построивший в Ласере – просвещённой столице доминиона – Лестничные храмы и знаменитые дворцовые сады, посетил Клиф на закате лет и был огорчён его безыскусностью: серые лабиринты улиц, разновеликие дома и суровый лик Удела не оставляли места для красоты. Клиф был создан таким: чудовище, лишённое света и грации. Вырубленное в скалах и связанное цепями. Что хорошего могло вырасти на его спине?..

И всё-таки Манар распорядился возвести рассветные башни, а перед их фасадами – фонтаны на площадях Внутреннего города. Скульптуру для одного из них он изготовил лично, используя только светлый камень и вложив особый смысл в своё творение. Хотел приблизить город к Ласере: яркой, многолюдной, празднично-живой – раю среди Окраинных островов…

Верхушка фрегата так и не была завершена. Грот-мачта и парус остались невидимы – призрачное эхо из былых времён. Мастер Манар умер здесь, так и не вернувшись домой. Упал с приставной лестницы, сломал позвоночник. Говорят, он прожил ещё несколько часов, глядя, как день тонет в чаше фонтана, а его дети и внуки прокляли Клиф.

Разрубленная нить, как сказала бы Каллима. Весь город держался на клочках и обрывках.

Узлы ненадёжны. Потянешь – развяжутся.

…Умбра чудом уворачивается, избегая прикосновений. Натыкается на женщину с грудным ребёнком – кажется, та плачет. Но чем помочь, чем она может?..

Краем мысли успевает понять: пожалеет. Но всё равно протягивает флакон с лечебной солью. И кому? Незнакомке на улице.

– Возьмите. Спрячьтесь в доме, его спрячьте!

Женщина смотрит непонимающе – пустой рыбий взгляд, – на пальцы сжимаются.

Умбра вовремя отдёргивает свои.

Младенец заходится криком.

Больше она ничем не поможет. Каждый сам за себя. Ей нужно домой – к своим. Лишь бы Ската не потерять в суматохе…

Впереди показывается арка Восьмого моста, и Умбра бежит со всех ног, не замечая людей, грубых окриков, скрежета цепей и щелчка затвора.

Она бежит и понимает, что опоздала. Мост разведён. Ворота закрыты.

Но остановиться Умбра не может. На миг ей кажется, что лицо Ската мелькает среди толпы по ту сторону канала. Упрямая сила в груди – то ли гнев, то ли надежда – толкает вперёд. Ещё немного, быстрее! А потом…

Раздаётся выстрел.